И это моя награда?!

      Горечь скапливалась в глотке, срываясь с языка самыми бранными междометиями от вида разворачивавшейся перед глазами несправедливости. Глаза щипало от чёрного дыма, пронизанного, как застарелой сыростью лет, так… и вони горящих в пламени человеческих тел. Гул пожара разносился по округе подобно раскатам грома, а отблески его языков виднелись на целые мили. Именно так вершилась «справедливость».       — Они были простыми женщинами, стариками и детьми!!! — Срывая голос, кричал Ицуки, вырываясь из хватки его товарищей по отряду, не дававших ему наделать глупостей. — Это неправильно!       — Они были противниками свободы. Они поддерживали старую власть и несправедливость. — Монотонно отвечал ему рослый лидер повстанческого движения, сверля надменного юношу пустым взглядом, больных и узких зрачков. — Пока мы лили реки крови на войне, они предпочитали гнить, мирясь с новой властью. Так пусть же гниль сгорит. В отличии от дураков вокруг Вердайта, мы знаем как стоит бороться с гнильём.       Этот человек в глазах Кавасуми смотрелся как само воплощение зла. Его точёное лицо, тронутое старостью, высеченное будто из белого мрамора, болезненно переливалось в свете пожара поблизости. Серые глаза с крошечными зрачками-точками заворожённо блистали, отражая погибель и радость от оной. Смоляно-чёрные усы, выходившие из уголков губ и не соединявшиеся под носом, доползали двумя густыми змеями-локонами до его кадыка. Точно такая же коса из родничка украшала его выбритую налысо голову. Его мощные жилистые руки сжимали громадный двуручный меч с зазубренными краями и росписью в виде гончих на охоте. А комплект рыцарских лат с намеренно закрашенными символами прошлой власти говорил о принадлежности к силам повстанцев.       — Вердайт будет свободным! — Он воздел гигантский меч к небу. — Я лидер движения Освобождения, Петрус Мехс, клянусь вам!       — Ураааа!!! — Четыреста его соратников поддержали лидера, также подняв собственное оружие к небу.       Несколько сот воинов были вооружены не бог весть чем, от отличных алебард, до садового инвентаря из четырёхзубых вил и мотыг — настолько разношёрстная была данная армия, если это слово вообще применимо к полубезумному сброду.       — Герой?!       — Остановите его!       — Ну что за ребёнок?!       Ицуки не слушал их. Он не хотел слышать этих людей. Тех, кто творит такое, прикрываясь справедливостью…       Земля уходила из-под ног, а происходящее вокруг было слишком реальным — так бывает, когда не спишь всю ночь, всё вокруг кажется слишком реальным, что даже не верится.       Стояла холодная погода, однако в ночи совсем не было видно звёзд — их затмевало зарево пожара. Этот жар молотом ударил мальчишку в грудь, стоило лишь тому подойти ближе. Но он не чувствовал этого.       Горел обыкновенный амбар для сушки сена для скота на зиму. В него согнали несогласных, а затем… подожгли… Криков не было слышно, только гулкое рычание языков огня, пожиравшего всё, до чего дотягивалась его жадность.       — Ну же! НУ ЖЕ!!! АААА!!!       Наплевав на боль, Ицуки прикладывал все силы, чтобы отворить громадный латунный засов на наружных воротах. Тот раскалился и каждое прикосновение несло неописуемую боль рукам. Кожа скворчала мясом, прикипающим к металлу. Каждое движение пробивало болью до самых костей. Но он не сдавался, казалось, что сама эта боль лучше тех чувств, бушующих сейчас в его груди.       И он сумел отворить проход. Проход прямо в свой собственный и полностью заслуженный ад.       Трясущиеся ладони сцепились шматами кровоточащих и горелых остатков пальцев без ногтей и ровных контуров. Мясо тут же слипалось, стоило сложить фаланги вместе. Но он не чувствовал этого.       Чем ярче горит пламя, тем гуще тьма вокруг него. Этот контраст, эта грань, что отделяет в умах людей их самих от обыкновенного зверья так тонка, остра и притом несовершенна…       Сноп искр ударил изнутри, а ненасытный монстр попробовал своего родителя на вкус, лизнув по подбородку и губам. Кожа тут же отслоилась и запузырилась шариками бледного гноя. Передние зубы нижней челюсти покрошились из-за резкой температуры и затрещали ассиметричными сколами. Милый мальчик-пианист уже точно не услышит в свой адрес похвалы за внешность. Но он не чувствовал этого.       — … ааа… Аааа… АААА!.. АААААА!!!       Опустошающий душу и сердце крик сорвался с его изуродованных губ. Издали его было не различить — то ли вопль женщины, то ли детский истошный визг, может даже звук жёсткого мела по доске или скрежет металла. Он был отвратителен и уродлив. Так срывается горло и рвутся голосовые связки. Но он не чувствовал этого.       Тёмный оранжевый и контрастно-чёрный с бледными рябящими линиями. Стены, пол, потолок, опорные сваи, лестницы на второй полог, куда закидывали тюки сена. Простой антураж, примитивные прямые линии и формы квадратов с редкими треугольниками, да только вот ни одной прямой линии здесь и в помине не было. Контуры плясали, нарастая, убывая, набухая и тая, как сумасшедшие — пламя и тьма разъедали порядок, мерзко изменяя его. Глазам было невыносимо больно смотреть на зарево. Больно и горячо. Но он не чувствовал этого.       Краткое движение.       Ицуки задрал голову, ещё сильнее побледнел. Салатовые глаза сузились до крошечных точек. Глаза — зеркало души. И в самом деле, сейчас душа его была столь же тщедушна и жалка. Одно маленькое крохотное движение приковало к себе его взгляд.       Сотня пляшущих среди тьмы и света линий. Верёвки сотни повешенных женщин, стариков и детей, чьи бездыханные трупы пожирал страшный пожар.       — … — Он не смог закричать.       Ему нечего было сказать этим людям, чьи мёртвые расплавившиеся выгоревшие глазницы немым укором вперились в своего убийцу.       Он почувствовал это. Он всё почувствовал, упав на колени и сцепив сгоревшие руки в замок у своего живота под грудью. Так и не смог закричать, лишь кровь потекла из его рта. Крошечные зрачки были не в силах оторваться от неё.       Тёмная реальность свысока взирала на жалкое ничтожество перед собою.       Ицуки был столь мал перед нею. Перед этой повешенной женщиной, ни чьих черт лица, ни чьих цвета волос или глаз было не различить — всё сгорело и сплавилось в чёрное мясо. Она была матерью, что носила под сердцем дитя… Раздался ещё один краткий толчок внизу её живота, а после всё совсем утихло.       — …       Под взглядом этой матери Ицуки сгинул. Провалился в самое страшное для каждого человека — в чувства вины и гнева на самого себя. В чувства настоящей ничтожности. Он полностью всё это почувствовал, не замечая ничего другого.       — Герой лука!       — Трое, у Вас ужасные ожоги!       — Скорее помогите герою!       Он обернулся к ним. К людям? Пожалуй, что так. Всё-таки и он сам всё ещё человек. Как и та сотня и один нерождённый внутри.       — Г-герой?..       Пустые и крошечные глаза ничтожного человечишки были отвёрнуты от пламени и тьмы. В них виднелась тончайшая и бледная грань, отделявшая людей от животных. Пожалуй, слишком тонкая… прямо как тетива его лука, натянувшаяся в миг и врезавшаяся в обугленное мясо его пальцев, сжимавших стрелу, что сорвалась в тоже мгновение.       …но он не почувствовал этого…              

***

             Парой дней ранее…       Липучая дорожная пыль приставала к штанинам и коже сапог. Спицы колёс ветхой телеги скрипели, наполняя путешествие нудным мотивом. Кончик дуги прекрасного серебряного с золотым лука постукивал о пол на каждой кочке или ямке. В небольшие щели брезентового шатра над телегой светило сонное утреннее солнце, от чего зелёные глаза совсем молодого и красивого юноши щурились, когда лучик света плясал на уголках его священного оружия.       Отряд Ицуки вот как второй день в пути. Позади осталась западная граница Мелромарка, и они двигались на север, где требовалась помощь священного героя. Странствие утомляло.       Прядь тускло-золотых волос лениво сползла набок, когда светло-зелёные глаза, не выражавшие интереса, решили пройтись по соратникам. Лица оных уже успели стать в какой-то степени родными для него и всё же часто герой ловил себя на мыслях о том, насколько это странно, ведь эти люди были совершенно чужими и в обычных условиях каких-то пары месяцев маловато, чтобы успеть настолько к ним привыкнуть.       Похрапывая и клюя головой, спал на переднем рядке Маруд — тяжёлый латник и по совместительству чуть ли не второй лидер их отряда. Его извечный спутник — громоздкий доспех, как всегда, сиял на мужчине, а забрало закрывало глаза с верхней половиной лица, будто сползшая кепка. Лишь густые тёмные усы подёргивались в судороге — видимо ему что-то снилось. Около правой ноги стоял его большой топор-секира.       Не сразу этот здоровяк вступил в отряд героя лука. Вначале он попытал счастье у героя меча, но был быстро отвергнут, поскольку Рен не жаловал у себя защитников, предпочитая либо сражаться один на один с монстрами, либо самолично прикрывать отряд, оттягивая внимание противников. Зато вступив в группу Ицуки, Маруд не прогадал — он идеально вписался в тактику ведения боя героя лука и выполнял чуть ли не ведущую роль. Всё-таки пока ты стреляешь, должен быть тот, кто дарует время на этот самый заветный выстрел.       — Господин Ицуки, Вас что-то беспокоит?       — А? Нет-нет, Барт, просто немного устал.       На героя самозабвенным взглядом цвета морской волны смотрел юноша его же возраста и клерик их отряда — Барталамеус Корбет или как его все звали «Барт». Напоминал тот мелромаркское дерево караич: ничего особенного, бросающегося в глаза в нем не было, — все было обычно, лишь твердо загнутые челюсти да глаза, ломающие встречный взгляд, выделяли его из гущи остальных лиц. Улыбался он редко, излучинами губ, глаза от улыбки не мягчели, неприступно сохраняли неяркий свой блеск. И весь он был скуп на краски, холодно-сдержан, караич, крутое, железной твердости дерево, выросшее на серой супеси неприветливой северной мелромаркской земли.       Лишь подле героя Барт проявлял необычную для себя внимательность и дотошность. Будучи выходцем из высокого дворянского рода, юноша по обмену учился в академии Фобрея более семи лет своей жизни и лишь год тому назад был отозван домой для празднования совершеннолетия и скорого заключения брака. Однако, волны бедствий и призыв святой четвёрки перевернули привычный порядок вещей и Барта выдвинули в кандидаты на вступление в отряд сопровождения святых.       — Господин Ицуки, напомните, пожалуйста, где мы сейчас? Куда едем? Кто нас вскорости встретит? — Безэмоциональным голосом занудил клерик, в явной попытке проверить знания героя.       — Мы в Вердайте, королевстве на северо-западе от Мелромарка. Эти земли более трёх ста пятидесяти лет назад объявили о собственной независимости от Фобрея и стали самостоятельным королевством, союзным Мелромарку. Нынешний правитель этих земель помогал королю Олткрею и королеве Мирелии, однако, когда те развязали войну с Шилтвельтом, Вердайт сильно отстранился от них. Мы едем на встречу с Петрусом Мехсом — бывшим командующим королевских войск Вердайта и братом сторонника нынешней власти и нашим противником — Григсом Мехсом.       — Всё верно и всё же мы с вами учили куда как более этого. Вердайт представляет собой долину, опоясанную двумя грядами гор, и имеет два выхода на западе и востоке, в местах, где горы промывает великая река Нод, пересекающая земли Вердайта ровно посередине. — Дотошный учитель уселся подле Ицуки, распахнув на коленях толстенный талмуд современной истории Мелромарка. — Вот, этот параграф. Прочитайте его ещё раз, чтобы понять какие отношения сложились между нашей королевой и нынешним королём Вердайта.       Взгляд светло-зелёных глаз потупился в смятении — Ицуки побоялся вновь опозориться перед соратниками, демонстрацией своего… никудышного чтения. Два месяца в этом мире, но он лишь последние две недели пытается научиться языку страны, в которую его призвали. И всё с подачи героини щита… вернее, из-за чувства стыда, когда он сравнивает себя с ней.       — Барт, не темерешь Ицуки, не стыди соколика. — Из-за брезента телеги раздался ленивый голос с акцентом их кучера и по совместительству волшебницы отряда. — Знаешь же, что он лыка не вяжет на нашем языке. — Лучше дай ему отдохнуть малясь. Того и гляди, отобьёшь у него всякое желание учиться, не превращайся в новую героиню щита — миру достаточно одной жуткой зануды.       — Мэри Идре, прошу Вас не фамильярничать с героем лука. — С лёгким оттенком недовольства обратился к ней Барт.       Златовласая девушка двадцати лет среднего роста с немного угловатым телосложением и широкими для женщины плечами и всё же она была по-своему привлекательна. Вечная ленца в её голубых глазах и томный полусонный голос делали засоню незаметной среди людей. Страшная лентяйка и прямолинейная, как удар кирпича. В отличии от клерика, волшебница не была дворянкой Мелромарка, но заслужила себе имя выполняя поручения гильдии авантюристов. Мэри единственная в их группе обладала золотым рангом авантюриста, поэтому к ней часто прислушивались.       Её магия ветра и воды весомо облегчали битвы отряда, впрочем, знания тактики, обустройства временных лагерей и прочих бытовых умений было достаточно Ицуки. Единственный, пожалуй, серьёзный минус в характере Мэри — это нежелание делиться собственными знаниями и становиться хоть сколь-нибудь ближе с членами отряда. Извечная отстранённость девушки часто становилась причиной ссор в группе, как и её говор, не характерный для Мелромарка.       — Куда Вы? — Удивился клерик.       — Подышать воздухом, здесь душно. — Ответил ему герой.       — Хррр-ррр… А! Оух… Хррр… — Маруд на миг встрепенулся и сонно хрюкнув, перевалился на другой бок. — *Щёлк* — Забрало его шлема сползло вниз, укрыв и нос со ртом, но он так крепко спал, что не обратил никакого внимания или просто слишком привык к своему доспеху.       Промозглый осенний ветер ударил в лицо запахом полевой сырости и далёкого скошенного сена. Песчаная насыпь дороги во взоре глаз извивалась сонной змеёй вдоль спокойного течения великого Нода, иногда оббегая его холмы бледной извести, а иногда касаясь, жаждя упиться хладных тёмных вод. Унылая серая скука и мерзлявая синеватая тоска бескрайней степи.       Усевшись на козлы их повозки, Ицуки вдохнул полной грудью и тут же закашлялся. Первый глоток свежего воздуха раздался кислой изжогой — в его нос ударил едкий дым табака, чадящего как из печки.       — Цигарку буш? — Протянула ему Мэри самокрутку из желтоватой бумаги. — Местный табак мягок, как трава, зато приятен. — Курение было ещё одним её значимым минусом, помимо лени.       — Кха-кха… — Кое-как парень прокашлялся. — Какая же дрянь!       — И ты не конфетка.       — Э?..       Меж ними повис немой конфуз с мелодией из нудного скрипа несмазанных колёс. Видавшая виды гнедая кобылка тащила повозку вперёд по приземистым ухабам и кочкам — ей не было дела ни до скрипа, ни до голосов тех, кого она везла. Глядя на, серую в яблоках, клячу, герой лука то и дело задумывался над тем, а не схож ли с ней часом.       Такой же еле живой, такой же унылый и грустный, разве что молод, да что проку-то — одни беды. В своём же отряде едва ли заметен — выкини и ничего не измениться. Если только званием святого был он полезен. И как унылая кляча тащил он отряд свой вперёд, без радости и рвения.       — Мэри?       — Чегось?       — Долго нам ещё?       — Часов семь. Затемно приковыляем. Торопиться некуда — без нас не начнут.       — Без нас…       Их целью похода являлась помощь мятежным повстанцам, что боролись со взорвавшимся в край королём. Одних только слухов о бедах здешних земель хватило для Кавасуми для скорого сбора похода и налаживанию связей с местными ревнителями справедливости. Идея горела в сердце ярчайшей эмоцией, да стоило только пересечь границы земель Мелромарка, как всякая тяга куда-то незаметно ушла.       За собой Ицуки давно стал примечать какую-то грусть и меланхолию. И ведь это-то в другом мире, где его нарекли героем, где никто не знал о позорном и сером прошлом неудачника и забитого жизнью ничтожества, жадного до чужого признания. Что толку-то, если в сравнении с другими он был никем?       Последний раз видев героя копья, от него не ускользнул тот факт, что Мотоясу оправился от потери почти всего своего отряда и как орешки щёлкал поручения в гильдии авантюристов, задания короля и дворян, а также всяческие поручения жителей Мелромарка. Никто бы теперь не назвал блондина пустоголовым бабником, уж слишком тот изменился в краткий срок. Вырос и повзрослел.       Про Рена ходили слухи, будто бы тот преуспевал во всём, до чего дотягивалась его жадная воля. Уйдя на север, брюнет резко перескочил уровень сложности, зато в кратчайшие сроки стал самым сильным из троицы парней и лишь нелюдимость в купе с игнорированием нужд королевства и просьб собственного отряда, портили славу мечника.       И, конечно, была она… в этом поколении, видимо, некому было тягаться с героиней щита Нао Иватани — до того сумасбродная личность. Скажите спасибо, если за день, выйдя из дому, не услышали хоть пары слов о недорослой героине. Уже чудо — хоть пару… Абсолютно все пристально следили за судьбой Нао, а та, не будь дурой, снова и снова опрокидывала ожидания, переворачивая игру с судьбой в свою пользу.       И он, герой лука Ицуки Кавасуми… слабейший из четвёрки, с самым меньшим списком достижений, с самым слабым отрядом, с самым низким уровнем из всей четвёрки. Захотел приструнить героиню щита вначале их приключения — опозорился. Хотел остановить рознь меж церковью и королём — провал. Случился бунт, и он выбрал короля. Пытался уменьшить число казнённых восставших монахов — позор и косые взгляды от каждого второго встреченного в Мелромарке. Всё у него не ладилось… за что ни возьмись, всё просыпалось сквозь пальцы пылью. И словно серость здешнего дорожного песка, налипала эта летучая взвесь на его фигуру, щипала глаза, мазала лицо, отдаваясь в глотке духотой, да оставалась на сердце тревожным ярмом…       Видимо и в этой жизни не видать Ицуки нового шанса. Будет унылой скучной серостью, напоминающей о себе, когда кто-нибудь опустит сонный взгляд на кожу сапог, да приметит грязюку, выругавшись и со взмахом стерев, позабыв через миг, что та и была когда-то.       Унылое светило маячило на небе полусерым бельмом. Блёклые краски уходящей осени смыкались на горизонте золотисто-пепельной рожью, чей поздний, в этом году, покос затянулся до первых ночных холодов. Сырость страды давила на нёбо пышущей прогорклой землёй. Вскармливаемая потом житница, давненько изголодалась по вкусу человеческой крови, будто тянясь к мертвенно-красным листьям отходивших на сон деревьев. Уже скоро утолит она свою жажду…       Их повозочка, скрипя, вильнула на спуск к берегу Нода. Бурные воды гулом оглашали здесь своё повеление и жизнь вторила им. Весенними паводками поднимались здешние берега, намывая жирного ила, на котором так любили сеять крестьяне. В летнем зное укрывались люди в тенистых кустах по берегам, наслаждаясь прохладным купаньем, а утром и вечерами дюжины рыбаков придавались азарту ловли. Осенью сплавляли по Ноду лес и сильный его поток нёс древесину по половине страны. Ну а зимою покрывался он обманчивым льдом, охочим на шалость… охочим за людскими и глупыми жизнями. В весеннем разливе всё повторялось и ломая глыбами береговые заторы, пробивал Нод себе новое русло, отмечая следующий цикл жизни всего Вердайта и его народа, такого же обманчиво затишного и глубокого, как тьма этих вод.       — Красивешно, сщёрт его разбери… — Вздохнула Мэри, любуясь пейзажем. — Так затишно, будто всё здесь вот-вот уйдёт на спячку.       — Угу. — Киваючи, вторил ей Ицуки. — Холодно, только, немного.       — Холодно.       Опять лишь лёгкий ветер говорил за них. Кашлянув, паренёк немного поморщился и прикрыл плащом низ своего носа. Очередная самокрутка волшебницы резко ударила в нос, а белые клубы её дыма были унесены порывами ветра.       Голубой ленивый взгляд потянулся вверх по дороге, даже не намереваясь догнать уходящий горизонт. Она вздохнула, от чего пышная грудь под стёганным жилетом поднялась, а после уселась на место, укутавшись в сером плаще. Ненадолго Ицуки засмотрелся, пользуясь отвлечённым вниманием девушки. Часто парень ловил себя за тем, как посматривает на талию соратницы или её бюст, но шагнуть дальше он не решался.       Впрочем, для Мэри не было это секретом. Будучи циничной и ленной, авантюристка с начала карьеры волшебницы догадалась, как можно использовать женские чары для упрощения жизни. Искатели приключений — горячий народ, голодный до страсти и Мэри часто тоже была голодна, но довольно разборчива.       К чему ей этот забитый мальчонка? Он вроде бы был на три года младше неё, однако в сравнении, на целых семь — настолько неопытный и наивный. Пробовала она мальчат и послаще и помоложе, которые были в самое то, а этот… недозрелый. Другое дело Барт. Вот с ним-то она давно уже балуется, когда не видит никто их улыбок и зарядного смеха.       Давно уж Мэри и Барт топчут землю, как авантюристы. Первой, просто удобно с ним, а иногда и приятно, не смотря на частые ссоры, зато какие яркие всегда после них «примиренья». Второй, мечтательно представлял её в своих жёнах и даже, когда вступил в отряд героя, то сразу зазвал волшебницу за собой, дабы поднять её статус в глазах семьи. Он совсем не хотел жениться на той, кого предлагала ему дворянская доля.       — Эх, скорей бы доехать… — На выдохе прошептал Ицуки и полез обратно под брезент. — Повторю немного текст речи и историю Вердайта.       — Валяй, — безо внимания хмыкнула Мэри, — приехать приедем, а как скоро и не важно. Всё одно, назад возвратимся в миг и не вспомнив здешней сонной уныли.       Вот таким и был их поход всю дорогу — серым, на фоне прочих, невзрачным. Герой — хромая лошадь, три нахлебника за его именем: клерик — пустозвонный мечтатель, волшебница — наглая лентяйка и воин — льстивый усач с тёмным взглядом. И волочилась их повозочка от самых замковых врат Мелромарка, однако ж, шагнув в обжигающий хлад водицы Нода, в Вердайте, хромой жеребец встрепенётся, ошпарившись…              

