Пасьянс

Дворец председателя Пака встречает чуть ли не с распростертыми объятиями, а точнее его прислуга. Чонгук насторожен, а Юнги и вовсе почудилась мысль, что работницы в годах так радуются, потому что этому дому неведомо такое слово, как гости. Парни уже около десяти минут ожидают в до чего роскошной гостиной. Каждая вещичка, будто бы кричит о ценнике с множеством нулей. Вот Юнги-то не может оторвать глаз — то рассматривает мраморные скульптуры непонятной формы, то взгляд падает на застекленные антиквариаты, которые единичны в своем роде. Парню на секунду становится не по себе, что ему позволено сидеть на таком диване бежево-золотого кроя. Дороговизна несусветная, но Мин в полном восторге, пока карие глаза бегают, не зная за что уцепиться, что не скажешь о Чонгуке. Он видел богатства, да такие, что другим и не снились, поэтому может лишь брезгливо фыркать, пока находится в этой безвкусице похожей на цыганский шик. По Чонгуковому мнению рококо давным-давно устарело и эта голубизна, гармонирующая с золотом не то, что радует глаз, от нее рвотные позывы возникают. Чонгук не преувеличивает. Надолго они здесь точно не задержатся. Все-таки нашлось и то, что порадовало — большое окно с видом на домашний сад. В нем все благоухает, а где-то вдалеке неторопливо копошится работница. Красные дикие розы, чуть ли не под два метра в длину. Все в ряд. До чего прекрасны, ранимы и капризны. Недосягаемы, оберегая свои тонкие фигуры шипами. Образ их каждый раз производил новые краски в подсознании. Чонгук спрашивает себя, откуда эта теплая, но остерегающая тяга к данному цветку. Ответа не находит, но удивляется. Все ведь знают, как свои пять пальцев — Чонгук на дух не переносит цветы. Звук приятной музыки из старого проигрывателя прерывает грозный голос со второго этажа. Он скорее похож на рёв дикого зверя, что показывает все свое могущество другим. Беседа, если ее можно так назвать, обрывками доносится до парней. Чонгук вслушивается, а Юнги настороженно вжимается в диван. Страх слегка доминирует, когда находишься не на своей территории. Лишь звонкое «будь благодарен, что я тебя вытащил, щенок» не внушает доверие вовсе. В своих записях Тэхён рассказывал про двух сыновей председателя, но подробности о них, как о личностях, Чонгуку неизвестны. Стук трости о лестницу означал лишь одно — он идет. Почему-то в такой момент инстинкт самосохранения молит бежать, но Чонгук берет себя в руки. Они все-таки не враги друг другу. — Рад приветствовать, не часто у нас встретишь гостей. Растянутая во все зубы улыбка и пару морщинок у уголках губ. Смотря на слегка по-домашнему одетого пухлого мужчину, можно судить об одном — он немыслимо богат. Возможно, это заметно не сразу, но благодаря состоянию он выглядит моложе своих лет. Он садится в роскошное кресло, а взгляд направлен на Чонгука. От того, что тот сияет, слегка тошно. Никогда не знаешь, что в голове у таких. Чонгуку ведь известно наверняка — деньги идут к черной душе в комплекте. Честно признаться, Чон совсем не понимает, что нашел в нем Тэхён, раз сделал своим другом и настолько положительно отзывался. Не уж то медикаменты исказили его подсознание, что парень оказался не способен отличить черное от белого. — Мое имя Чон Чонгук, а это Мин Юнги, — серьёзности ему не занимать. — Мы пришли к вам за помощью. Председатель оказался на первый взгляд спокойным и властным человеком. Однако, Чонгук заметил, как мимолетно дернулась рука у мужчины, стоило произнести имена. Он знает. — Чем могу я вам помочь, юноши? — Мы ищем Ким Тэхёна. Вы ведь знакомы, не так ли? — Хмурится Гук. — Он рассказывал о вас в своих личных записях до того, как пропал. Мужчина отводит взгляд, детально рассматривая одну из картин на стене. Думает лучшую ложь или вспоминает — Чонгук не понимает, но продолжает держать пристальный взор. Власть и деньги его не страшат, а значит и сидящий перед ним человек. — Не хотите ли вы чаю? — Откажусь. — А я бы выпил черный, — встревает Мин, вызывая у председателя лисью улыбку. Он подзывает одну из работниц в черно-белом платье и озвучивает заказ. Себе зеленый и черный для Юнги. — Ким Тэхён, — словно смакует на языке чужое имя. — Прекрасный цветок, который завял до сожаления быстро. Я слышал он сгорел при пожаре. — Нет никаких подтверждений о его смерти, как и тела, к тому же его брат… — Тэхён, — Пак облизывает нижнюю губу и наклоняется слегка вперед, ближе к Чону. — Парень ведь болен был, такие в любом случае долго не живут. Но красив, до чего красив цветок… Чонгук сжимает челюсть. По его мнению, председателю было бы куда лучше без языка, жаль что отрубить его возможности нет. То, с какой интонацией и как отзывается мужчина о Тэхёне немыслимо. Он уже успел пожалеть, что приехал сюда. И ему жаль, чертовски жаль, что кто-то говорит о Киме, как о пустой оболочке из красивого лица. Тэхён ведь настолько глубок, что Чонгук не в силах изучить даже одной маленькой частички. Чона встречает уже привычная темная и холодная комната подсознания. Как давно она успела пригреться — Чонгук не имеет понятия. В этот раз стоит, смотря на цепями обвитую дверь, и тяжело вздыхает. Одна из цепей ломается и падает вниз, эхом отбивая громкий звук от стен. Четыре ключа. Страх неизвестности пропитал с ног до головы, обволакивает каждую кость, но он не шелохнется. В первую очередь, потому что сам себя здесь запер. — Думаю нам нечего здесь делать, — недовольно фыркает Мин, холодном окатив Пака. Чай становится не нужен.

