Пасьянс

Возможно это побочный эффект новых препаратов, но стоит мне сесть за эту тетрадь, как мысли тут же покидают голову. Доктор Мун утверждает, что ведение дневника помогает навести порядок в подсознании, но это бессмыслица. Разве клочок бумаги способен излечить разум? А душу? С какой стороны не глянь — ересь, не более. Все-таки, эта идея пришлась бы тебе по душе. Я прав? У тебя со школы подвешен язык, и в писательских навыках я проигрываю. На спор, ты бы подшутил и добавил: «Не лезь, Тэхён, это не твоё». К несчастью, тебе это никогда не прочесть и бессмысленные строки канут в лету. Проехали. По какой-то причине я все еще держу шариковую ручку в руке. Лучше бы ты сдох, Тэхён. Такое я услышал сегодня вечером от Намджуна. Я не уверен, был ли то он или очередной мираж моего больного сознания. Смогу ли я когда-то различать, что реально, а что вымысел? Звучит крайне безнадежно, но мне кажется нет. Ощущение, что надежда покинула меня давно. От нее остался лишь отголосок. Он все затихает и затихает. Я рисую по совету доктора. Якобы занятия рук помогают освободить голову. Такими темпами я давно бы излечился от дрочки на мужское порно. Смотреть на него тошно. И не потому, что я представляю твое лицо. Его и рисую. Рисую не я. Кисть, словно сама производит действия, отдельно от разума. Не уверен, что мои разум и тело могут быть синхронными вовсе. Может у них вражда? Долгая и мучительная, в которой я — загруженное минами поле бое. Звучит дико, но я предпочту углубиться в эту тему. Может быть позже. Намджун отправил мою картину на выставку художников молодого поколения. Утверждает: «Все должны увидеть твой талант». Жаль, что на бумагу нельзя передать этот грозный, указательный тон. Хм, ладно. Очевидно, что сам я бы никогда не отдал свои работы в такое место. Не потому что считаю их недостаточно хорошими. А потому что весь этот фарс на публику — не для меня. Через чур много глаз. Они ни к чему. Доктор Мун говорит, что мне легчает. Я киваю. Никогда ей не скажу, но она не права. Медикаменты — пустая трата денег и времени. Не уверен, что в мире вовсе найдется лекарство для меня. Таких не существует. Может лучше быть подальше от дома. В нём стало через чур много теней. Они все смотрят, смотрят, смотрят. Подкрадываются ближе и шепчут в один размытый голос: ч у д о в и щ е. Я их не боюсь. Приступаю к очередному холсту. — Ты знал? Чонгук трет лицо руками. На часах разгар ночи, но он не сомкнул глаз. Парень разворачивается и смотрит на кровать. Брюнет, он же бывший работник Макдональдса, оккупировал спальное место и в позе звездочки познавал блаженство. Глаза прикрыты, а полуоткрытый рот втягивал в себя прохладный воздух, что пропитан эффективным увлажнителем воздуха. Вряд ли Мину когда-либо удавалось бывать в дорогих отелях. Эта мысль огорчает, но то, как паренёк сладко дремлет, вызывает в Чонгуке какую-то детскую радость. Это меньшее, что он может сделать для друга. — О чем? — Неразборчиво бубнит Юнги в ответ. — О том, что Тэхён болен? Лежащий выдал что-то полушепотом, но Чон не понял. Он пододвигается к письменному столу и пристально глядит на написанные Тэхёном строки. Голова совсем плывет, да и ноги затекли сидеть в одном положении. Чонгук поднимается с места быстрее, чем стоило бы и мгновенно теряет равновесие. Благо дверной косяк послужил опорой для вымотанного. Весь мир готов подождать, пока Чонгук отдохнет. Он ведь заслужил. Сделал все, что было в его силах. И если парень приляжет на пару часов, то катастрофе не быть. Все обойдется. Он аккуратно пристраивается на свободную сторону кровати и скручивается в маленький клубочек. Словно так кошмары его не настигнут. Юнги, что уж там, храпел во всю, крепко обнимая мягкую подушку. Это