***

             Бледною згою устилал дорогу туман. Зыбкие в осенней влаге пески тракта виднелись на тройку шагов, а дальше всё. Ночь своей пастью проглотила сегодняшний день, который в своей уныли и не заметил, как утих и истёк, будучи за напрасно сожранным.       Сквозь хладную вечернюю млеку ощущалось в дыхании тяжкое, кислое, смрадное — человеческое. Так пах огромный военный лагерь, что более двух недель стоит на привале в сырых низинах близ русла Нода. Едкий мужской и лошадиный пот, амбре фекалий и навоза, скиданного в общие санитарные ямы и просто помешавшегося на разнузданных суглинках песчаных дорог, да мутящий зоб запах варёной кислой капусты с рыбой — уха была самой простой и самой доступной пищей в местных краях.       — Гха-гха… охх… — Проснувшись, Маруд тут же был оглушён этой вонью и потянувшись пальцами к носу, стукнулся о забрало. — С последней Шилтвельтской кампании не чувствовал такой дряни… Точно солдатский лагерь, да ещё и очень большой. Господин Ицуки, надеюсь, это не отобьёт в Вас желания помогать им… Правда солдатского долга, порой… удручает…       — Нет-нет, Маруд, я всё понимаю. Средневековье и в моём мире было таким.       — Ах, да. Постоянно забываю, что ваш мир ушёл во времени дальше нашего. — Покивал усач его словам. — Как Вы себя чувствуете? Может быть, остановимся ненадолго? Могли бы перевести дух? Вы готовы к встрече с силами освободителей?       — Конечно! — Светло-зелёные глаза юноши блеснули задором. — Этим людям не чужда тяга к справедливости, и мой долг, как героя, помочь им!       — Рад видеть, как Вы вновь сияете, словно герои прошлого. — Он улыбнулся, от чего на щеках, за усами, проступили добродушные ямочки. — Надеюсь эта миссия поможет снять вашу тоску. Мы докажем всем, что с героем лука необходимо считаться.       Уголки губ Ицуки немножко приподнялись, ведь в его тщедушное пустое сердце полился благостный елей. Всю дорогу сюда герой убеждал себя в правоте, поэтому слова поддержки товарищей укрепляли его фанатичную уверенность. Лук намеревался доказать всему этому миру, что чего-то стоит. Мальчишка собирался сказать всем о его праве стоять с остальными троими святыми. Подлинное ничтожное тщеславие и малодушие…       — Прямочки под мостом расселись, что тролли. — Буркнула Мэри, шлёпнув кобылку поводьями и подгоняя вперёд.       — Это ведь один из двух узловых мостов через Нод. Его построили ещё до возникновения здесь Вердайта. Насколько помню, называют «Смоляным мостом», за характерный цвет камня. Важное место — кто контролирует его, тот контролирует половину всего товара страны. — Отметил Барт, глядя в сумрак.       Там, вдали, внизу пологого дола раскинулись пока ещё спокойные и чёрные, как небесная темь, воды. В этом самом узком месте Нода стремина расходилась аж на пятую целой версты и от того поразительней, как людям прошлого удалось воздвигнуть столь монументальное строение.       Чёрные толстые сваи возвышались над рекою, подпирая небосвод этого дола. Источая дремучую ветошь, мост напоминал народу Вердайта о том, сколь могут быть великими деяния человеческие. Соединяя север и юг он как будто скреплял саму страну и от того сейчас он был столь чёрен, гневаясь на глупость своих сыновей… Брат пошёл на брата войною, а причиной тому зависть и обида… Жгучая ненависть неразделённой любви. Великий мост всё видел это и продолжал чернеть, становясь цветом глубоким, как воды Нода под ним.       Кривые спицы колёс догоняли друг друга, пока кляча, набирая ход, спускалась к низине. Мост-исполин рос, пока бледная пелена провожала повозку отряда. Несколько метров и теперь он высотою с девятиэтажный дом.       — Да-а… — Завороженно задрала голову Мэри.       — Какая громадина, умели ж раньше строить. — Маруд потирал свои усы, посматривая вверх.       — Святые герои, возношу Вам свои молитвы… — Забубнил текст святого писания Барт.       — Потрясающе… — Ицуки был сражён наповал. — «В игре ничего подобного не было. Или это вкрапление элементов игр ребят? Но… Нет, этот мир реален».       — Сколько разков в своей жидобе его не видала, всегда душонку потрясает. — Сухо заключила волшебница.       — Кстати, Мэри, ты ведь родом из Вердайта? — Поинтересовался герой. — Как-то повода раньше спросить не было.       — Тык и спрашивать было б чего.       — Тц, по её говору, и так, всё понятно. — Маруд наклонился вбок и, зажав одну ноздрю, смачно сморкнулся. — Кхрр! — Звонко хрипнул он носоглоткой. — Холера, в этих землях влага, как в джунглях на юге Шилтвельта. Хоть тут и горы вокруг.       — Батюшка Нод по́ит. — Девушка вынула очередную самокрутку и задымила. — Ветерку в чашу не пробраться, так, чуток посвистит на сколах, где граница и Нод вытекает. Мне батяня часто эту ту́тошнюю поговорку припоминал. Вспоминать паскудно.       — Барт, переведи на нормальный Мелромарский? — Скрипнув громоздкой доспехов, попросил усач. — Прожила в Мелромарке с десяток лет, но всё равно этот твой… акцент…       — Мэри выходит из рода очень дальних родственников нынешнего короля Вердайта. Правда, из-за проблем в семье, она покинула родину, лишилась титула и перебралась в Мелромарк.       — Да-а, было таке́. Верды гутарят, мол в семье всегда рождается новый верд или баба. Я уродилась бабою, вот и не прильнёшься ни в какую щель. Вечно мотаешься, как муха над жратвой — ни присесть и людя́м пожрать не даёшь. Мои ж увидали во мне талант-то к магии, но учить не стали — бабью не дозволено. Сама учила, таская с батяниных полок трухлявые книжки. Как сталось быть совсем худо, засунула скарб по карманам и дала сапогам пыли поесть с Вердайта.       — Этот язык… что это?.. Святая Эссенция… — Продолжал бурчать Маруд, потирая пальцами переносицу.       — Всем нам пришлось несладко. — Ицуки положил ей руку на плечо. — Женщин очень часто совершенно не ценят, полагая что те слабы, но это не так! — Он поймал раж и распалился. — Когда мы встретимся с силами освободителей, то я обязательно расскажу о твоём примере люд!..       — Кобыле репей с хвоста расчеши.       — Чего?..       — Не майся бездельем. Легче лбом камни молоть, чем вердов усатых бабьё признать заставить.       — И всё же я попытаюсь.       — Твоё право. Послушаю как ты зарекнёшься потом.       — …и да прибудет вечность с твоими песками. — Барталамеус дочитал длиннющую молитву и присоединился к беседе, пусть та и подходила к концу: — Верды — народ Вердайта, исключительно упрямый, своенравный и абсолютно патриархальный народ, что не раз становилось препятствием на пути мира между нашими странами.       — Ещё и зверолюдей жалуют. — Дополнил Маруд, сразу прикусив язык, вспомнив о Ицуки рядом.       — Как гутарил мой батя про вашечную королевку: — «всегда будет в народу безда, пока на троне восседает пизд…» МЪЫП!!! — Ей заткнули рот, от чего сигарета провалилась в самую глотку. — Гха-гха! Я тебе зоб вырву, паскудник!       — Так! Ну-ка! Ещё не хватало, чтобы ты учила святого героя пакостным сквернословным приговоркам. — Клерик не обратил внимания на последнюю часть речи подруги. — Господин герой, советую вернуться под брезент и повторить текст предстоящего выступления. Ещё подучите краткую историю вердов, я делал небольшие выписки об их культуре. Мы не ударим в грязь лицом и покажем сколь славна справедливость святого героя лука!       — За справедливость! — Рявкнул Маруд, вторя товарищу и вздымая сжатый кулак.       — Да-а, да… Справедливость… — Без особого рвения лениво приподняла руку Мэри. — Тц… табачок докурить не дали — скормили, демоны…       — Ребята… — Парень растаял и послушал совета, вернувшись к листам с речью.       Заветные слова опаяли иссохшее сердце и то давилось, взахлёб глотая ядовитый елей. В прошлой мрачной жизни, где ему судьбою было начертано пройти праздный и мрачный путь серости, мало душ могли войти в резонанс с его собственной. Да и здесь, впрочем, Ицуки оказался не на своём месте, если вообще существует место, которое бы отражало утопию юношеских рвений и надежд.       В этом мире справедливости ему не видать, как бы сладостно ни сиял лук в ладонях. Лишь перешёпот за спиной и блеск косых взглядов. Иногда казалось, что и собственный отряд не верил в него. Но такие моменты как сейчас вселяли в Ицуки надежду. Он безмерно ценил их, уважая за веру в него. Они были скромны настолько, что, как и сам герой, часто отказывались от вознаграждения, отдаваясь делу душою и тем удивительнее, как при таком скудном снабжении они так хорошо и часто обновляли экипировку. Ему с ними в самом деле очень повезло. А им с ним — с дураком.              