***

Пак Айрон — младший сын председателя, он же отцовское разочарование. Имя, данное при рождении, он стер еще в детдоме, как и воспоминания о старом себе. Они ни к чему. Мальчик в любом случае убежден, что никому не нужен. Он сменил четырех приемных родителей, но все возвращали его обратно — за решетку. Он не возлагал надежд на новые семьи и жил с мыслью, что не сможет больше никому доверять. Чего можно ожидать от мира, когда даже родная мать выкидывает тебя, словно использованный крем для лица. Новым, очевидно, не заменит, но сути не меняет — он стал ненужен. Он рос с этой мыслью до тех пор, пока не попал в руки председателя Пака. Хоть Айрон не разделяет с ним мировоззрение и специфичные увлечения, он живет неплохо. Ни в чем не нуждается, одет с иголочки, ухожен, накормлен. Однако, с характером восемнадцатилетнего явно есть недочеты. К тому же, магнит на неприятности не желает расставаться с юношей. Как, к примеру, вчера — подрался с выпившими в баре и угодил в обезьянник, за что и получил от отца. Непонятно, что болит сильнее — рана на губе или внутри. Понятно, тот злиться на себя и свою неосмотрительность, но от этого не легче. Он хватает с кровати кожаную косуху и незаметно ворует пару блинов с кухни, пока отец о чем-то ликовал с гостями. Айрон запомнил надолго — лезть в отцовские дела, равносильно тому, что рыть себе могилу, а Айрон помирать не планирует еще долго. Ему хватило ненароком подметить, как отец водит в спальню молоденьких парней. Жуть та еще, но не его дело. Жующий пищу богов юноша, выходит в гостиную, чтобы скорее направится к выходу, но взглядом встречает отца. Тот сидит напряженный и если парень не ошибается, до жути злой. Вот теперь в его голове лишь мысль, как слинять быстрее и не попасться на глаза, но то оказывается невозможным. — Твою мать! — Вскрикивает мужчина и швыряет чашку с напитком в стену. Айрон чуть ли не подпрыгивает от неожиданности. Внутри явно что-то сжимается, когда отцовский взгляд падает на него. — Что это за взгляд? — грозный тон, словно вдавливает в стену. — Презираешь старика? — Вовсе… нет. Мужчина медленно поднимается и делает два шага к сыну. Словно скалой нависает над ним и Айрон уверен, что он бы неплохо смотрелся будучи каким-то владыкой ада. — Чимин, — начинает тот. — Найди Чимина и убедись, что тот избавился от тела без следов. — Мгм, — сжатый младший даже и вздохнуть боится под отцовским гневом, о нормальном ответе и речи быть не может. — Иначе, — он сжимает челюсть и хватает сына за ворот. — Я найду и сожгу труп Ким Тэхёна самолично. В комнате воцаряется тишина. Айрон поспешит, но не ради просьбы отца. Ради того, без кого свет не мил и кто является его единственной причиной дышать, жить. Ради брата. Чимина.

***

— В своем несчастье одному я рад, что ты — мой грех и ты — мой вечный ад. — Сонбэ, — миловидный парень ставит два стаканчика с кофе на стол и присаживается напротив. — Цитируете Шекспира? — Полюбилось. Чон Хосок поправляет за ухо отросшие каштановые пряди и вглядывается в бумаги, лежащие перед ним. Он работает психотерапевтом уже три года и впервые попросил отпуск. Голова совсем кипела, а ноги каждую ночь сводит судорога. Бедняга работает совсем без отдыха. Отпуск одобрили, но что уж там, при условии, что врач сможет позаниматься с интерном. Что-то вроде небольшого интервью в придачу с парнем, которые будет ходить хвостиком пару часов в день. Не смертельно, Хосок даже рад. Домой совсем идти не хочется, там стены душат, а друзей у мужчины как-то нет. Остались какие-то контакты коллег с прошлой работы, но то скудно, к тому же Чон не станет никому звонить. Ему и одному вполне комфортно, хоть моментами одиночество прокрадывается, напоминая о том, как обстоят дела. Не дает забыться. Зато теперь у него появился заинтересованный интерн, который трындит без умолку. Хосок любит слушать. Всегда любил. Особенно одного из своих давних учеников. Он много рассказывал. О семье, друзьях, учебе и увлечениях, а Хосок лишь мог удивляться, насколько очаровательным и разносторонним может быть человек. Удивительным. Порой мысли о том, что с ним стало становятся обыденными. Он воображает сценарии, где случайно встречает старого ученика, а тот потом рассказывает обо всем, что случилось за эти годы. Хосок подготовиться к тому, что дня, недели или месяца будет недостаточно, чтобы наслушаться. Он бы предпочел видеть мятную шевелюру и улыбку дьяволенка каждый день, до остатка своих дней. — Где же вы сейчас, Мин Юнги? — полушепотом, но с трепетом сердца.