не помешало Чону провалиться в глубокий сон. Кошмары стороной не обошли. Ему снился дом, Тэхён и пожар, где они оба сгорели заживо. Нашел старый отцовский пейджер на чердаке. Забавно знать, что людям было достаточно пары цифр, чтобы понять друг друга. Если бы в жизни все было так же, нам бы жилось проще? Счастливее? Один. Четыре. Три. Три нажатия и ты говоришь о самом сокровенном. Вот так просто. Однако мои входящие остаются пустыми. Интересно, твои тоже? Сколько тебе нужно времени, чтобы двигаться дальше и забыть меня? Месяц? Полгода? Год? Эти мысли приводят меня к тоске. Потому что я тебя не забуду, Чонгук. Каждый день твой силуэт приходит ко мне. Размытый, временем измотанный. Но то не ты. И никогда им не будешь. Не уверен, как долго я смогу смотреть. Прошу, уходи. Сегодня я посетил галерею, но Намджун оставил меня наедине с живописью, ссылаясь на срочное дело. Я все еще не уверен, пришел ли я сюда с ним или с плодом своего воображения. Я снова их не различаю. По случайности я познакомился с весьма интеллигентным мужчиной. Он так долго разглядывал картину, что я в серьез подумал, не уснул ли он стоя. На деле, он оказался ценителем и интересным собеседником, даже если наши с ним позиции различны. Председатель Пак меня зацепил. Из него искусный рассказчик, как из меня слушатель. Он говорит. О службе в военном флоте, о сыновьях, работе и даже космос затронул. В воскресенье мы посетили церковь. Не знаю, зачем я вообще пошел на это. Может потому, что хотел поддержать интересы председателя Пака? Неважно. Его это не смущает. Он убежден, цитирую: «В минуту отчаянья даже атеист падает к молитвам». Не я. Бог, вдруг он есть, давно отвернулся от меня. Сколько бы молитв я не оставлял в надежде на спасение, он не приходил, не слышал. Он сам заставил поверить в его отсутствие. Я не намерен более разбрасываться ненужными словами ни перед кем высшим. Они не придут. Спасай себя сам, Ким Тэхён. Доктор Мун и Намджун пришли к общему мнению — снять меня с таблеток. Словно бы я совсем не имею участия в своей собственной жизни. Мое мнение не учитывается Я согласился нарисовать портрет председателя и сразу пожалел. Надо же было моему языку ляпнуть согласие. Я ведь мог отказаться. Мог же. Невозможно. Я кладу десятый холст к мусорным пакетам. Кисти падают из рук, а цвета красок перемешиваются в голове. Врач и брат ошиблись — мне худо без препаратов. Намджун отказал в просьбе о лекарствах. Словно я наркоман, которому все это не нужно. Словно я могу справиться в одиночку. Словно… Предатель. Теневые худощавые руки обнимают мою спину. Те черные и ледяные. Их становится больше в разы. Один устроился в углу, тихо постукивает костлявой ногой. Второй бегает по комнате, другой водит пальцами по холсту, вырисовывая невидимые линии. И все их темные взгляды на меня. Их шепот все отчетливее слышен в голове. Замолчите. Молчите. Молчите. Беру следующую белую ткань. Акриловой тенью, бегущей по памяти, вечный образ твой — моё проклятье. И будто мои руки способны рисовать лишь тебя. Я перестал слышать себя. Лишь чужие голоса напевают в уши. Напевают страшное. Я устал от них, устал видеть невидимое. Быть может они правы и мне здесь не место. Нигде не. Ничего не выйдет. Ты никогда не простишь мне эту выходку, сочтешь трусом, который не способен бороться за свою жизнь. Не способен, да. Я не жив. В войне между сердцем и разумом подорвали нечто важное, без чего мне никак. Вот бы отыскать это и починить. На то никто не способен и я не переоцениваю. Я был создан, чтобы познать боль и сгореть, подобно костру. Гореть дотла — достать до последней двери своего подсознания, за которыми беспросветный мрак. Бездна, что хранит в себе хрупкое и черное сердце. Я закрою