Самая яркая из всех вёсен

Я проспала почти до полудня. Быть может, причиной тому был дождь, начавшийся ещё вечером: в такую погоду мне всегда сложно проснуться вовремя, хочется спать и спать. А может, дело было в разрешившемся эмоциональном напряжении последних дней. Мои нервы слишком часто были на пределе, а вчера я несколько раз подбиралась опасно близко к пику, за которым неизбежно следует срыв. Всё ещё не в силах покинуть постель, я просто лежала, наслаждаясь этой внезапной, колкой лёгкостью в теле и в мыслях. Вчерашняя встреча с Со Мун Джо и сами её странные, полумистические обстоятельства, произвели на меня впечатление. Память, как это бывает при эмоциональных потрясениях, немного подтёрла острые углы, убавляя резкость в воспоминаниях. Но, на удивление, я предельно отчётливо помнила ощущения от прикосновений. Здесь и сейчас я мысленно проживала эти моменты снова и снова, чувствуя, как внутри всё переворачивается, обрываясь. Мне, определённо, нечего было стыдиться. Но мысли о том, что я поддалась порыву, так бесцеремонно касаясь его лица, о том, как он посмотрел на меня, и как быстро закрыл глаза, сосредотачиваясь на самом ощущении от касания, будоражили меня снова и снова. Я увидела его, я касалась его… И он говорил со мной. «Дай, хоть посмотрю на тебя, сестрица…» «А ты? Ты насмотрелась?..» «В любое другое время и в любом другом месте я к твоим услугам…» «Если я вцеплюсь, то уже не отстану» Я отчётливо помнила запах его мокрых волос, гладкость его щеки и холод ладони под моими пальцами… Казалось, всё это было куда важнее обстоятельств, при которых мне достались эти сокровища. Поднося ладони к лицу, я будто пыталась вновь почувствовать этот запах. Улица, влажность весеннего дождя, дымный шлейф сигарет, мужской одеколон с узнаваемой шанелевской базой — это был одурительный, приятный моему взбодрённому нервами обонянию, микс. Но дело было не в его компонентах. Было что-то ещё, что с трудом определялось словами. Что-то невероятно волнующее, хотя и слишком знакомое. Связанное с самим Со Мун Джо. Что-то его собственное. Прямо сейчас в мою блаженно расслабленную голову пришла простая мысль о том, что он пах так всегда. Даже в день нашей первой, наверное, осознанной встречи — в «Весне», кажется, тысячу вёсен назад… Он понравился мне сразу, с первого взгляда. И я крутила его имя во рту, как маленький леденец — Мун Джо, Мун Джо, — чтобы не забыть. Я смотрела на него украдкой: мальчишки в моём детстве были, скорее, источником неприятностей, а иногда и вполне себе тумаков. Мне случалось получить на орехи за одно только детское любопытство. Со Мун Джо не носился, не придумывал дурацких развлечений с участием пленённых насекомых или запуганных младших детей. Он всегда был занят чем-то другим. Он и сам был другим. Я была новенькой девочкой, попавшей в «Весну» из другого приюта. У меня не было друзей — только этот мальчик, на которого мне нравилось смотреть, будто он — садовая скульптура. А он взял и подарил мне свои фломастеры — целый набор из полусотни, хотя и не новый. Что я смыслила в этом тогда? Понимала ли ценность этого подарка? С другой стороны, знал ли он, что куда важнее для меня было его внимание. Это меньше всего напоминало попытку задобрить или подружиться. Но с тех пор я постоянно ловила на себе его серьёзный тёмный взгляд. В тот день он сидел у окна совершенно один и сосредоточенно чертил цветные полосы на белом листе. Фиолетовая догоняла синюю, синяя упиралась в голубую, голубая — в зелёную, зелёная линяла до жёлтой и обе они стремились к оранжевой. Ещё немного — и у него получилась бы радуга, — и это он ещё до полутонов не добрался… Спадающая на глаза чёлка была чем-то вроде завесы, отсекающей его от любопытного мира — сиди, рисуй, ни о чём не думай. От всего мира, но не от меня, решившейся-таки к нему подойти. У меня тоже было настроение для рисования, но я управлялась с простой авторучкой с чёрными