***

             Злачной россыпью просыпались на небосвод зёрнышки-звёзды, первые в ночь, холодные и студёные по осени. Тощий месяц своими костлявыми дужками колол твердыню небес, заставляя напрягать глаз, пытаясь хоть что-то увидеть в кромешной темени.       В низинной долинке, у самого Нода, раскинулись вширь временные деревянные из сруба укрепленья солдат. Наспех сколоченный частокол обрамлял покинутую деревеньку на дюжину домишек, меж коих дополнительно поставили тканные походные шатры. Напоминая с небес больную инфузорию, это чудо протянуло голодные усики в сторону начала Смоляного Моста, но безуспешно.       Где-то с окраины, за небольшим полуразрушенным деревянным домом сонно проржала лошадь. Две больших коптильни на въезде мерно гудели, освещая овал перед воротами внутрь. Постовой — худосочный гладковыбритый мужчина низкого роста, дремал, кутая озябшие ноги в твёрдых кожаных солдатских сапогах в недавно просохшую сыромятину из шкуры кабана, подстреленного им на охоте. Подле правой ноги стоял громоздкий самострел с окованными плечами. Болт был взведён заранее.       — Эй! На посту?!       — А! Чагось?.. Какого рябого сома Нод в ночь пришиб к ворота́м?! — Возмутился солдат, когда его разбудил крик. — Ей ты! Ты откели вылез, паршивец?! — Он возвёл арбалет, направляя тот на юношу в мантии с капюшоном, стоявшего у ворот.       Изнурённый долгой службой этот мужчина Готьё славился тонким чутьём, равным у него с острым зрением и от того его часто ставили в караул или посылали в разведку. Узкая голова, без единой волосинки — даже бровей не было — и рыбий рот, широко чмокавший во время обеда. Сморщенные от солнца руки крепко сжимали плечо самострела — убивать он умел и был готов, не раз приходилось.       Послышался скрип и из тьмы на свет огней перед вратами выкатилась видавшая виды повозка с растрёпанным и незакреплённым на рёбрах брезентом.       — Маркитанты чо лы? — Уже более спокойно отозвался солдат.       — Служивый, давай-ка не глупи. Важные люди к вам приехали. — Из-под брезента вылез громадный воин в тяжёлом доспехе. Он вытащил большой свиток и развернул, демонстрируя герб Мелромарка. — Сам герой лука к вам! Ну-ка, положи арбалет!       — Ууу, горлопанишэ взмыздалось! — Руки снова сжали стрелковое орудие. — Ежайте далече! Ходу тута нетуть! Война идёть! Иш! Героями меня окормляете, да хоть во плоти увижу ейного ро!.. — Он не успел закончить.       — Пожалуйста, пустите. — Наконец, показался и сам герой. Ицуки поднял серебряный лук вверх и немного вывернул руку, показывая печать на ладони. — Позовите кого-то из вашего командования, у нас был уговор.       — А!.. — Обомлел постовой, раззявив широкий рот. — Ей-то Эссенция, братцы. Эссенция… Лук! Ооо! Прошу простить мою душу сморадную, ваше превосходительство, герой святой! Кабаном взметнуся! Вепрем! Сейчас же до десятника своего! Здесь не далече! — И он убежал, гремя сапогами по проставленной к стене и его вышке лестнице.       — То-то же. — Хмыкнул усач, убирая свиток обратно.       — Не нужно так ругать человека только за то, что он выполняет возложенную на себя работу. — Зачитал Ицуки мораль своему товарищу.       «Тебя бы в Шилтвельт, щенок». — Про себя с яростью выругался Маруд. — «Их лазутчики и диверсанты тоже только выполняли приказы, вешая на сучьях деревьев целые человеческие поселения». — Он промолчал, стараясь сдержать мимику лица, не выдавая истинных чувств.       Ожидание казалось вечностью. Их невеликое «войско», аж из четверых человек, столкнулось с таким помешательством, коие и представить ранее себе не могло — они простояли у ворот целый час! Трое держимордов поднимались вначале на наблюдательный пост, где ранее восседал арбалетчик, всматривались в понурые лица, продрогших по ночному заморозку, гостей и спускались, бубня людям за стеной что-то. Напряжение шипело, как роса на железе жаровен у входа.       Пальцы Ицуки покраснели от холодного приречного ветра пока он продолжал сжимать лук в руках, боясь, что их не пропустят. Парень судорожно теплил надежду на накрученность собственных мыслей. А точно ли он хочет этого? Точно готов? Не опозориться ли он вновь? Его захватывал мандраж, а в ушах звучали крики людей, призывавших его самого замолчать… Долго ещё позор перед главным собором и поражение в споре с героиней щита будет терзать Ицуки образом первой отрубленной головы церковника церкви трёх…       Створки ворот с тихим скрипом отворились, давая им пройти внутрь. Первым показался тот самый арбалетчик-страж, а за ним быстрой и частой поступью увивался, как змей, незнакомый, пока что, мужчина.       — Ооо, добво позяловать, двузья, добво Вам всем позяловать! Ооо! Гевой лука Ицуки Кавасуми, мы вады пвиветствовать Вас!       Присутствие, подобное пару в парильне — душное и не укрыться от него негде. Высоченный и грузный, одетый в строгий элегантный тёмно-каштановый сюртук и брюки. Накрахмаленный воротничок белой с желтизной рубахи, подпоясывал двойной, дребезжащий по хомячьи, подбородок. Плевок чёрных волос на затылке, пара подвёрнутых хитрых маленьких ушек по бокам большого черепа. Карие маленькие глазки чья сизость не могла не скрыться за золотым пенсне на небольшом смешном носу с лёгкой горбинкой. И рот… крошечная прорезь в этой туше, откуда лились нескончаемые потоки похвал и лизоблюдства, сдобренные смешным шипилявиньем, картавостью и цмоканьем. Настоящий толстый нелепый чиновник.       Он как уж меж вилами завился вокруг делегации святого героя и скрутив их оковами лести, повёл за собой, разглагольствуя о том, как же радо сопротивление явлению столь высоких господ. Отряд по-разному реагировал на появление этого человека: Ицуки сдержанно улыбался, поскольку привык к показной вежливости в свой адрес, адрес героя; Маруд будто ожидал такого льстивого отношения к себе, радуясь; Барт кривил мину, но сдержанно отмалчивался; а Мэри нагло выпросила у чинуша полный куль табака и лениво следовала за своими, раскуривая вердайтскую дымную нечисть, пахшую то ли перетлевшей соломой, то ли горящим сапогом, но сама она отзывалась, что скучала по этому вкусу махорки.       — Так вот, господин гевой, мы подготовили Вам и васим товаисчам отдельное жилисце. Сведуйте за мной.       — Постойте-постойте, не столь быстро. — Притормозил его лучник. — Мне казалось, что вначале я произнесу речь для ваших солдат, а после встречусь с предводителем войск сопротивления Вердайта.       — Всё вевно, однако час сецац не будний. Завтва, всё завтва, господин гевой.       — Как кличут тебя, цвоканьчик? — Нагло спросила Мэри.       — А, пвофу пвосчения, певеволновався. Всё-таки гевой и его приём — это большая честь. — Он запнулся и поправив сползшее пенсне, сделал реверанс, колыхая подбородками. — Имя вашего сквомного сьюги Мавт Гвьёбот.       — Из Гвоботов, значица. — Покивала волшебница.       — Что это за род? Дворянская фамилия? — Поинтересовался у неё Барт.       — Какой там, городские они. Вернее, торговцы. Не верды, то бишь, не воины по крови и не дворяне. Их пращур пришёл из далече, ещё когда верд вердом не звался и начал тут торговать. Так и ведут свои поколения, боясь кровь помешивать с нашими.       — То есть, они семья влиятельных торговцев. — Подытожил Маруд. — Сэр Март, простите за её… ну вы понимаете.       — Отнюдь-отнюдь, госповин Мавуд. Я наслышан о вафей очавовательной спутнице. Мэхви Идве, — не выговорил он «ре», — из северных вевдов и их гововок… свыфен с полслова. Но мы отвеквлись, следуйте за мной, а вашу лофадь оставьте стваже — её отведут в конюфни.       Этот льстивый толстяк привёл их почти в самый центр военной ставки, в небольшой одноэтажный домик, бывший когда-то, по словам чиновника, жилищем здешнего старосты. Восстание внесло свои коррективы и жителям предмостной деревеньки пришлось покинуть насиженное место.       — Фтоф, привятново вам всем отдыха. — Вновь раскланялся перед ними чиновник и замельтешил к выходу. — Утвом мы познакомим вас с нафым лидевом, а пока отдофните.       Когда он повернулся к Ицуки спиной, тот заметил под самыми краями сюртука кончики широких кинжалов с зазубренными лезвиями. Кровожадное и смертоносное оружие, которым пользовались воры и убийцы из вымышленных вселенных, нравившихся Кавасуми. Он вновь стряхнул головой, прогоняя мысли о вымышленности окружающего его мира, однако странный синеватый блеск увиденного оружия не давал покоя — это чары. Вне всяких сомнений, гнусавый, шепелявый, картавый толстяк — опасный противник и невероятно важная персона в данных землях.       Скромное убранство хижины подарило гостям долгожданное успокоение, правда не всем. Маруд разместился на койке под единственным окном этого помещения; Барт и Мэри уединились на кухне, где расстелили собственные спальники у ещё не остывшей печи; ну а их предводитель, заполучив лучшую комнату в доме — спальную прошлых владельцев, раздевшись, крутился и ёрзал, сминая чистые накрахмаленные простыни.       Глядя на тонкий лучик Лунного Света, блиставшего в отражениях его снятого и лежавшего на стуле доспеха, он не мог успокоиться. Поднялся на ноги и притянув магическую лампу, зажёг свет, с недовольством поджав губы. На лампе было выбито клеймо щита с крыльями. Удобный и хорошо раскупаемый во всём Мелромарке товар.       — Как же многого она успела добиться… Не то что я…       Тонкие юношеские руки с нежными пальцами, не видавших за всю свою жизнь ни мозоли, открыли тетрадь в тяжёлом кожаном переплёте. Он с трудом по слогам читал мелромаркские буквы, которые выводил ему Барталамеус своим идеальным подчерком. История страны и народа, где он хотел показать людям свою справедливость, туманна. В ней словно оставалась какая-то важная недосказанность.       Вердайт. Откололся от Фобрея, но сам народ вердов жил здесь, на реке Нод, ещё более тысячи лет назад. Некогда варварские племена разбойников и бандитов, к которым прибивались беглые рабы всех мастей, заключили с Фобреем соглашение и стали надёжной опорой на юго-западной его границе. Так было, но потом… И тут важный пробел. От чего же они откололись?       Ныне старый король более не способен править, одряхлев и погрузившись в безумие. Верды обеднели, их грабят налогом, войска то и дело отправлялись в качестве наёмников на заработки в другие страны, где бились за сторону, предложившую больше, а возвратившись видели всё беднеющую и беднеющую отчизну. Словно бы все их старания были понапрасну. И так началось восстание и отнюдь не первое за последние десятилетия.       Тёплая лампа угасла, послышался шелест простыни, кожаный переплёт мерцнул в Лунном Свете, возвратившись в портфель. Блики пары глаз неподвижно сияли. Раздумья плясали мышиным бегом, под полом, в молодой голове.       Сон предательски отказывался приходить, день был и без того ленивым, чтобы снова лечь спать. Переодевшись в простую одежду и нацепив плащ, он вышел на улицу, желая пройтись.       Непритязательный солдатский быт выглядел ещё более пустотелым в ночи. Безлюдная улочка меж палаток и домиков-казарм, чья зыбкая хлябь остыла во тьме дрёмы. Маленькая площадь, где поутру раздавали завтрак, ставя на деревянный помост длинный стол, у которого в гигантских казанах варили еду. Далее нормальных домов стало больше — тут отдыхали служивые поважнее. В одном из окошек горел тусклый свет свечи. Лучше бы он туда не заглядывал…       Сухая женщина, старше среднего возраста, уткнувшись лицом в подушку, и закусив её край, билась будто в горячке, глотая горькие слёзы. Седины её длинных кудрявых волос меж локонов цвета каштана неровно подёргивались. Немного одряблые бока и ягодицы стареющего тела ходили волнами. За спиной у неё, заломав руки женщины, был высокий рослый и худородный мужчина с острым лицом, почерчённым морщинами. Он просто насиловал свою женщину и казалось был зол. Бешенные глаза наполнялись больным молочным блеском, а ниточка слюны повисла с одного из длинных тонких чёрных усов. На выбритой, кроме макушки, голове блестела испарина пота.       Юношеский дух захотел вмешаться и остановить это, но после… от чего-то померк и просто приказал идти мимо, не вмешиваясь. В памяти застыл этот отвратительный жуткий образ. И мельтешила мысль «не всё в этом просто». Когда завтра у него возникнет возможность, он разберётся в этом получше. В военном лагере очевидно было мало женщин, да и грозный верд не выглядел так, словно желал навредить. Они просто несчастная пара…       Поступок недостойный героя. Нет! Хуже! Он поступил совсем не как Ицуки Кавасуми… и теперь мучился этим. Его уже через пару минут начала снедать тревога и вместо того, чтобы вернуться, он как-то небрежно и судорожно начал трепать свою чёлку, а затем сорвался с места и быстрым шагом пошёл к окраине лагеря. Просто сбежал… Испугался, что вновь наломает дров, не разобравшись, но вот так вот взять и пройти мимо несчастья? С ним было что-то не так и Ицуки понимал про себя — изменился…       Круча дороги зашуршала песком по речному высокому склону. Только здесь, близ Нода, дул совсем лёгкий и тёплый баюкавший ветер. Раскидистые деревца почти оголели и в сумраке наводили тоску и унынье. Вдали виднелась громада Смоляного моста, под которым клубился туман. Шелестел пожухлый камыш, чья высота у самой воды приходилась человеку по самую шею и тем не менее здесь кто-то был.       — Гляд, соколика какей-того к наму несёт.       — Та показалысь.       — Ду нет жу ш! Вона!       — Доброй ночи вам. Простите, что мешаю рыбачить.       Юноша подошёл к двум мужичкам, закинувшим простенькие удочки с берега. Рыбари промяли на берегу густой камыш, устроив мягкое ложе на своих же скрученных солдатских папахах. Первый, постарше, был коренастым и чернявым, с виду хитрый пройдоха. Его кошачий взгляд моментом заприметил незнакомца. Он был зверолюдом-котом с чёрной шерстью. Какой-то нескладный и грубый, рубленый природою ударами туповатого топора по морде. Уличный кошак, зато дружелюбен.       Второй, рядом с ним, большущий верзила с детскими глупыми карими глазами. Человек. Его ёжик растрёпанных волос задорно трепался приречным ветерком, а толстое, с круглым носом лицо, выражало смертельную скуку и усталость.       Оба были одеты в солдатскую форму, но скинули кожаные крашеные нагрудники, соорудив из них себе подпоры под спину. Ночная рыбалка шла плохо и только три рыбки свисали с крюка кукана.       — Ты откель, соколик? — Задал ему вопрос кошак. — Нешто шпиён?       — Подкрепленье я ваше, — с улыбкой ответил Ицуки, присев с ними рядом. Большой сноп камыша, на удивление, показался очень мягким.       Он последовал примеру мужиков и скинув куртку, натянул её на вал камыша. Приятная нега, невесомость на облаке и напряжение прошло. Расплывшись пластунски, паренёк продолжил, глядя в глаза новых знакомых:        — Прибыл с отрядом под вечер.       — Эво-но как… — Чернявый кивнул. — Энто есть хорошо.       — Право, — согласился великан, — нонче нашим людя́м надыть крови моложей. Уставшие мы смертельно.       — Давно здесь стоите? Имею ввиду, лагерем у моста?       — Вууу, — загудел кот, — второй месяц безвылазно! Заставу тамошнюю не прошибить и дракону! Паскуды!       — Тише, Ход, рыбу спугаешь. — Цыкнул на друга мужчина. — Смоляной поди-ты возьми. Наш генерал аж героя покликал.       — Заждалися его мы, как бы не опощал, а то ж выбьют нас скоро отседу. Притянут скрепления с северов и гутарь пропали.       — Так чего ваши войска не могут занять этот мост?       Оба солдата покосились на паренька так, словно тот был диковинным зверем. В воздухе висело густейшее чувство непонимания — хоть топор вешай. Сразу догадались — не здешний, не верд. Верзила чмокнул тонкими губами, щёлкнув языком и перекинув лесу под куст камыша, завёл речь:       — У Ноду две переправы, здеся и на западном крае. Обе как руки у тушки — без них нехай вертеться. Каждый хранить приставлен генерал вердский, сменщиком которому подрастати дитядко его. Два хранителя — две руки нашего королю. Ноне они ещё стережут, покеда их детю службину волочат.       Немного пожмурившись, вдумываясь в смысл сказанного, Ицуки всё-таки понял о чём велась речь. Представить себе, как он понимал бы местный язык без своего чудесного переводчика, хех, не представлялось возможным. Наречье Вердайта отдавало такой архаикой, что ему казалось, будто смотрит старые чёрно-белые музейные фильмы по этнографии, хотя странно это — почему святое оружие не до конца переводило их речь, оставляя жуткий акцент?       — Нашний генерал кровинка нышнего стража Смоляного мосту. Петрус Мехс — наш головарь. — Докончил великан. — Опа! Гляды, Ход, какая жирна!       — Воо! Ету в ушицу, чтобы ус у нас зажирел. Совсем усхудали, как щуки, того и гляди штаны на трёх ремнях не стянуться!       — Насколько сильный там страж? — Юноша вильнул взглядом на мост, за туманом. — И как ваш генерал относится к тому, что ему предстоит сразить собственного отца?       — А ктоль его знаить? — Хмыкнул кот. — Батя-то его сильный, страшенный вояка.       — Пантс Мехс лютый всадник-рогарь.       — Кто? — Вообще ничего не понял Ицуки.       — Да что ж ты, соколик, вообще не волочишь на нашем?       — Я прибыл из Мелромарка.       — Ааа…       — Ммм… — Мужики как-то расстроились, понуро переглянувшись.       — Простите, если переспрашиваю.       — Та ничёво. — Мужчина-человек, заёрзав на месте, вытащил из кармана цигарку и поделившись с другом, предложил и гостю, но тот отказался, ещё немного обидев собеседника. — Сяды не куришь, вростёшь, задымишь.       — Право. — Поддержал зверолюд.       — Так, кто такой или такие «всадники-рогачи»?       — Енто верховые, котогие управу нашли на рогача. Зверюгу с северных гориц. Здоровая, что твой амбар и лютая. Телом, на кабана схожа, только кожа толста и сера, как грязь, но морда вытянутая и с ушками-крохами.       — И рогом на носу. Его ишо рогоносом кликают.       — Ааа, это всадники на носорогах! — Наконец сообразил иномирец.       — Нээ, носорогхи, они у в меху. Такий как раз у здешнего пана Мехса. От того и стоим. Лютый секач… — Поправил кот. — Как он скачет, землица ходит в ногах, а сам-то в латах с три меня! Ещё и ворожить умеет. Рогач у нашего генералу в стойле стоит, наверно ну глядил на негхо? Хуч он и здоров.       — Боевой тяжёлый всадник-паладин верхом на шерстистом носороге… — Юноша и сам завис от образа в голове. — Стойте, тогда кем ваш генерал… Петрус Мехс?.. приходится нынешнему королю?       — Братья-Мехсы никем. У старика-короля родиночки не было, всю жизнь волочил одиноко. — С каким-то презреньем ответил зверолюд. — Была только… Палая…       — Его дочь? — Переспросил Ицуки.       — Нээ, — с таким же презреньем в голосе ответил за друга великан, — приёмка. Приблудилась к нему в походе, так тот её в свои дочки и кликнул. Мракая баба… Из-за неё енто всё… из-за шлюхи! — Неожиданно этот, до селе спокойный, человек вскипел пенной злобой, будто таившейся в нём. — Сука братьёв-Мехсов крутила-вертела, как хошь! Рассорила, шельма, а опосля и сгинула! Туды ей и дорога! Тьфу! — Сплюнул он.       — Тьфу! — Повторил за котом великан. Оба были едины во мненье.       — Получается, ваш король удочерил девочку, а после захотел свести её с одним из сыновей своих генералов-советников, однако та не смогла сделать выбор, погибла, а братья рассорились.       — Правно гутаришь, дотумкал, соколик. — Похвалил его мужчина-человек. — Я с тебя летами бывал, когда у впярвые глядыл на короля у в столице. Давненько то было… Тогда и эту приблуду с нем видел на карете. Палая. Что снег кожа, лицо фарфор богача, глаза-стёкла, а волосы молоком цвета. И чёва в ней государь увядал? На посмертье похожа…       — Наверное, пожалел ребёнка, да и если не было своих детей… — Задумчиво подвёл мысль Ицуки. — Как она погибла?       — Не знамо.       — Загадха.       — И король тоже с тех пор изменился?       — Вроде того, — вздохнул мужичина, а после кивнул коту, — ну чёво? Приканчиваем?       — А-а, — потянул он, — вы заканчиваете рыбачить? — Юноша тоже собрался уходить.       — Та не, рыбалить ещё порыбалим, — зверолюд покосился на него, — тебя бы приканчивать надыть.       — То есть? — Опять не понял иномирец, остановившись полусогнутым с курткой в ладонях.       — Дак, ты ж шпиён. Токмо не умелый. Языка нашегу не волочишь, зато усё выспросил. Отпущать тебя нельзя, без голов воротимся домой. — Великан потянулся к болтавшимся под коленом ножнам меча, не сводя взгляда со «шпиона». — Прощай, соколик… ой…       — … — Не видя иных вариантов (или из лени придумать себе легенду), Ицуки приспустил рукав и показал печать лука, откуда тот и появился мгновенье спустя, блеснув серебром.       — Герой…       — В самом деляшний…       — Без голов тепереча, верно, останемся…       — Право… — Оба растерялись, опустошённо глядя в глаза героя.       — Не берите в голову. Вы солдаты и выполняли свой долг, хотя могли бы и рассказывать предположительному шпиону и поменьше. Вдруг бы я оказался слишком сильным шпионом и вы не смогли бы меня после схватить?       — Н-нэээ… — Мужчина-человек встряхнул головой, успокаиваясь. — Сильный шпиён енто тот, кого так просто не прознаешь. Вот и растеряли с Ходом бдительность. Да, Ход?       — Право. — Кивнул кот, раскуривая вторую цигарку, желая успокоиться. — Герой, токмо… никому не гутарьте про… ну вот енто…       — Не буду и не собирался, — улыбнулся юноша. — Говорите со мной как и раньше, не бойтесь. Это нужно для моего долга героя. Я хочу как следует понять вашу страну и народ.       — Правно, — великан устроился поудобнее, — коли в чужую хату влезаешь, зновай тамошние порядки.       — Ммм… — Чуть замялся Ицуки, но всё же решился спросить: — Не знаете, в вашем лагере я недавно видел женщину. Высокая и худая. Длинные кудрявые коричневые волосы с сединами и…       И вдруг в воздухе повисло ещё большое молчание, поскольку оба солдата встрепенулись даже сильнее, чем от новости о том, что их собеседник оказался тем самым героем, что ожидала их армия. Они смотрели друг на друга, как бы выясняя кто первым проговорит явно деликатную тему.       — Акса… она… — Мялся зверолюд.       — Герой, главно к ней не лезть… и подальше держаться… Токмо мы вам не говорили этого…       — Так кто она?       — Токмо мы вам не говорили!.. — С напором повторил великан. — Живёт баба в нашей армии и… пущай. Не трожте енто… целее воротитесь…       Поняв, что они ничего ему больше не скажут, Кавасуми устроился на мятом камыше и замолчал. Солдаты тоже притихли, а в скорости зверолюд, заклевав носом, так и уснул с удочкой в руках. Его товарищ подвинул удилище к себе. От чего-то и героя склонило в сон и он тоже, прикрыв глаза, засопел.       Тихие воды Нода, холодные по осени, шелестящие бризом меж сухого камыша, баюкали туманной дымкой в ночи. Темны были те воды. Дна не видать. Казалось спокойное течение никому не грозило, но окунись ты в него, как утянет в стремину… Таков был Нод и народ, что жил здесь.              