глаза, погружусь в сей омут, соберу все осколки разбитых зеркал там, где страшно и больно, где темень и холод, и найду наконец то, что так долго искал. Покой. — Чонгук! — Молящий вопль Юнги бьет по ушам, от чего Чон мгновенно вскакивает. Холодные капельки пота стекают по вискам, пока парень трет глаза. За окном темень беспросветная, а телефон, что лежит на столе, готов разорваться от вибраций. — Возьми уже трубку, черт побери! — Хнычет Мин. Чонгук прислушивается. Встает теплыми ступнями на прохладный пол и тянет полуживое тело. Сокджин настойчиво продолжает названивать, пока Чон не принимает входящий. Неловко и стыдно. Ничего уж не поделать. — Чонгук… — Облегченный вздох по ту сторону экрана и на сердце теплее. — Ты в порядке? — Да, я… замотался. Мало сказано. Он счел правильным, что Ким не узнает о его пребывании в обезьяннике и разделения спального места с Юнги. Меньше беспокойств, меньше переживаний. — Жду не дождусь, когда ты вернешься, — мурлычет будущий супруг. — Я уже обо всем договорился, мы с тобой поедем в прекрасный новый ресторан и снимем номер в отеле. Хочу встретить тебя как полагается, — Чон чувствует через экран смартфона добрую улыбку парня. Сокджин ведь не глуп и догадался, что у Гука дела идут не совсем гладко. Спасибо ему на том, что не допрашивает. Чонгук не выдержит. — Я встречу тебя в аэропорту. — Сокджин… — голос колеблется, но дело сделано. — Да? — Я не вернусь в Штаты. Тишина повисает с обоих сторон звонка. Лишь одинокое сообщения приходит на гаджет Чона.

«Ваш рейс успешно отменен. Просьба связаться с нами, чтобы уточнить дату перенесения. Всего вам наилучшего, ваш эйрбалтик.»

/три месяца назад./

Город затих под проливным дождем. Сегодня люди попрятались под крыши. Сегодня общепит задерживается и закончит работу позже. Сегодня больше машин на дорогах. Как и сегодня пустует палата под маленьким, серебристым номером — ноль шестьдесят семь. Эта палата посещаема врачами четыре раза за день, но сегодня, как совпало, что у старшей медсестры заболела дочь и та осталась дома, скинув всю работу на новенькую. Девушка трудолюбива и хорошо справляется, но юна и часто идет на поводу у чувств. Увлеченная бурным романом, она раздвигала ноги в кабинете главврача, пока коридоры пустовали. Завтра она пожалеет о содеянном, как и узнает о сбежавшем пациенте. Больница не является тюрьмой и насильно никого не держит, но белые стены душат, поэтому молодой юноша спешил по узким улочкам. От истощения ломило икры, а туловище прожигали свежие раны, но то казалось пустяком, когда он переступал через последующую лужу. Куда он направляется и от кого бежит — никому нет дела. Однако, пока ноги идут, а глаза видят, он продолжит бежать в поисках спасения. Огромные ворота встречают раненого. Пять цифр на экране и механизм поддается. Он выучил код наизусть. Стоит переступить порог, как тело теряет свои силы, как и молодой равновесие. В глазах все мутнеет, но ноги продолжают идти по узкой, каменной тропе. Осталось еще чуть-чуть. Худощавые руки тянутся к дверному звонку. Ответа нет. Нажимает дважды и опускается колени, которые пробивает током от ледяного бетона. Слышатся шаги и пару тихих щелчков. Хозяин приоткрывает входную дверь и округляет глаза. Тепло из помещения бьет по коже раненого. Не оно ли это — спасение? Он не в силах поднять голову, не в силах пошевелиться. Готов произнести одно лишь имя. Оно служит опорой и доверием. Оно, как маяк выжидает корабля. — Председатель Пак, — парень громко и болезненно дышит. — Спасите меня… Он похож на побитую собаку, что потеряла хозяина. Грязный, мокрый, а взгляд напуганный до смерти. Только вот не различает, стоит ли перед ним спаситель или же само адово исчадие. — Тэ… Тэхён?