чернилами. Уже потом, став взрослой, я не без помощи мозговеда вынула из пыльного чулана памяти воспоминания об этих рисунках — жирно заштрихованных монстрах и неуклюжих попытках воспроизвести сцену убийства матери отцом, увиденную мной едва ли не в позднем младенчестве. Тогда мои рисунки казались мне вполне нормальными. — Дашь мне красный? Мне нужно нарисовать кровь, а у меня есть только это, — я помахала в воздухе своей авторучкой. Мун Джо просто посмотрел на меня поверх своей незаконченной радуги. — Всего на минутку. Пожалуйста! Вздохнув, он провёл красную линию, а потом аккуратно закрыл колпачок фломастера, заталкивая его обратно в коробку. Вздохнула и я. — Ну, пожалуйста… — повторила я тихонько, склоняя голову на бок и прижимая сомкнутые ладошки к щеке в каком-то по-детски умильном жесте. Господи, сколько же мне было? Четыре? Пожалуй, пять. Значит, ему тогда исполнилось семь. — Знаешь, что… — он колебался пару мгновений, будто раздумывая. Сейчас, как взрослая, я уже понимала, что тогда он едва ли не впервые столкнулся с тем удивительным чувством собственной значимости, призрачной власти дарителя над тем, кому он делает подношение. А тогда я просто видела, что ему нравится принятое решение. — Бери весь набор, Соль Чжу. Насовсем. Пододвинув коробку с фломастерами на край стола, Мун Джо посмотрел на меня ещё раз. И я была готова услышать что-то вроде: «только не приставай ко мне больше», но он просто смотрел. А потом улыбнулся, будто давая мне понять, что не передумает. Вместо того, чтобы просто принять щедрый подарок и отправиться-таки расписывать красным свою кровавую драму, я привстала на цыпочки, чтобы неуклюже обнять его за шею. — Спасибо, братик. Хочешь, мы будем рисовать вместе? Здесь и сейчас я могла поклясться, что его волосы в тот день пахли так же точно, как и вчера. Где-то на изнанке моего сознания и впрямь играла разрывающая сердце в клочья песня из дорамы «Токкэби» в исполнении Эйли. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно: вчера я была, словно Ким Шин, вернувшийся из небытия, обнимающий свою ничего не понимающую Ын Так. Мысленно возвращаясь к этой идее снова и снова, я обмирала — от счастья и от мучительной жалости к себе. Могло случиться так, что Мун Джо так же точно «не вспомнит» меня. Что, если он давно выбросил меня из своего сердца? Если та, давняя обида дала ростки и теперь он ненавидит меня за причинённую тогда боль? Что рассказала ему Бок Сун о причинах моего исчезновения? И рассказала ли хоть что-то? Уж она-то умела прикинуться невинной овечкой, выдавая ложь за правду, приправляя её собственными фантазиями. Любит ли меня мой возлюбленный? И как жить, если он меня разлюбил… Но как он смотрел на меня… Мне казалось, что в его огромных чёрных зрачках я смогу увидеть своё заворожённое отражение — всего-то стоит приблизиться на расстояние поцелуя. Не закрой он глаза, не сдай я назад с присущей мне великосветской вежливостью — не спрячься мы оба за нашими социальными масками, — наши исстрадавшиеся души столкнули бы нас лбами, а потом и губами. Мне не хотелось вставать. Я могла бы до самого вечера сладко вздрагивать, рефлексируя, захлёбываясь во вчерашних и более ранних воспоминаниях, точно в бурных водах реки. До исступления изводя себя одним только вопросом о том, кто я теперь для Со Мун Джо. Но я помнила, что нужно позвонить Чхве Дун Хёну, у которого, как я поняла, был ещё один кусочек этого пазла. *** Адвокат Чхве предложил пообедать вместе, а это означало разговор: мы не виделись несколько месяцев, общаясь исключительно по телефону. Что ж, пообедать в ресторане было куда приятнее, чем встречаться в его пафосном офисе в Юксам-билдинг. В конце-концов, это частный вопрос, с которым можно разобраться без участия его вездесущих ассистентов. Хотя, о чём я? Наверняка, именно они бронируют для него столики на случай подобных встреч, а то и достают Луну с неба, если она понадобится