***

             Проснулся от сладковатого запаха нежной сирени, разбавленной вербеной и клёном — родного, знакомого с самого рождения. Так пахло постельное бельё, чистое после стирки, выглаженное и заботливо устеленное матерью для сына, дабы тот отдохнул и, приняв душ после тренировки, мог спокойно уснуть, набираясь сил для завтрашнего дня.       В этих чувствах невозможно было не позабыться в миазмах дрёмы. Вырвавшиеся из забвения чувства покоя нежно тешили сердце и разум, напоминая, как может быть хорошо человеку, погрузись тот в прошлые уютные нотки тёплой материнской заботы и как от этого на сердце тесниться меланхолия по ушедшим временам.       Тоска воспоминаний. Сон, очевидно…       Слева, над плотной тумбой с вещами, стояли цифровые часы, бывшие и голосовой колонкой-помощником, и радио, и даже органайзером — чудо века, когда технологии стали обыденной правдой. Время — час сорок. Глубокая ночь.       Всё было здесь знакомо, да и не мудрено, впрочем. Всё же это его собственная комната. Подложив руки под затылок замком, Ицуки уставился в потолок, на котором плясали огоньки, пробивавшегося из-за краёв штор, уличного света машин. Ему не спалось. Хотя, возможно ли спать будучи во сне?       Не впервые, после призыва, ему видится этот образ. Воспоминание о ночи перед оценкой навыков и сил учащихся школы. День, когда отношения между ним и его семьёй навсегда изменятся и охладеют.       Это наваждение иной окрестил бы в памяти кошмаром, однако для Ицуки такое осталось в сердце благостным воспоминанием о последней капельке нежного детства в кругу любви и тепла. Весь ужас наступит с рассветом, а пока, покуда Лунный Свет межуется с искусственным светом на его потолке, всё было в порядке.       Однако в пространстве как-то недобро померкло. Он обернулся к двери и надолго застыл, взирая на нечто. Высокая аморфная фигура двигалась вперёд, вытягивая костлявую руку с длинными пальцами, чьих фаланг было куда как больше, нежели у людей. Вся чёрная, вымазанная в дегтевой мазут, капавший следом с вислых перьев.       Страха не было. Оно нависло над ним, сидевшим в постели смирно, протянув нечеловеческую руку надо лбом жертвы. Пальцы зачертили в воздухе странные фигуры из звёзд и квадратов, заключённых в круги. Череп со внутренней стороны зажгло теплотой, хоть и не больно.       Дивясь тому, сколь спокойно он сам относится к происходящему, Ицуки заключил, что не раз видел этот сон и от того так безмятежен к потусторонней твари.       Невольно мелькнувшая мысль подметила под массой дёгтя на теле монстра черту. Та светилась золотом. Раскол — тонкая трещина. Всё это было абсолютно знакомо и выдавало во сне не негу, а сплетение обрывчатых воспоминаний, которые не иначе, как комом, не могли бы ожить в памяти, заявляя о своём действительном существовании.       Память о комнате и постели. Память о последних часах тепла семьи. Память о тьме, рассечённой золотым, которая заклеймила его душу печатью защиты. Эти три образа сплелись в голове Ицуки и стали единой печатью, очерчивающей границы его человечности — тонкой грани сознания, отделявшей людей от зверья — бледным оружием разума.              

***

             В судороге проснувшись пред самым рассветом, герой осознал, что должен вернуться к отряду. Жуткий сон же был им позабыт. Встав, он посмотрел на солдат-рыбаков. Оба спали. Впереди тёк тёмный Нод. На удивление было очень тепло, иначе по осени они бы продрогли так спать. Впрочем, герой особенно не боялся холода — его оружие сильно возвышало носителя над смертными, пусть и не давая тому полной защиты.       Возвращаясь в лагерь, он увидел конюшню. И в самом деле у стойла лежал на боку здоровенный носорог со стременами. Зверь был громадным и лошади, спавшие в стойле, казались крошками-пони на его фоне. Пройдя дальше, он вновь остановился, на этот раз у дома, где видел насилье над женщиной. Всё тихо. Пошёл дальше.       Предрассветный сумрак и краткие часы сна немного освежили разум, пробудив злость. И как не злиться ему на то, сколь он слаб! Мечтая о новой жизни, каждый желает быть значимым, быть в глазах других сильным и храбрым! Мечты о признании! Тщеславие…       Уже у самого домика, который выделил им толстый чиновник, заприметил с дали, как в окно пролезает Мэри. Небрежный вздох отразил всё то, что думал о ней герой. Не в первой ему заставать волшебницу за побегом. Он знал, что спутница по ночам уходит и… изменяет своему суженному и их клерику Барталамеусу. Но… Ицуки ничего не говорил, молча в тряпочку. Обнаружил это ещё с месяц назад и всё же… после позора на соборной площади он боялся, что эта правда разорвёт их отряд и он останется один… Уже была в их рядах ссора, от которой потеряли они своего мечника.       Глядя вокруг, он представил толпу солдатни, внимающую его пылкой речи. И… стушевался… Липучие страх и стыд гложут раненое сердце. Именно умом, а не сердцем Ицуки уже давно осознал — его мечтам не суждено было сбыться, и всё-таки юношеская вспыльчивая гордость требовала пытаться и пробовать! Сжав кулаки, паренёк вновь разозлился и поклялся, что сумеет сегодня проявить себя!       Распахнув дверь и войдя в сени их лачуги, ему хотелось скорее отыскать Барталамеуса и обо всём ему немедленно рассказать. Казалось, сил было столько, что хватит уладить любой конфликт. Он их лидер и не позволит такой грязи существовать в вверенном ему отряде. Сейчас прозвучит грозный клич и…       — Ооо, господин герой, Вы вернулись! — Первым его встретил Маруд в своём неизменном доспехе. — Нас срочно пригласили на совещание. Лидер повстанцев желает встретиться с вами.       Простых слов, иной раз, бывает достаточно больше, нежели ударов кулака, когда надо поставить человека на место. Всяк человек не способен по-настоящему овладеть силой слова. Одни нагромождают из слов ловушки, другие заворачивают во смысл яд и лишь самые мудрые и хитрые, способны играть словами на струнах человеческих душ, изничтожая их разум или напротив вселяя уверенность и силу. И Маруд мастерски владел этой силой.       Простетский усатый мужик, в тяжёлом доспехе из стали, усыплял внимание своим обликом и поведением. Несложная речь, кажущаяся вспыльчивость и простодушность служили ему превосходной маской.       Он показательно проследил глазами за взглядом героя, а после, будто самому себе кивнув, подошёл ближе, беря того за руку. Карие глаза подобрели, но была в них нотка тревоги и грусти. Усы заплясали над шевеленьем губ:       — Барта нету на месте, — латник поближе приблизил лицо к своему господину и чуть ли не дышал ему в ухо, — мне понятны и близки ваши мысли и ваше мненье на счёт Мэри, однако прошу чуть повременить с этим. Нельзя ворошить грязь, пока мы среди людей, верящих и надеющихся на нас.       — Ладно… — Он одёрнул руку, мягко потреся пальцами, показывая, что уже успокоился. — Барт отправился первым на встречу?       — Не совсем. Где-то час назад он выходил на ваши поиски, а после заскакивал, предупредить, что нас вызывают.       Глядя в пол и скребя носом сапог засохшую на половицах грязь, Ицуки сунул руку в карман простенькой куртки, мельтеша пальцем в нём дырку, куда просыпалась труха ткани и всяческой грязи. Его немного знобило — всё-таки сон на берегу, да ещё и осенью, дал о себе знать, — звонко топнул сапогом и заключил:       — Чёрт с ней, с Мэри, пусть спит. — Он поднял взгляд, обращаясь к Маруду, — собирайся, идём на встречу с лидерами повстанцев. Сменю вещи и выходим.       — Так точно! — С улыбкой приставил латник руку к голове, отдавая честь.       Когда господин удалился в другую комнату, доброта в миг померкла на его усталом и злобном лице. Карие глазки внимательно прошлись по двери на кухню, где засопела волшебница, после остановились на дверь в хоромы героя. Что-то не нравилось Маруду в нынешнем лучнике. Хитрое до чужих душ нутро, чуяло нараставшее в Кавасуми недоверие — худшее качество, супротив которого нужны были более сложные меры. Куснув зубами край уса, он плюнул воздухом и вышел на улицу, ожидая своего господина.              