неугомонному господину Чхве. Мин Иль Ён был больше, чем просто клиент — он приходился Дун Хёну сводным братом. Поэтому все дела, которые вёл господин Чхве, включая теперь и мои собственные, о которых мне было даже как-то странно думать, носили статус семейных. Так что и предстоящий обед был чем-то, вроде семейной встречи. Я понятия не имела, что именно передаст мне Дун Хён, не знала, чего ожидать и к чему готовиться. Он обещал прислать за мной машину где-то через час: время, чтобы мне собраться, уже начало тикать. Разбирая перед зеркалом немного влажные, так и не высохшие полностью за ночь, пряди волос, я думала отнюдь не о предстоящей встрече. В моей голове крутилась всё та же бесконечно грустная песня, под которую будто бы проявлялись полустёртые слайды памяти — обрывки, осколки… Всё то, что мне пришлось замести под ковёр моего подсознания. Исцарапанные руки маленького Мун Джо, приносившего мне ракушки или поправляющего мой рисунок. Узкие ладони подростка Мун Джо, учившего меня лепить снежки и аккуратно резать мясо. Тонкие пальцы Мун Джо-юноши, смывающие запёкшуюся кровь с моих волос… Когда это было? Было ли это во сне или наяву? Мне хотелось плакать и улыбаться, как и вчера. И в этом смурном настроении предстояло отправиться на встречу. Понимая, что есть я буду не больше колибри, я бездумно вынула из шкафа первое попавшееся платье — какую-то безликую трикотажную тубу от Юникло, в которую можно было уютно закутаться от середины голени до самого подбородка. На фоне бордовой ткани моя бледность выглядела почти романтично, будто призрак решил прогуляться под цветущими вишнями. Привычно потянувшись за вишнёвой помадой, я изобразила намёк на губы, чтобы отвлечь внимание от своих беспокойных, лихорадочно блестящих глаз. Спустя, примерно, сорок минут Дун Хён брал из моих рук бежевый кокон пальто — ещё один слой моей уютной защиты. Пока он пристраивал нашу верхнюю одежду в гардероб и спрашивал у администратора, как пройти к оставленному для него столику, я отошла к зеркалу, чтобы заколоть волосы деревянной шпилькой. И почти сразу почувствовала на себе чей-то взгляд: обернувшись, я не увидела никого, кроме стоящего ко мне спиной адвоката, и администратора, которая то ли увлечённо расписывала ему маршрут по залу, то ли замысловато флиртовала. Во всяком случае, её поза невольно выдавала её расположение к этому мужчине. Что ж, Дун Хён в свои сорок пять — вполне завидная партия. Холост, богат, весьма недурён собой — высокий, стройный, с тщательно замаскированной ранней сединой и приятным цветом лица. Мало кто знает, что он давно и патологически влюблён в свою работу. Помнится, Мин Иль Ён называл это врождённой склонностью к сутяжничеству, направленной в конструктивное русло. Обществу женщин Дун Хён предпочитал компанию себе подобных юристов средних лет. Затяжной роман с юриспруденцией он разбавлял визитами в весьма специфичные злачные заведения Итхэвона и Чонно. Возможно, всё в той же компании себе подобных… Не удивительно, что эта, безусловно, привлекательная женщина напрасно старалась привлечь его внимание. — Как твои дела, Соль Чжу? — первым делом поинтересовался Дун Хён, едва официант повернулся к нам спиной. — Как ты со всем справляешься? Устала? Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Ну, конечно, ты устала, — продолжил он. — Эх, Иль Ён… Ну, на кого ты нас, спрашивается, оставил? Как же светские рауты, приёмы и вся та суета, которую ты наводил, чтобы твоя очаровательная супруга могла блистать? Дивные посиделки и постоялки с литераторами, актёрами и журналистами! Национальная музыка или джаз, запах свежей полиграфии и респектабельной пенсии… — Меня уже мутит, не продолжай. Половина из перечисленных — ровесники Ли Мён Бака, а вторая половина — эксцентричные юнцы в поисках необычных форм и места, где можно без проблем снюхать пару дорожек, — отмахнулась я, понимая, что именно этот контингент максимально привлекателен для моего визави. Адвокат усмехнулся, так же точно понимая правдивость и, одновременно, двусмысленность сказанного. — Знаешь, я все эти рауты, особенно, окололитературные, ненавидела. И быть аксессуаром ненавидела тоже, когда тебе дают пригласительный, а потом рассказывают, что надеть, чтобы вписаться в тамошний унылый пейзаж. Дун Хён, я много раз бродила среди этого бомонда, как среди деревьев. И ладно бы, если бы на меня просто не обращали внимания… — Ну твой-то самшит в этом недружелюбном лесу отбрасывал самую густую тень, Соль Чжу. И у вас в этом антураже был вполне себе гармоничный симбиоз. — Симбиоз? Он решал свои задачи, делал дела, а на меня просто пялились, или пялились, задавая дежурные вопросы. В общем и целом, я была ему бесполезна, Дун Хён. Молодая коза в заповеднике беззубых тигров, не более. — Красивая женщина не может быть абсолютно бесполезна там, где собирается множество мужчин. Прекрасная спутница демонстрирует вкус к жизни. Мин Иль Ён гордится тобой, — сказал он и тут же осёкся, цокая языком. — Гордился… И хвастался, конечно же. «Мог ли я не гордиться тобой, Птичка моя? Мог ли я держать тебя в клетке, даже если знал, что ты — моё единственное сокровище?» Аджосси… — Скучаешь по нему? — зашла я с козырей, чтобы прекратить его ностальгические воспоминания. И, быть может, позволить Дун Хёну и самому выговориться. Так, по-семейному. Он кивнул, отводя глаза. — Не могу отделаться от мысли, что смалодушничал. Не приехал, когда ему стало совсем худо. — О, поверь мне… Хорошо, что ты помнишь его таким, каким он был, а не стал. В умирании нет ничего романтичного. Сперва его грызла боль, а потом ей вырвали зубы, но было уже поздно. И он просто плыл по волнам своей памяти, пока его сердце не остановилось между капель. Он вспоминал тебя, Дун Хён. И даже тогда ты был его любимый младший брат, так что не думай об этом. Божества смилостивились над нами: нам принесли заказ, и мы оба смогли помолчать, просто впитывая услышанное друг от друга. — Он просил меня позаботиться о тебе, Соль Чжу, — сказал Дун Хён. — И ещё кое-что… — Что, прямо, просил? — поинтересовалась я, склоняясь над своей порцией салата, к которой господин Чхве заказал мне говядины, несмотря на мои возражения. — Прямее некуда. Сказал, что его Птичка ничего не смыслит в активах, и что я должен спасти её от разорения, если что. Так что, имей в виду. Любимый младший брат твоего мужа всегда готов помочь. — Это правда, и это так похоже на Иль Ёна… Спасибо, что ты по-прежнему занимаешься семейными делами, — я изобразила подобие поклона. И я действительно была ему благодарна. — Потому что мы по-прежнему семья, правда? Ты ведь тоже по нему скучаешь, Соль Чжу. А теперь ешь, потому что говорить о делах на голодный желудок — привычка скверная. Мой аппетит будто проснулся, но я всё не могла отделаться от чувства, что на меня кто-то по-прежнему смотрит. Будто вчерашняя встреча обнажила чувствительную часть моей личности, сделав меня особенно уязвимой. Орудуя палочками, я посматривала по сторонам, словно пытаясь обнаружить источник моего беспокойства. Гостей было немного, и почти все они были заняты едой или беседой. Так или иначе, я продолжала вертеться, как кукушонок в гнезде, попутно отвечая на вопросы Дун Хёна, которого интересовала моя новая жизнь в Сеуле. Живу в отеле. Пока так. Да, пришлю координаты в сообщении. Нет, не хочу въезжать в квартиру, и продавать её тоже не хочу. Гладко ли прошло с Ча Сон Рёлем? Да, вполне. Он сделал свою работу, странно, что не стал брать вторую часть оплаты. Нашёл ли он что-то особенное? Нет, ничего такого. Да, вполне возможно, что поэтому он и усовестился… — Собственно, вот что, — резюмировал адвокат, вынимая небольшой пакет из плотного пергамента и письмо в конверте. — Если детектив Ча сделал то, что должен был сделать, то теперь моя очередь действовать. Иль Ён оставил это для тебя. Когда ты позвонила, я