***

             Просветлело. Рань понуро хрипела сиплым влажным приречным бризом, мерзлявым по осени. И как волны колышутся в грязных лужах прохожих межей, так и солдаты сновали по лагерю поутру. Житьё их не радовало изобилием: подъём по горлопанистой команде толстого сотника, визглявого да с лужёной глоткой, которая молотом била в жестяную чашку человеческих ушей, проламывая черепа и выгоняя, как сон, так и остатки немногочисленных жизненных сил.       На улицу из своих казарм-хат и больших шатров-палаток высыпали мужики и ребята-солдаты. Видок их уж точно не отличался заправкостью — до того измотаны и грязны, что можно было только диву даваться, как командованию удавалось держать их в узде и не допускать массового дезертирства. Ровными строями, как муравьи по траве, поползли люди вначале к нескольким громадным бочкам с водой, где, пользуясь огромными брекетами общего мыла, передаваемого по рукам, умывались. Кто побогаче, чистил зубы припрятанным зубным порошком и истёртыми щётками, ходившими промеж солдат, как распространённый меновый товар, кто же был победнее, чистил рот пальцем, помазанным во всё том же мыле.       Как заканчивался утренний туалет, цепочки перецеплялись к центру лагеря — месту полевой кухни. Выставленные рядами лавки и длинные пустые столы, вмещали по сотне человек за раз и сотрясаясь ходом множеств рук, ковырявших, шлёпавших и скребших свои полупустые скудные тарелки и кружки, затихали на полчаса для уборки, и зазывали следующую сотню голодных.       Проходя мимо центра, Ицуки и Маруд застали эдакую сценки:       — Тю! Ребяты, зорите!       — Эээ?.. Енто что?       — Как «что»?! Енто тепереча вердов у так окорлмляють!..       Худой как тростина верд в поддоспешнике вылил прямо на столешницу тарелку капустного супа с мясом, поданного на завтрак. Его товарищи вначале не поняли, чего это их брат по оружию так взбеленился и с интересом высматривали промеж кусков варёной с глазками картошки, которую готовили вместе с толстыми шматами её же кожуры и листьев жухлой капусты, крохотный кусок мяса с лапшой. Сидевший ближе всех, тут же вылупил глаза и надув щёки, побелев, вырвал, перекинувшись назад, чтобы не окатить блевотиной стол.       — Червы!       — Червивым поганым мясом у нас окормляют! ГНИЛЬЁМ!!!       — Мать их, тудыть-растудыть, мы за них кровушку льём, а они нас тухлой кониной с червами подчивают!!!       — А ну пойдём, ребяты, поварёшку к нашему сотнику отведём!       Более сорока человек недовольных и красных от гнева, повыскакивали и захватив тарелки с «едой», направились вначале к казанам, за которыми трудился повар-ребёнок из зверолюдов. Четырнадцатилетний паренёк с перьями птицы на шее и за ушами, мешал здоровенным черпаком суп, сжимая металлическую ручку в желтоватых чешуйчатых руках. Увидев толпу, он побелел и будто обмякнув, сделал шаг назад и упал. Его подхватили за шкирку и волоком утащили в западный край лагеря.       Ицуки глянул на Маруда:       — Как думаешь, нам стоит вмешаться?       — Нет, господин герой, сами видите, солдаты разберутся. — Он перевёл взгляд на удаляющуюся толпу и расчесав усы, продолжил: — верды — гордый народ. Гордый и вспыльчивый, поэтому не потерпят несправедливости, особенно в свой адрес. И всё-таки… кормить солдат гнилым мясом?.. Похоже, их армия прибывает в удручающем положении.       — Для помощи им мы и здесь. — Твёрдо докончил за него герой.       Зелёные глаза юноши с ужасом и состраданием взирали на худых, как щепки, телом людей, тупо стоявших у опустевшего стола — вторая сотня солдат пришла завтракать и застряла, услышав о пропавшем мясе. Хуже всего то… что некоторые из них, совсем полуживые единицы, плевали на человеческую гордость и трясущимися костлявыми руками брали тарелки тухлятины и жадно ели то, что предыдущие до них вываливали во гневе на стол. Они хотели лишь жить…       Понадеявшись на разрешение ситуации самой собой, герой и его рыцарь продолжили путь. Осматриваясь по сторонам и заглядывая в измождённые лица солдат, Ицуки укрепился в решимости помочь в их нелёгкой задаче. Вспоминая средневековье своего мира и то, как много раз несчастные простолюдины вздымались человеческими волнами против угнетателей из дворян, чтобы сгинуть, разбившись об эти скалы бурной пеной, Кавасуми надеялся на собственные силы и знания. Ведь он человек из другого мира, человек из будущего, и такое знание заметно поможет добиться справедливости для всех. Ведь достаточно же просто знать как надо. Верно?       Прочвакав по разнузданным разъездам суглинистых троп, их шаг утих перед порогом хорошего дома. Здание не сразу узналось, ведь впервые предстало впотьмах. Только лишь одного воспоминания с лихвою хватило…       «Это место…» — Попятил герой, узнав дом, где ночью видел насилье над женщиной.       — Что-то не так, герой? — Маруд не понял от чего его повелитель помедлил. — Барт уже должен был встретиться нам на пути, но, похоже, что он внутри ставки командующего войсками. Наверняка читает бедолагам нудную проповедь.       — Н-нет, ничего… — Он встряхнул головой, стараясь разогнать мрачные мысли. — Просто…       — Волнуетесь о встрече? Пустое. Я лично не знаком с лидером, однако видел его несколько раз во время кампаний против Шилтвельта, когда Мелромарк нанимал войска вердов в подмогу. Достойный вояка — человек чести и воинской славы.       — Может и так… — Образ не вязался с тем безумным сухим мужчиной из воспоминаний, чьи глаза блестели животной злобой. — М? Слышишь? Похоже, что Барт и вправду нас опередил.       — Ага, его басок, точно молитву завёл несчастным людям на уши. Заходим?       — Да.       Внутри их ждало совсем небогатое убранство, даже то, в которое их заселили под ночь и то радовало большим разнообразием. Впрочем, Ицуки расценил данный факт положительно, ведь это означало непритязательность командира повстанцев и его скромность. Большая главная зала с широким столом, который освещался тремя окнами в помещении, а также масляной лампой, подвешенной на крюке потолка в центре. И всё в идеальной чистоте, словно здесь жили не пару месяцев, а всю жизнь — чувствовалась рука доброй хозяйки. В центре стоял большой стол для совещаний. На всём пространстве столешницы расстелена гигантская карта Вердайта и торчащими разноцветными флажками обозначались на ней расстановки сил.       Здесь было шестеро: монах Барталамеус из отряда героя в самом деле читавший молитву, толстый чиновник Март Гвобот, теревший платочком пенсне и с улыбкой слушавший святое писание, двое друзей-рыбаков, удививших Ицуки своим присутствием здесь, высокий мужчина в поддоспешнике с типичной для вердов причёской из косы на выбритой голове и длинных усов, и женщина в сером балахоне с капюшоном.       Не сразу вошедший герой признал в рослом, но старичке, того ужасного насильника из прошлой ночи. Да и было его сейчас не узнать. Мягкий вдумчивый взгляд располагал к общению, большой орлиный нос с горбинкой смягчали излишнюю строгость, добавляя аляповатости, идеальная осанка и тугая воинская талия придавали всему его внешнему виду мужественности, а небольшие седины и мимические морщинки лица говорили о возрасте и соответствующей ему мудрости прожитых лет. Без сомнения, этот человек и был лидером здешних солдат.       Командир встал во весь свой немалый рост, под два метра, и протянул руку в приветствии. Говорил он на чистейшем мелромаркском, отдававшем фамильярной архаикой, столь свойственной для иностранцев слишком сильно изучавшим язык, от чего тот начинал звучать в их устах излишне изысканно:       — Так полагаю, герой лука? Приветствую Вас и рад нашей встрече. — Они обменялись рукопожатиями. Могучая ладонь воина могла вместить в себе сразу две оных у Ицуки. — Моё имя, Петрус Мехс и я являюсь командующим войсками всего Вердайта, но в минувшем отныне прошлом. Ныне же, я веду наших людей к освобождению от гнёта тирании своего обезумевшего сюзерена.       — Моё имя, Ицуки Кавасуми, герой лука! — Уверенно и чуть повышая голос ответил юноша. — Я наслышан о бедах Вердайта и как герой, чей долг установление справедливости, не мог остаться в стороне!       — Отрадно для нас, — по-доброму и с благодарным взглядом улыбнулся ему Мехс. После он указал ладонью на стол, приглашая гостей: — Прошу извинить, мы начали военный совет, не дождавшись вашего прихода, но на то есть причина. Время безжалостно гонит нас.       — Не стоит, господин Петрус. — Ответил за героя Маруд.       — Я никому не «господин». — Чуть с нажимом ответил Мехс, явно задетый словами. — «Господа» устроили всё это с нашим Вердайтом. «Господа» в ответе за то, что наши жёны и дети живут в нищете, пока их мужья и отцы льют кровь в чужих для страны войнах.       — П-простите, к-командующий! — Тут же побелел Маруд, начав раскланиваться.       — Так-то лучше. — Строго зыркнул вояка. — Садитесь.       И они уселись вровень со всеми. Двое солдат-рыбаков посмеивались, шушукаясь друг с дружкой, специально цепляя внимание важного гостя. Барталамеус докончил молитву и присел со своим господином рядом, по правую руку, слева сидел Маруд. Петрус Мехс сел во главе стола, чтобы видеть как троицу героя, так и двух своих служак с третьим рядом с ними — толстым чиновником. Кивнув в его сторону, он дал тому слово:       — Двузья, мы собвавись фздесь для вафнейшево дела! — Заладил Март широко расставляя ладони. — Мы готофвы выдвигаться в поход! Впевёд! Вф давфние земли Вевдайтфа!       — Вы уверены в том, что ваша армия справиться? — Резанул Ицуки неудобным вопросом. — Люди ослаблены голодом и усталостью. Только что, в центре войсковой ставки, солдаты схватили повара и повели к своему… эээ…       — Сотнику. — Подсказал ему чин Маруд, но про себя выругался: — «ИДИОТ!!! Нельзя начинать с этого беседу с командующим войсками!»       — К своему сотнику.       — Причина? — Спокойно поинтересовался Мехс.       — Тухлое червивое мясо в утреннем супе. — Закончил герой.       — Кустос, Ход? — Командир взглянул на «рыбаков». — Чья сотня завтракала сегодня первой? Кустос, твоя?       — Моя сотня, — признался здоровяк-человек. Ицуки, наконец, узнал его имя. — Небось теперь меня во всю кликают, хах, а я туточки. Воевода, дозволишь взметнуться до кеда? Я кабанчиком, за раз ворочусь.       — Смотри, не задерживайся, — Мехс без интереса дёрнул усом, устало и глубоко выдохнув носом, — пока начнём без тебя, нам есть, что сейчас обсудить.       Белоликий здоровяк натянул потрёпанную тужурку с подпалинами на рукавах и скоро зашагал на улицу, впустив в надышенную душную комнату волну мозглого ветра, тухлого лагерным бытом, волной окотившего ноги. Женщина в балахоне тут же поплотнее закрыла за ним дверь и вышла в сенцы дома, на кухню. Послышался звук толстой металлической скрипучей дверцы — в буржуйку подбросили дров. Стукнул донышком жестяной чайник, хрустнули сушёные листики травяного чая, тихонько, не мешая, застучал нож о разделочной досточке.       Кося голубым своих глаз, Петрус Мехс подержал взгляд на фигуре женщины, но после спокойно вернулся к насущному:       — Прискорбны наши дела с… поставками провианта. — Невесело отозвался командир. — Герой, Кустос и Ход, должно быть, объяснили вам наше нынешнее положение дел, не так ли? — На этих словах он посмотрел на зверолюда, который почему-то вздрогнул, хотя угрозы не было и Мехс был всё так же мягок. — Два болтуна, но сотники дельные. Из девятерых моих сотников, эти двое самые умелые и опытные, закалённые во множествах битв.       — И давно вы так сидите без подкрепления и поставок? — Кивком ответил Ицуки на вопрос, сразу задав свой. — Вернее… Почему не попросить помощи у союзников? Да хоть у того же Мелромарка? Ведь не раз выступали за них в военных кампаниях.       — Г-господин И-Ицуки?! — Маруд чуть не подскочил с места. — «ИДИОТ!!! Гордые верды скорее умрут, чем попросят чужой помощи!»       — Если б захотели, то всё равно не смогли бы. — Но Мехс и бровью не повёл. Он протянул руку вперёд, указывая пальцами на карту с флажками. — Взгляни, герой, взгляни повнимательнее.       Ицуки пригляделся, но чуть поморщил нос, не понимая здешнего вердского наречия. Во многом их язык был схож с мелромаркским, однако исказился замкнутой жизнью этого народа и близостью других стран, чья примесь тоже влилась в наречье Вердайта. Впрочем, едва ли для героя были важны такие тонкости лингвистики, ему бы простой мелромаркский освоить, а уж этот… тёмный лес.       — Видите ли, господин гевой, — и тут вступился шепелявый толстяк, — Вефдайт находитфя в пойме Нодфа меж горвф. В фтвану есть лиф два входа и два выходфа на западфе и вофтвоке…       Март Гвобот завёл длиннющую лекцию, объясняя географию их страны, добротно посыпая речь изысканными высказываниями в адрес героев, помогавших отстоять независимость Вердайта, правда… с его дефектами речи звучало это как кощунственное издевательство, страшно злившее Барталамеуса, опустившего голову и терпевшего, ожидая конца пытки. Хитро перебирая деревянную указку меж своих толстых коротеньких пальцев, он провёл извилистую линию Нода. Великую реку пересекало лишь пару мостов, а от них тянулась тонкая нить дороги, сшивавшая воедино север и юг, восток и запад, подобно шву на лопнувшей ткани.       В этой крошечной стране, опоясанной горами, было лишь пять крупных городов, два больших на востоке и под течением Нода, два на западе над течением великой реки и один, стоящий ровно в центре, как будто волнорез, островом разрубал Нод на две части, окольцовывавший великую столицу естественным рвом. И что сразу бросалось в глаза — цвет флажков. Лишь один из пяти флагов, обозначавших города, был цветов повстанцев. Надежда от этого таяла ещё быстрее, чем от внешнего вида солдат сопротивления.       — Вот такф вотф. — Докончил Март, усаживаясь на место.       — Это напоминает мне случай двойного вторжения Шилтвельта в Шилтфриден и Мелромарк десять лет тому назад. — Неожиданно заявил Маруд, подпирая подбородок двумя пальцами и с задумчивой миной разглядывая карту. — Полное окружение и смыкание фронта вокруг основной ставки войск. Недоступность подвозов из-за перерезанного торгового тракта. Они берут вас измором. Вот почему нам на пути не встретилось ни одного торговца или путешественника.       — Верно. Именно так. — Командующий будто бы изменил мнение о спутнике героя, ранее огорчившего его, и теперь смотрел с уважением. — Тогда силы короля-мудреца оказались в тисках армии зверолюдей. Я принимал участие в той кампании и заплатили нам щедро, однако потери были страшны. — Мехс перевёл взгляд на героя, который, замерев, тупо рассматривал линии карты. — Вы ведь заметили по дороге отсутствие других повозок и торговцев?       — Н-ну да… — Промямлил Ицуки. — Получается, с припасами такая ситуация из-за того, что противник перерезал снабжение, заблокировав дороги?       — И как же, на ваш взгляд, нам разрешить эту проблему? — Но Петрус задал ещё один вопрос и с каким-то лёгким давлением смотрел мальчику в глаза.       — Я… — Он растерялся и боясь порозоветь от стыда, совсем покраснел. Ицуки будто оказался на сложном уроке и позорился на весь класс своим незнанием темы занятия. — Пожалуй… эммм… Проплыл бы по реке на лодках, проигнорировав мост.       — На лодках, значит, — командир был спокоен, правда в его взоре замельтешила печаль разочарования. — У нас почти тысяча воинов, по-вашему, сколько лодок потребуется для их переброски?       — Нуу… Сотни больших, пожалуй, хватит?..       — У противника есть маги, которые способны заморозить участки Нода — мы разобьёмся о ледяные торосы. Кроме того, лучники с подожжёнными стрелами расстреляют и сожгут эту флотилию.       — Н-но, если сделать всё быстро, то!.. — Совсем растерялся герой.       — Быстро? Речь о тысяче солдат. Дивизия и слово «быстро», как небо и земля — несовместимы. Перебравшись на другой берег, мы окажемся в ещё более уязвимом положении, чем сейчас, когда, хотя бы, наш тыл прикрыт, а там, нас возьмут в полное кольцо, а за спиной останется только ледяной Нод. Нельзя разбрасываться жизнями солдат, надеясь на авантюру и скорость. Наши решения должны быть выверенными, а шансы на успех превышать восемьдесят процентов, как минимум.       — … — Ицуки замолчал, будучи пристыженным. Хуже было то, что в момент отчитывания героя, Мехс не выражал ни злобы, ни надменности, он просто констатировал голые факты, чем бил ещё сильнее по гордости мальчишки.       — Тогда остаётся лишь брать сам мост. — Вступил в беседу Маруд. — Охрана сильна, однако победить хранителя Смоляного моста куда как реальнее, чем перебросить целую дивизию.       — Верно и в том наша нынешняя задача. — Мехс покивал усачу. — А что предложили бы Вы?       То, что начиналось как предварительная встреча с лидерами сопротивления, переросло, вначале, в обсуждение планов, а после в полноценный военный совет. Петрус Мехс с интересом выслушивал речи мелромаркцев, в особенности Маруда. В них он слышал отголоски мудрости героя посоха. Ицуки же… для него данное действо казалось опальным.       Они рассуждали о том, каким именно образом войскам повстанцев преодолеть мост, что нужно сделать для победы над стражем, куда войскам ударить после. Оставшийся сотник повытаскивал кипы бумаг с различными отчётами по состоянию их войск. В них было всё: численность армии, количество провианта, обмундирования, единиц оружия, а также статистика по случаям непослушания и дезертирства. Картина ситуации была столь же скверной, сколь и нудной. Герой практически начал клевать носом, не внося нисколечко полезных слов или советов. Его утомляла нудность математики войны.       Когда же он хоть что-то вякал, выходило следующее:       — Ну тогда лучше ударить вот здесь с флангов. — Сказал Ицуки, тыча пальцем меж квадратов домов одного из поселений за мостом. — Перебросим дюжину солдат сюда. У вас же армия — сплошь конница. Проблем быть не должно.       — Эм, герой, — вежливо и вытянув руку для паузы, прервал его Мехс, — видите эти полосы на краю деревни?       — Вижу, вроде бы это побережье.       — Верно. С этой стороны Нода земля болотиста. Лошади увязнут в них.       — Ааа…       — Да и посмотрите хорошенько, — ткнул он пальцем в квадраты домов, — учитывайте масштаб карты. Тут ширина в два обхвата распростёртых рук. Пройдёт максимум один всадник.       — Ну…       — Их забьют в узких проходах. — Заключил командир, ставя тяжёлую точку.       Мальчишка, потупившись, стыдливо умолк. Ему было стыдно. Здесь, за столом военного совета, он — никто. Глупец, возомнивший о себе слишком многое. Фантазёр, чьи мечты разбивались с крахом о тёмную реальность.       Только в глупых сказках и выдумках из его мира, в вещах, чей обманчивый флёр укутывал его сознание, обрекая на тёплый эскапизм и сон ума, который не позволял ему перестать быть ребёнком и по-настоящему вырасти, школьник мог на равных говорить с генералом, наставляя его мудростью собственных советов. Как много глупых детей мнят себя умнее других, и он ничем не отличается от миллиардов таких же… Обычная серость, чьё тщеславие обрекало на ужасную и мрачную нудную жизнь — никчёмную в своей звенящей пустоте. Жизнь, прожив которую, стыдишься, что вообще жил…       Входная дверь со скрипом распахнулась и в помещение шагнул ушедший ранее здоровяк Кустос. Его лицо было мрачным, но он тут же сменил мину на улыбающуюся и спокойно уселся обратно, предварительно повесив куртку на вешалку у входа.       — Извиняйте, трошки задержался… — Неловко кивнул верзила. — Лиходей наказан, а ребяты по полушке хлебу получили взамен утренней норме.       — Отлично, присоединяйся к обсу… — Командующий не успел закончить.       — Кого именно вы наказали? — Очень серьёзно спросил Ицуки, немного выдвинувшись торсом вперёд из-за стола.       — Эээ… — Аж поперхнулся Кустос от такой наглости. — Этого… ну котойный поварёшка. С егойной же руки в суп попала тухлятина.       — Но он же просто повар, он не отвечает за поставки провианта в ваш лагерь и работает с тем, что имеется. — Грозным взглядом герой смерил мужчину. — Я видел его взгляд, когда солдаты задерживали его — это взгляд заведомо обречённого. Вы наказали невиновного человека!       — Какето, невиновного? Виновный он! — Непонимающе хмыкнул сотник, выпрямляясь от прилива уверенности. — С месяц назад зарок с пацану брал, чтобы он говорил, ежели провизия будет тухлая. А он тогда не сказал, убоявшись наказа.       — И что потом?       — Я наказал его за енто вот.       — После он исправился?       — Нет, ведь его уже разочек лупили за тухлятину на следующей неделюшке. Как узнали, ещё раз наказали.       — Так он в любом случае, получается, у вас наказанным! В первом вы лупите его за то, что он не сказал о плохом мясе, а во втором за то, что само мясо плохое, но ни в том, ни в другом он не виноват, ведь не он отвечает за поставки провианта!       — Так он же ш поварёшка! Ежели с едою у нас что-то не так, то кто ж в этом вот виноват, получается?       — Господин Ицуки, — вдруг вступился в разговор Маруд. Всё внимание переключилось на него. — Пожалуйста, оставьте это. Я понимаю причины вашего гнева и всё же сейчас это не первостепенный вопрос. Кроме того, Вы спорите с теми, кто наверняка лучше разбираются в той ситуации, в которой они оказались. Из-за непонимания ситуации в целом, мы можем чего-то не знать. Как вы считаете? Мы ведь через это уже проходили…       Ицуки тут же прикусил свой длинный язык и ошарашенно уставился в лицо товарища, которое выражало тревогу и заботу. Тень от забрала падала латнику до половины лица, но белки глаз отражали свет и решимость, а также готовность постоять за свои слова. Сыграв на чувстве недоверия героя и неуверенности к самому себе, он мастерски вывернул ситуацию в свою пользу.       Наблюдавший за сценкой Петрус Мехс немного пожевал левый ус, обдумывая слова и поступки членов отряда героя и его самого. Он ведал о многом, что твориться сейчас в Мелромарке и прекрасно осознавал, кого именно призвал на подмогу.       — Святые учат нас не поступать с горяча, а Мировая Эссенция завещала быть терпеливыми и трепетными пред чужими мыслями и самими душами. — Настал черёд Барта сиять. Его тон и проповедь, сорвавшаяся с молодых губ бархатным басом, остудили пыл горячих сердец. — Господин Ицуки, господин Маруд, сотник Кустос, генерал Мехс, прошу вас, пред нами долг ответственности за людские души и нет места сейчас для прений. Господин Ицуки, Вы злы из-за несправедливости к мальчику-поварёнку?       — Да! — Уверенно кивнул юнец. — Человека надо судить по его поступкам, а не по тому, что он даже сделать был не в состоянии!       — А Вы, сотник, как считаете?       — Щитаю? Щитаемо, вона как значица… эмм… Коли поставлен на должность и несёшь чужбинку за жидобу людяй, то будь добр и исполняйся как следует! Ежели бежишь от долга и чужбины, знай и вкус кулаку в рыло! Нельзя быть при масле горба не сворочив!       — Верно! — Громким ломаным с дебильцой басом поддакнул товарищу зверолюд Ход, молчавший до селя. — Нехай было в повары ведаться, ежели словечка поперёк не можешь сказать! Вот прошлый повар был! Во! Был такой горлопанистый, аж-но ухи трыщали! Да что б ему ктеля тухлятины всунул! А ентот?! Тьфу! — Он смачно сплюнул.       — Тьфу! — Поддержал товарища Кустот. — Бесхребетным рохлям местечко на дну у Ноду! У Вердайте жидоба тяжка! Раз помягчишь и сомнут!       — Верно! Нехай на жалостьбу надавливать!       Оба были по-своему правы и неправы одновременно. Иной сказал бы, что правда лежит посредине меж их мнениями и всё же истина заключается в простом — меж двух спорщиков нет никакой истины, лишь конфликт никогда не рождающий из своего зерна здравого колоса, только неприязнь и раздор.       — Притомились вы, поди, трошки. — Бархатный голос взрослой женщины прервал спор. — Откушайте. Переведите дух.       Он узнал её сразу и сбитый с прежних мыслей заблуждавший по комнате взгляд не ошибался. В балахоне цвета сгоревшей в летнем солнце земли, к ним вышла хозяйка и супруга командующего Мехса. Её тронутые средним возрастом руки аккуратно водрузили на стол большой противень с множеством яств. У изголодавшихся по хорошей еде Кустоса и Хода тут же заблестели глаза.       Посреди полуживого военного лагеря гостей баловали жареным тонкими ломтиками красным мясом со специями, чей блестящий маслом ореол обрамляли тушёные овощи на пару с картофелем на пару. Хозяйка не жалела снеди для важных гостей и вытащила из погребка небольшой деревянный короб, где хранилось бесценное жирное и золотое, как солнышко, масло. Нож утонул в аппетитной желтизне, и та тонкими ломтиками украсила картофель, ставший совсем завораживающим.       Удалившись на пару минут, она возвратилась с таким же большим противнем, но на этот раз тот был уставлен одинаковыми глиняными кружками горячего ароматного чая с пряностями. Меж дымки парка проглядывалась целая миска конфет, а рядом с нею такая же, полная печенья и пряников.       — Прошу, любушки. Кушайте, кушайте. — Она поклонилась.       Стоило бы герою вдуматься над тем, откуда и почему столько добра было посреди солдатской голодьбы, но он чуть ли не первый потянул свои руки к ломтикам сочного мяса, загребая его напополам с овощами. Дурак не придал значения отношению между солдатами и командиром.       — Охо! Как и всегхда, блюда говпозы Аксы заставляют аппетит пвофнуться! — Оживился толстяк Гвобот, вытащивший из кармана сюртука слюнявчик с эмблемой толстого птенца-филориала, державшего лапками ложку и вилку.       — Благодарим за снедь на наших столах и будь благословенна та пища, что ты нам снисылаешь… — Забубнил предобеденную молитву Барт.       — *Смачный звук облизывания языком*.       — *Второй смачный звук облизывания языком* — Ход и Кустос были солидарны в своём желании покушать.       — Спасибо Вам, — улыбнулся Ицуки женщине, — выглядит потрясающе вкусно. — Ему хотелось хоть добрым словом подбодрить мрачную даму.       — Благодарим, хозяйка. — Галантно блеснул зубами Маруд, снимая шлем, словно шляпу.       В сытной пирушке, казалось, забылись все споры. Да даже улыбки вернулись к едокам и это в серости сегодняшних ссор и отвратной погоды. Еда взаправду была такая — не оторвёшься! Отряд героя ел аккуратно, но крайне быстро; толстяк Гвобод напротив смаковал каждый кусочек, разрезая мясо ножичком в правой руке и насаживая затем вилкой в левой — его манеры были изысканны, чего не скажешь про сотников, иногда евших голыми руками. Лишь один пробовал еду на вкус, да с таким лицом, будто помоев налили и лишь он единственный не улыбался в застолье:       — Акса, ходи-ка на баз. — Спокойный голос Петруса разорвал обстановку. — Ходи, делюжек теперючи не пущно та множить.       — Н-но… — Женщина сжалась, как если бы её ледяной водой окатили.       Он так естественно заговорил на вердайтском наречье, что сбил с толку гостей. Командующий говорил совершенно спокойно, обыденно. В его тоне не было ни злобы, ни гнева и всё же Аксе этого было достаточно, чтобы задрожать и попятиться. Ицуки уставился на окружающих: его сопартийцы, как и он сам, не понимали в чём дело, а вот на лицах подчинённых Мехса зиял отчётливый страх.       — Акса, — повторил он всё так же, не добавляя нажима и твёрдости, — ходи-ка на баз. Нэ гоже бабью делючить жидобу верду.       — Правно… пущайте, милостивые гости. Хучь отдохнёте. — Поклонилась им несчастная. — Кушайте, а за стол не тревожьтесь, ворочусь с базу у всё перешорничу.       В застывшей тишине лишь скрипучая дверь, да кратко раздавшийся звук улицы молвили тяжёлое словечко. В хозяине этого места словно и не было никакой злобы, никакого раздора, его на миг выдали сузившиеся в звериной и больной ненависти зрачки, чтобы быть тут же подавленными рассудительным и полном цинизма умом. Только сейчас приглашённый герой заметил в Петрусе Мехсе вчерашнего злого насильника, а в его жене Аксе забитую женщину-жертву. Заметил и смолчал из удобства и страха…              