вынул пакет из сейфа. Надеюсь, что успел вовремя. На конверте рукой моего покойного мужа было написано: «Моей жене, Ким Соль Чжу». — Можно, я прочту это в твоём присутствии? — Как тебе будет угодно. Дрожащими руками я вскрыла конверт и вынула исписанный от руки листок, выдохнув почти что разочарованно — так мало! Такой короткий привет от аджосси… «Ким Соль Чжу! Если ты читаешь это, значит, я уже умер. А ещё это значит, что детектив Ча отыскал человека, которого ты любишь. И всегда любила, я знаю. Не кори себя, Птичка моя. Твой старый скучный Иль Ён получил от тебя достаточно любви — в том её виде, в котором, несомненно, заслуживал. Я прожил не самую плохую жизнь, и лучшее, что в ней было — это ты. Девочка моя, мне казалось, я вернул тебе веру в людей. Так поверь мне ещё раз. Тот пакет, что передаст тебе Дун Хён, отдай своему Со Мун Джо. Желательно, не вскрывая. Я не могу тебе ничего запретить, особенно, теперь. Но сделай это ради своего уже мёртвого аджосси — просто отдай, желательно, при первой же вашей встрече. Это послание от мертвеца, как минимум, избавит тебя от необходимости вспоминать то, о чём ты много лет пыталась забыть — и кое-что, смею надеяться, действительно стёрлось из твоей памяти. Как максимум — сохранит тебе жизнь, если старая змея Ом Бок Сун ещё не пережила свой яд. Я слишком долго был романтическим эгоистом, будучи не в силах оторваться от тебя. Прости мне мою слабость. Это — последнее, что я могу сделать для твоего счастья. Как видишь, даже мёртвый Иль Ён на что-то годится. Я никогда не говорил тебе, но твой свет однажды спас меня. Прошу тебя, сияй! Люблю тебя, вопреки всему. Навсегда» В носу защипало, и я даже не пыталась сдерживать слёзы — просто старалась не зарыдать в голос посреди ресторана. Дун Хён протянул мне платок, который я молча взяла, прикладывая попеременно к щекам и надеясь не очень-то испачкать его в драматичных потёках туши. — Мой старший брат очень тебя любил, Соль Чжу. Признаться, я даже не знал, что он на что-то такое способен, — сказал адвокат Чхве. — И я был поражён твоей стойкостью, когда с ним случилась эта беда. Ты сильнее, чем кажешься. Может, в активах ты и не смыслишь, но ты была с ним там, где я сам не смог бы… — Это был мой долг, а не твой, Дун Хён. И это был мой аджосси… Я чувствовала себя счастливой и несчастной одновременно. Так, словно тёплый весенний ветер расправил мои крылья, но моё разбитое сердце по-прежнему истекало кровью. Впереди была неизвестность, и мои старые страхи, казалось, вернулись ко мне. Мой смартфон, лежащий рядом с тарелкой, завибрировал, принимая сообщение. Оно было коротким, и я прочла его прямо на заблокированном экране. «Твои забытые братья действительно о тебе не забыли, сестрица. Но, пожалуйста, не зови братцем того, кого считаешь возлюбленным — это, чёрт возьми, оскорбительно» Телефонный номер отправителя в моём списке контактов не значился. Вскинувшись, я в очередной раз осмотрела зал. И на этот раз мельком увидела мужчину, который уже расплачивался — отсчитывал наличные, — в дальнем углу, ближе ко входу. Как нарочно, подоспевший за своими потенциальными чаевыми официант перекрыл мне обзор. Когда он отошёл, кланяясь, я смогла, наконец, рассмотреть наполовину прикрытое длинной чёлкой лицо. Даже с этого расстояния я узнала эти яркие губы. И ощущение этого взгляда — цепкого, считывающего. Пристального, будто ты под прицелом. Будто маленькая букашка ползёт по твоей щеке, щекотно цепляясь крючковатыми лапками. Будто кто-то кладёт пальцы на затылок, запуская обратный ток ледяных мурашек вниз вдоль позвоночника и обволакивающее тепло узнавания. Это был Со Мун Джо. Я понятия не имела, откуда он взялся, было ли это совпадением во времени и пространстве. Но я не сомневалась в том, что это он. На мгновение наши взгляды встретились, и он чуть улыбнулся, прежде чем исчезнуть из поля моего зрения. Будто давая мне понять, что не передумает…