***

             Опустевшие чашки, жирные от масла и сала, были сдвинуты на края большого стола, прочерчивая блестящими следами рваные линии на тряпичной карте Вердайта, пользованную словно скатерть во время застолья. Как ни странно, но патриоты и бровью не повели.       Жиртрест Гвобот деликатно обтёр руки салфеткой, а после, встав, вышел из сеней на кухню, где привёл себя в порядок у маленькой раковинки с наборным водяным бачком. Отряд Ицуки последовал его примеру. Петрус Мехс лишь вытер руки плотным полотенцем — он съел мало и не замарался. А сотники так и вовсе обтёрли сальные пальцы о собственную солдатскую форму и продолжили заседание прямо так — этикет у них был простым — мужицким.       Когда все вернулись за стол, командующий объявил:       — Пора подводить итоги нашим думам и этому совету. — Мужчина поправил карту и флажки на ней. — Сегодня наша армия переходит от обороны к наступлению. Цель — Смоляной Мост. Как только силы Освобождения победят здешний гарнизон и его предводителя — моего отца Пантса Мехса, мы будем готовы к объединению с скрытыми нашими соратников на той стороны Нода. Но мой отец… Он сильный противник.       — Всадник-рогарь. — Вставил Ицуки.       — Это на нашем, вердайтском. По-вашему, он тяжёлый кавалерист и воитель-чародей. — Командир кивком похвалил осведомлённость юноши. — Наш отец и нас с братом обучил своему мастерству, взращивая замену себе и нашему дядюшке. Таков долг знати Вердайта.       — Поговаривают, что элитные кавалеристы Вердайта в битве стоят целого взвода тяжёлых латников. — Маруд задумчиво покрутил краешек усов. — Говорите, Петрус, что ваш отец обучал и Вас ратному делу?       — Именно так.       — Хмм… Полагаю, что и опыта у него будет куда как больше.       — Верно. Впрочем, отец уже в годах, да и он… Как это по-вашему?.. Хромой на одну ногу. Тело последние десять лет подводит его, поэтому мы сможем победить.       — Неужели Вам совершенно не жаль? — Врезался герой в их диалог. — Мы сражаемся против вашего брата и вашего родного отца? Мы собираемся свергнуть короля, которому Вы служили с рождения. Ставя себя на ваше место, я…       — Герой, не ровняй всех по себе. — Резко, но совершенно спокойным голосом ответил Петрус. — Сострадание на войне — роскошь. Трепетность твоего сердца не даёт тебе понять простого — чужому свою голову на плечи не водрузить. Множество годов я пытался переубедить родного отца, как понимаете, безуспешно, иначе не спорили бы мы сейчас по этому поводу.       — Это… справедливое замечание. — Замялся герой. — Приношу свои извинения, генерал Петрус. — Желая перевести тему, он спросил: — Насколько силён ваш отец? Какие у него способности? Какой у него уровень?       — Девяносто второй. Высочайший в нашей стране.       — Девяносто второй!.. — Ахнул Маруд.       — Святая Эссенция! — Барталамеус выпучил глаза.       — Кхм… Кхм-кхм… — Ицуки ошеломлённо прочистил горло и нехотя признал: — Генерал, мне неловко об этом говорить, но… в нашей группе высочайший уровень — это пятьдесят восьмой.       — И принадлежит он тебе, герой. — Мехс был по-прежнему невозмутим. — Я прекрасно об этом осведомлён, отбросьте сомнения. Сил нам хватит, ведь за нами преимущество.       — И какое же? — Задрал бровь герой.       — Вы, мивостивый гевой. — Тут настал черёд Марта Гвобота говорить. — Нашим совдатам нужно мужество и Вы, как гевой, вселите в них увевенность. Фздефний гавнизон мал, и помимо Пантуса Мехса, некому нас остановить.       — Перейдём мост и откроется путь для подкрепления и подвоза провизии, кроме того, с той стороны Нода есть множество единомышленников, ожидающих нас. Они как снежный ком, как морская волна, вздымуться набирая ходу и массы, чтобы снести всю ту грязь, что сковывает нашу дорогую родину, Вердайт. — Подытожил Мехс. — Теперь, герой, подготовься как следует к речи пред моими людьми. Вдохнови их. Не подведи надежд и докажи нам, что Мировая Эссенция неспроста ниспослала тебя, как героя лука.       — Дфвааа… — Мечтательно протянул Гвобот, сотрясая двойной подбородок. — Отквыф путь через мофст у нашего двфижения появятфся дополнитфельные итсфочники финансивования. Возмофно дафже певебьём поставки Эве…       — НЕ ПРОИЗНОСИ ЭТОГО ИМЕНИ!!!       Горячий лёд осколком резанул по устоявшейся атмосфере спокойствия. Нарушителем был, до селе спокойный, Петрус Мехс. Он перестал быть похожим на самого себя — ссутулился, побледнел, оскалил желтевшие в старости предкорния зубов. На его узком лбу проступил ледяной пот, испытываемый во время ужаса. Зрачки сузились и бились в глазнице… Сейчас он как никогда был потерян. Так ведут себя люди, вспоминая жгучую боль горькой и невосполнимой утраты…       — И-и… Изфифняюфь!.. — Растерявшийся толстяк выставил руки и чуть-чуть не уронил пенсне, сползшее с мелкого носа.       — Эта проклятая торговка… Лишь волею судьбы они с ней… — Шипел сквозь зубы командующий. Однако самообладание скоро вернулось к нему. — Не важно. Герой?       — Д-да?..       — На стороне моего брата стоит невесть откуда взявшаяся торговка, продающая особый товар. Товар, способный перевернуть ход войны. Торговка из Мелромарка, имеющая ещё и тесные связи с Шилтвельтом. И как на зло… Пустое… Иди, герой. Готовься к речи. Единственное, чего у тебя попрошу: могу ли я поговорить с твоим латником?       — Со мной? — Удивился Маруд.       — Но зачем это Вам? — Ицуки странно осмотрел товарища.       — Опыт человека, воевавшего под знаменем короля-мудреца крайне ценен.       — Ну-у… Хорошо. Маруд, мы с Бартом будем в том доме, что нам выделили. Пока попытаемся разбудить Мэри… небось ещё спит.       И он ушёл. Просто оставил всё на самотёк. В странных чувствах смятения герой покидал ставку командующего сил повстанцев. Совсем не так он представлял себе эту встречу. Совершенно другим ему виделся Петрус Мехс. Иначе он хотел проявить себя в важнейшем военном совете в начале его истории, где великий священный герой лука снисходит к несчастным ради их освобождения. Но несчастны ли эти… жестокие и мерзковатые люди? Сердце юнца осталось в полном смятении…              

***

             Стоило двери в сени захлопнуться, как воздух мигом охладел, вторя тускнеющим краскам. Весь мрак исходил, как от чадящего очага, от Петруса Мехса. Он как-то ссутулился, постарел лицом. Ему больше не к лицу было сдерживать маску. Зрачки сузились в болезненной ненависти. Губы поджались в презренье к мирскому. Ранняя старость во мгновение ока настигла его весом всей тяжести солдатской жизни, полной боёв и вида смертей перед глазами. Он был болен… Болен насквозь. Как заражённый бешенством пёс, что мечется в неузнаваемом своим больным разумом мире и всё видится для него либо жертвой, либо врагом.       — Маруд, мил человек. Бывай добрым и гутарь-ка мне, на едину думку в моей-то башке. — Мехс без всякого уважения к латнику заговорил на своём. Причём тон его был полон яда. — В кружке соплежуя-героя ты за главу выступаешь?       Для «лидера» отряда это не стало откровением, однако полубезумный взгляд командующего сбил с него всякую спесь. Нервно дёрнув краешком уса, Маруд прошёлся взглядом по четверым, оставшимся с ним в одной зале. Двое сотников были тише воды и ниже травы, а толстяк Гвобот делал вид, будто протирание пенсне краешком платка — это важнейшая задача на данный момент.       — Да, командующий Мехс. Герой лука ещё юн и совершенно неопытен, поэтому, фактически, я руковожу всеми делами.       — Паскудно… Откровя паскудно! — Злобно и громко прошипел Петрус. — Эта зелень в боты нассыт скорее, чем сможет проложить нам дорогу к столичному граду Вердайту… Разочарованье, как ни-но есть! Ти-фу! — Сплюнул он в бок.       — Всё будет зависеть от того, как мы преподнесём герою реальность.       — Чего?       — Герой лука жаждет признания. — Без обиняков выпалил латник и «товарищ» Ицуки. — Если внушить ему, что дельце правое и справедливое, то он мать родную пристрелит, оставшись довольным.       — Хаа! Вот так-так, растудыть тебя в дёсны! — Засмеялся командующий, слыша подобное. — Гутарили мол у герою лука верный кружок из дружков, а вон оно как-на!       — Словно Вы и не знали про это? — С хитрецой улыбнулся ему Маруд. — Сами ж нас на-ня-ли. — Сделан был акцент на нужном слове.       — Правно гутаришь. — С такой же хитринкой ответил ему Мехс. — Ишо б не ентая торгашка за братом моим… Была б нам тут и победа!       — Её ведь зовут Эвелиной? — Спросил латник и совершил ошибку.       — НЕ КЛИЧЬ ПРИ МНЕ ЕНТОГО ИМЕНИ!!! — Генерал обезумел и в ярости вдарил кулаками о стол, чтобы затем разбросать с него посуду после их совместной трапезы. — НЕНАВИЖУ!!! ПОЧЁМ ИЗ ВСЕХ ИМЁН КЛИЧУТ ЕЁ ТОКМО ЖЕ?! ПОЧЁМ… Почём, как и ту, котойную я… когда тоть… — Он провалился в потоки своего сознания и усевшись на место совсем стих.       Никто не решался заговорить среди них первым — страх перед безумием Мехса достигал такой величины, что был сравним с ужасом смерти. Наконец, сам виновник монотонно забормотал:       — Продавим здешний низон и моего отечу, как жидоба стремглав облегчает. Гвобот, с базу внеси козыря? Покажи мелромаркскому.       — Будет исповнено. — Толстяк покорно засеменил на улицу.       — Кустос, Ход.       — Д-дыа?..       — Вертайтесь к своим сотням и штоб вымыли их. Да хоть бы как свиней перед резкой в бочонках, но штоб блистели и были чисты перед героем во время плацу! Исполнять!       — Есть! — Сотники бегом удалились приводить вверенные им части войск в надлежащий внешний вид.       — Ежели твойному герою нужна картинка нарядна, так енто мы трошки сваляем.       Морщинистые и стареющие в белёсых пропятнах загорелой и обветренной кожи руки медленно поправили карту Вердайта на столе, ставя на место флажки и фигурки войск с гарнизонами. Такая усталость чувствовалась в каждом движении фаланг этих пальцев. Каменный неподъёмный взгляд из-под тяжёлых нависающих чёрными тучами бровей понуро ходил по отображению того, что считалось его родиной. Никакой любви во всём этом не было. Лишь цель, не считавшаяся с чувствами прочих.       — Небось считаешь меня холерным?       — Не без этого. — Честно ответил Маруд. — Ни один командир бы не стал нанимать продаваемого героя у спутников, которые на нём кормятся.       — Правно. Всё правно гутаришь… — Вздохнул Мехс, продолжая бездумно расставлять флажки по карте. — Продал я, мелромарец, жидобу свою за золотой плюй… Продал, как жадный торгаш из помёту Гвоботов мерзких… Ничово у меня тепереча не осталось… Ни родинки, ни кровинки, ни любушки… Одна токмо тоска в сердешных тисках…       Раздался скрип двери и в сенях объявился Март Гвобот, державший в руках длинный и прямоугольный ящик из тонкого светлого тёса. На дереве красовалась роспись, выжженная изящной виноградной вязью, опоясывавшей герб Фобрея в центре, в коем находилась замочная скважина. Не говоря и слова, толстяк покорно передал своему командиру этот предмет, протянув так же и ключ.       — Это?.. — Выпучил глаза Маруд.       — Ружо из Фобрея. — Докончил за него Мехс.       В мозолистых руках старого полководца заблестело во мрачных всполохах лампы под потолком невиданное этим миром оружие — мушкет. Ствол из посеребрённой легированной стали без нареза внутри. Приклад из светлого тиса, лакированного, скрывающего под собой выжженный изысканный орнамент всё того же плюща винограда.       — Вот оружье нашей победы. — Петрус провёл указательным пальцем по всей длине металла ствола. — Двадцать таких ружей и ещё сорок, ежели сдюжим Смоляный мост.       — Пвеквасный обвазчик овузейного мастества Фобвея, — ухмыльнулся Гвобот, вставший подле командующего. — Он до-ооо-вого нам стоил. Но моя гводня хорошо стовговавалась с Тактом Фобвейским.       — В-вы… Вы работаете на Фобрей?!.. — Латник был в шоке. — Вердайт столько лет боролся с Фобреем за свою независимость и… Я просто не думал, что Вы, как верд, будете способны мыслить шире. Отлично! Нет, это великолепно! С оружием самой технически подкованной страны в мире мы в миг разнесём силы вашего брата!       — Ха-ха, эк-мо ты запел. Ежели Мелромарк, стало быть, якшается с Шилтвельтом, то до келе нам отвергать такую мощь? Зноваешь же? Вижу, что зноваешь, какая «торговка» за братом моим козни строит. — Ядовито хмыкнул командир. — Дотумкал зачем нам теперя твойный герой?       — Ещё бы! Какой скандал разразиться, если другие страны прознают о том, что Вердайт примерился со своим заклятым врагом Фобреем! Только представьте! Небольшое королевство, живущее торговлей, ведь контролирует важнейший горный путь и вдруг начало сотрудничать с гегемоном, любящим взвинчивать цены и выжимать всех прочих из торговли! И всё это стрелковым оружием из Фобрея, которое тот выделил повстанцам. Но… Кто прознает об этом, если все дыры в телах людей от снаряда ружей, будут не от ружей, а от магических стрел легендарного священного лука?! Хах, а ведь герою и стрелы то не нужны, да и после поражения цели такие растворяются в воздухе из-за магии священного лука!       — Правно гутаришь, Маруд, правно гутаришь… — Мехс протянул ему руку для рукопожатия. — Вверни в башку сопляжую-герою думку о том, что мы за справедливу жидобу. Дай нам пройтить под его святостью и легендой, и будешь купаться в золоте всю оставшуюся жидьбу!       — Договорились! — Радостно ответил на рукопожатие латник.       — Свазу видно человека, способвного извлекать выгодву. — Толстяк в пенсне также пожал ему руку. — Поважаюсь васей хватке, Мавуд. Столь девный чевовек мог бы и в довевие гевоини щита втеветься!       — Всё золото мира не заставило бы меня работать с этим чудовищем! — На полном серьёзе заявил латник. — Клянусь своим именем, героиня щита Нао Иватани — не человек! Наш король, наше королевство и даже наша вера пала к ногам этой твари. Не хочу, чтобы и ваша страна стала её следующей жертвой.       — Хмм… — Петрус задумчиво всмотрелся в карту своей страны. — До нас доходили слухи, но вона как ты гутаришь… Сильна. Героиня щита, взаправду, сильна. — Его глаза потускнели. — Эвелина… почему ты взяла именно ейное имечко?       — Когда смотришь ей в глаза… — У Маруда была немного другая травма в душе. — В эти два тёмно-зелёных омута… будто что-то иное и чужое сверлит и рвёт твою душу, разбирая ту на клочки и от чего-то это до одури грустно, словно бы я в чём-то виновен…       — Госпова, госпова! — Гвобот лишь посмеялся над их душевными ранами. — Вмемя — это деньги! Давайте потовопимся!       — Правно гутаришь, Гвобот. — Командующий встал. — Маруд, возвращайся к герою. Устроим соплежую парад — залюбуется!       Искатели личной выгоды переглянулись. Каждый про себя размышлял о том, как алчные дураки, забитые жизнью, помогут в достижении собственной цели.       

***

             Тем временем Ицуки и Барталамеус вернулись во временное жилище. После зловонной улицы лёгкая плесень просыревшего без хозяев дома, ощущалась как лёгкий аромат ландыша и только на кухне чувствовался тяжёлый противно-тёплый запах сонного марева — кое-кто сладко дрых, пока за пределами её лежбища творилась история. Однако не стоит расслабляться рядом со спящим и ленивым зверем.       — Мэри! Подъём! — Барт разозлился. — Во имя Эссенции! Ты до сих пор спишь!       Она валялась на прорванном тюфяке, из которого торчали длинные хлопья бавы, шедшей у местных на соломенные шляпы и корзинки. Впрочем, лентяйке хватало и малого — было б место, а Мэри уснёт. Она долго и недовольно мычала, пока руки Барта пытались растормошить её дородное тело. Краем глаза Ицуки цеплялся за похабный вид груди спутницы, которую прикрывал совсем лёгкий тугой тканный лиф.       Продрав глаза, девушка поводила взглядом по комнате в явной попытке понять, где она и кто с ней рядом — отчётливый знак недавнего пьянства, хотя запах перегара от неё был еле уловим. Удостоверившись, что рядом свои люди, лентяйка просто брыкнулась обратно в постель, блаженно замычав от ощущения тёплой ткани на тюфяке. Это окончательно выбесило Барта:       — Шельма со скверною душою, утонувшей в лени! Вставай! Вставай, тебе говорят! — Он, не сдерживая силу, схватил её за плечи, больно впиваясь в розовую кожу своими длинными пальцами. — На кону судьба страны, а ты лежишь тут! Ну же! Герой ожидает!       — Но-но… — зеваючи, брякнула она в ответ, — попрошу без оскорблений моих личности и достоинства.       — Ещё бы они у тебя были! — Моментом врезал словцом Барт. — У тебя десять минут на сборы!       — Барт, поспокойнее. — Ицуки подошёл к парочке и убрал руку товарища с плеча волшебницы. — Командир повстанцев дал нам целый час.       — Господин герой, заче?!.. — Не успел он докончить.       — А? Час? Вот и славно… — Она улеглась обратно, услышав об отсрочке. — Разбудите через полчаса… трошки ещё покемарю… Хрр…       — Проклятие! — Клерика натурально затрясло от злобы. — Я сейчас тебе так вмажу, что!..       — Хватит. — Ицуки одёрнул его. — Иди пока на улицу, я сам поговорю с ней. — «Поговорю о том, что видел, как ночью она лезла в окно дома. И о том… что ночью где-то развлекалась с солдатнёй…» — Это юноша-герой оставил при себе.       — Слушаюсь, господин герой. — И, как и всегда до этого, спорить с повелителем он не стал.       Только дверь в комнату захлопнулась, как Ицуки сразу подошёл к девушке поближе и присел на корточки, дабы лицо его находилось ближе. Глядя на особу сверху-вниз, он секунду выдержал тяжёлую паузу, а после тоном, не терпящим отлагательств, заговорил:       — Мэри, я знаю, что ночью ты… Э-эй!       Неожиданно девушка чуть вывернулась в своей постели и закинув ногу подсекла стопу героя от чего тот упал вперёд. Упал он ровно так, как ей и захотелось…       Краснея будто варёный рак, Ицуки обнаружил себя лежащим на Мэри! Его подбородок оказался промеж пышных грудей волшебницы, а их с ней животы соприкасались. Салатовые глаза поражённо приподнялись, хоть и не сразу, промедлив на мгновенье ради запечатления в памяти этого необычного ракурса. Когда же они всё-таки соприкоснулись взглядом, герой увидел ехидную улыбку и манящий чуть прищуренный пошлый взгляд девушки, ожидавшей его действий:       — М-Мэри!.. Ч-что ты?!..       — Тсс! Тихонечко, не мелчеши… — Сладко прошептала та ему в ответ. — У нас с тобою половинка часу, трошки от мгновения, так что даваючи проведём их с толком.       — Н-не шути так! И!..       Он было дёрнулся, однако её бёдра обхватили его со спины и ноги скрестились на пояснице, не давая юноше улизнуть. Мэри совершенно не изменила в выражении своего лица — всё абсолютно серьёзно и шуткам не было тут места.       Всем телом Ицуки ощущал её тепло. Мягкая на ощупь и горячая после сна кожа. Вздымавшаяся и опускавшаяся в такт томному дыханию немалая грудь. Пшеничного цвета локоны волос. И её запах — лёгкий отголосок табака со сладковатым тёплым послесонным потом. Юнец замлел от всего этого. Впервые с ним происходило подобное и сила воли быстро уступала похоти и тугости в штанах.       — Так нельзя… — Уже безвольно повторил он. — Как же Барт? Неужели он ничего не значит для тебя?       — Бартик? — С усмешкой повторила она его имя на свой вердовский манер. — Бартик неописуемо важен. Важен столечки сколь и ты, Ицуки.       — П-прекрати! — Юноша разозлился и сумел выкрутиться из захвата. — Вставай немедленно!       — Эх, жидоба моя — жестяная… — На выдохе усмехнулась негодяйка. — Весь и из себя справедлив. А трошки приласкали, как зарделся. В шароварах не мокро? Ты поди проверь, а то ж ведь застудишь своё хозяюшко.       — З-замолчи!       — Хах, совсем мальчонка. — Она, наконец, вылезла из постели и принялась одеваться. — В ночь лезала на разведку. Многого наслушалась от солдатиков. О Мехсе Петрусе. Много разного, чего тебе, Ицуки, сказать не удосужились.       — Так, значит, ты за этим ночью вылезла в окно? Извини… извини, что заподозрил тебя в измене к Барту.       — Хах, за этим, за тем самым. — Она захихикала, оставляя внутри него мерзкое чувство, словно издеваясь, мол: — «И разведывала и изменяла, идиот».       — Так, что ты разузнала?.. — В смятении всё же спросил Ицуки.       — Петрус Мехс по правде…       — Господин герой! — В комнату ворвался Барт. — Скорее повторяйте речь! Мэри, бегом сюда!       — Что случилось? — Ему не удалось узнать ничего от волшебницы.       — Командующий Петрус сообщил, что о вашем прибытии в лагерь узнала сторона противника. Если мы не успеем захватить Смоляной мост, то всему восстанию придёт конец!       — Герой, я хотел сказа… — Подле него возник Маруд со столь же встревоженным видом, однако он замер, видя волшебницу, расхаживавшую всё ещё в почти одном исподнем. — Мать твою, Мэри! Ты до сих пор не готова! — Он рассвирепел. — Немедленно одевайся и вот, — он протянул ей свёрток мужской солдатской одежды, — надевай и без вопросов!       — Так оно ж мужицкое? — Потупилась девушка.       — Надевай тебе говорят!       — Ааа… Я же бабёнка у вердов гостючи… — Догадалась Мэри. — Героеву молбу попятнаю. Баба за воину трошки стоит, гутарить ничинут вердов солдатики, ежели енто баба-волшбовница у отряде героево… — Она не смогла закончить, ведь её прервал подзатыльник и совсем зверский рёв их латника.       — ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ! ДА НЕ ПОНИМАЮ Я ТВОЕГО ВЕРДЯЧЕГО ЯЗЫКА!!! — Его аж всколотнуло, но пришёл в себя быстро, особенно при герое. — Убери волосы в косу и нацепи солдатское кепи. Никто не должен узнать, что ты женщина.       Стоявший подле Ицуки лишь промолчал, грустнея… Опять он видел перед собой несправедливость и опять мирился с этим, принося меньшее в жертву будущему и гораздо большему. Ему хотелось в это верить… его сердце этому верило…              

***

             Серое свинцовое небо тяжёлым ярмом нависало над засыпавшей в поздней осени землёю. Чёрные тени сизых и опавших деревьев постепенно нарастали в просыпавшемся дне. Слышался гулкий гомон сотен голосов и снующих по жирной грязи сапогов.       На главной площади военного лагеря повстанцев выстроились ровными колоннами множество сотен солдат и их офицеров. Их было не узнать. Красивый парад блистательных вычищенных до блеска нагрудной брони, выглаженные мундиры и формы офицерского состава, полотнища развивавшихся на ветру знамён и гербов разных знатных дворянских домов Вердайта, чьи дети служили здесь. Захватывало дух. Ицуки с восторгом взирал на воинов, доверившихся ему — теперь он не имел права быть слабым и неуверенным. Теперь его сердце трепетало в восторженном кличе, зовущем на свершение подвигов! Дурак…       Начищенные латы держались лишь из-за ремней, что подпоясывали и прижимали их к исхудавшим и торчавшим рёбрами ссохшихся в голоде тел. Стоявшие в изысканных мундирах кое-как сдерживали позывы расчесать себе кожу, из-за сновавших под запылившимися формами вшей и блох. И везде, абсолютно везде и у всех в глазах читалась такая звериная ненависть, что кровь в жилах стыла. Позади же, за спинами, чуть ли не прятались оборванцы с вилами вместо оружия и с оскалами, как у зверья. Однако наивный дурак, окрылённый детской мечтой быть героем, этот тщеславный инфант, только он был уверен будто поведёт славное войско.       Ещё долго солдатня будет травить анекдоты, мол в день приезда героя и хромые с рябыми из полевого госпиталя чудом Мировой Эссенции встали/прозрели/поздоровели и пошли на парад. А от атмосферы благостного героя даже боевые знамёна в безветренную погоду парадно затрепетали! И конечно же никто не замечал пары магов, ответственных за нужный угол «ветерка». Сплошная фальшь…       На выставленном помосте, где недавно проходил завтрак, возвышались над толпами фигуры важных лиц. Орлиным взглядом и задрав нос с горбинкой, взирал на своих воинов сам Петрус Мехс — командующий силами восстания. На его сухом и сером лице читалась готовность и решимость вести людей вперёд. За его спиной стояли сотники — девять человек, командовавшие, соответственно девятью с небольшим сотнями солдат. Ближе к краю помоста и вровень с Мехсом выстроился отряд героя лука.       Командующий, показательно крутя головой, прошёлся взглядом по солдатне и, выдержав паузу, чтобы смерить гомон, начал речь:       — Братушки, сынки Вердайта, гордые верды! — Эти слова как гром разрезали воздух. — Трошки не долго осталась нам канючить рваньё и остатки! Трошки недолгою будни осталось стояти как бык на распоре! В нашей тяжкой борьбе пять древних родов встали за нас! Гильдия воинов на нашей сторонке! Многие из лиги волшбы на нашей сторонке! Даже нейтральные торговцы роду Гвоботов вступились и помогают нам! И тепереча!.. — Ещё одна драматичная пауза с вытянутой вверх рукой. — САМ ГЕРОЙ ЛУКА НА НАШЕЙ СТОРОНКЕ!!!       — УРАААААА!!! — Колонны взорвались овациями и приветственным криком.       Салатовые глаза Ицуки загорелись восторженным блеском. Сейчас он представлял и видел себя будто со стороны. Вот, его фигура в изящном и лёгком доспехе с плащом подаётся чуть вперёд. Кудри волос красиво колышет ветер, на юном лице играют блёклые лучи серого солнечного света, подчёркивая всю его серьёзность. Представив это, он шагнул вперёд. Сердце бешено билось от волнения — впервые ему доводилось выступать перед столькими людьми одновременно.       — Славные воины Вердайта! — Герой сделал воззвание.       — Урааа!       — *Одобрительный свист*.       — *Аплодисменты*.       — Верды! Я наслышан о вашей беде! Наслышан о том ужасе, что вы терпели до сих пор! Ваш бравый командующий Петрус Мехс поведал мне обо всей той несправедливости, которую долгие годы вы были вынуждены терпеть! — Он призвал лук в левую руку, и, сжав тот в ладони, поднял в небо. — Я герой священного лука, Ицуки Кавасуми, прибыл в Вердайт дабы помочь его людям!       — Слава герою!       — *Ещё более бурные аплодисменты*.       — Трошки недолго гадам в столице сидючить!       — Вместе с вами мы восстановим справедливость в Вердайте! Не долго осталось восседать безумному и выжившему из ума королю-тирану, и его подлым лакеям, что закабалили вас и ваших близких, обреча на десятилетия нищеты и раздора!       — Урааа!!!       — ВЕРНО ГУТАРИШЬ!!! ВЕРНО!!! — А вот этот оглушительный и бьющий по ушам восклик раздался не спереди, а сзади героя. Его источником был сотник зверолюд-воин Ход.       — Не гутарь, дурабырь!.. — Шикнул его друг и сотник Кустос. — Герою речь собьёшь.       — Воины Вердайта! Клянусь вам! Клянусь именем героя лука в том, что Вердайт будет свободным!!! — Он вновь вознёс свой лук к небу.       — УРААААААА!!!       Целые две минуты длились одобрительные восклики и аплодисменты. Похвалам в адрес героя, казалось, не было конца. Но, наконец, ему дали закончить свою речь:       — За справедливость для всех! За славное дело освобождения! Наша революция положит конец тирании! — Он вновь сделал жест с луком, однако от чего-то реакция солдат была отнюдь не воодушевляющей. Ицуки застыл и вздрогнул…       — Ураа… А?..       — Он гутарил «революция»?..       — Это ж, какея «люция»? Сновы?..       — Верды! — Вперёд выступил Мехс, дабы спасти положение. — Герой прибыл из Мелромарку и трошки знаком с нашим говором. Он попутал гутаря про сверженье, а не революцию! Уж нареволючничались! Ухватит!       — Правно!       — Слава герою!       — УРАААА!!! — Вот теперь солдаты взбодрились.       Не понимая от чего слово «революция» вызвала столь странную реакцию, герой вопрошающе взглянул в лицо командующего войсками, но тот сощурился и взмахнул, прошептав лишь: — «Позже объясню». Ицуки промолчал и повинуясь порядку, вернулся в строй товарищей, где тут же успокоился, ведь те начали хвалить его за столь удачную речь и то, как он поднял боевой дух вердов.       Настало время заканчивать речь и Петрус Мехс снова обратился к своим людям:       — Братушки, сынки Вердайта, гордые верды! Воззванье моё обращено к вам! Вслушайтесь! Вслушайтесь, как гул речи вашего командира разлетается по межам и округе! Слышите? Слышите, как он гудит, сливаясь с гулом нашего великого Нода! Батенька Нод видывал многое, батенька Нод поит Вердайт, кормит вёснами. Сколько видывали глуби его воды, и сколькие сгинули в стреминах, как нашние, но глупые, так и вражьё! И я клянусь вам, сынки Нода, клянусь и самому Ноду в том, что Вердайт не потерпит самодурства! Справедливость будет восстановлена! Как вечен Нод, так и верд будет жить по правде! За справедливость! За восстановление старых порядков в чести и служенью традициям Вердайта!       Парад перед битвой окончился и командование начало отдавать своим подчинённым приказы по передвижению. Мобилизовав все силы, войска повстанцев выдвинулись в направлении гигантского Смоляного моста. Ровные шеренги боевым гимном сотрясали землю, подпевая военному оркестру и гулу грозного маршевого гимна Вердайта.       Видя всё это, Ицуки крепче сжимал лук в руках, не выпуская стремян выданной ему лошади. Он ехал в кольце собственного отряда, а перед ним возвышался Петрус Мехс с пятёркой лучших своих воинов, впрочем, и он сам внушал благоговейный трепет. Облачённый в тяжёлый изысканный рыцарский доспех с синим плащом, прошитом серебряной нитью, он ехал на громадном носороге, удерживая на плече колоссальный двуручный меч, украшенный орнаментом из свирепых гончих, рвавших загнанного на охоте оленя.       Сердце юноши трепетало в восторге и жажде подвигов и признания, но вот разум… Сомнения точили его, ведь командующий так и не поведал от чего его воины боялись слова «революция».       Наивный и ни разбиравшийся не в чём дурак, ослеплённый детскими мечтами и обиженный на тёмную реальность, где он — никто, как хромая лошадь, тупо шёл вперёд прямо в брод, где утонет, гонимый теми, кто на нём ехал. Ледяные воды Нода в самом деле забирали себе тех, кто верил в несбыточное — дураков…