Баланс

      Чон Хосок всё своё время проводил в лаборатории, но, откровенно говоря, ему нечем было себя занять. Когда появилось это внезапное поручение — найти Тэхёна и уничтожить, он вновь почувствовал себя живым. Надел на себя давно забытое ощущение, полюбовался, надо же, по-прежнему впору, а теперь оно никак не хотелось сниматься, приросло к коже, требовало новых событий, требовало быть живым.       Но все его проекты давно прикрыты, остались только опыты для себя, которыми он и развлекался, как мог, да толку от них, всё равно никому не покажешь, ни с кем не обсудишь, до него-то никому не было дела, до его опытов — и подавно.       Сейчас он подкидывал маленький резиновый мячик, кидая его в стенку напротив, так что он отскакивал и прилетал обратно в руку. Косился на пустой белый стол, словно после таких манипуляций там мог появиться очередной белый конверт, но ничего не появлялось, мячик скакал туда-сюда, трюк не срабатывал. Резко сжав мяч в руке, Хосок подумал, не сходить ли ему в тот салон, навестить подружек Чонгука, но с другой стороны — зачем? Не проситься же к ним на работу, его не возьмут, даже с его талантами, да и он не сможет работать нелегально, в таких условиях его внутренний педант и перфекционист повесится в первую же смену.       И ведь даже не поговорить ни с кем! Смешно, главный в лаборатории, а подчинённых нет и в помине, уже нет, все сгинули, кто куда, кто по своей воле, кто — не очень. Хосок зачем-то ещё был нужен этому миру, а ведь тоже мечтал уйти на покой, оставить после себя лишь воспоминания, у некоторых — светлые, у некоторых — не совсем. Судьба человека — оставлять после себя двойственные чувства. Судьба демона — не оставлять ничего светлого после себя вообще.       Человек с демоном внутри давно свыкся, демон с человеческим естеством свыкаться не собирался. Хотелось совершить что-то дикое, безумное, разворотить лабораторию, но кто об этом пожалеет, кроме него самого. Заявиться на какой-нибудь нижний уровень и пугать жителей до трясучки своим взглядом? Ну да, для поверхностного веселья хватит, но ощущение жизни вряд ли настигнет. На верхних уровнях ему делать нечего, пугать там некого, те сами, кого хочешь напугают.       И ведь даже не покинешь Кокон надолго, не уйдёшь в дальнее свободное плаванье, чёртова привязка, чтобы она провалилась.       — Чон Хосок, ты никакой не лис, ты блохастая псина, которую держат на цепи в пустой конуре, — хмыкнул он, сжав мячик так, что тот рассыпался в мелкую резиновую пыль. — Ладно, пойду напьюсь.       А что ещё делать одинокому человеку?       Для того, чтобы исполнить задуманное, пришлось спускаться пониже, на их уровне были заведения с едой и выпивкой, но слишком скучные, все лица — одни и те же, разговоры о работе, выпивка разбавленная, еда так себе, курить нельзя. Даже если подобное заведение соответствовало внутренним законам, то для того, чтобы забыться, не подходило вовсе.       Как жаль, что нельзя самого себя ввести в состояние анабиоза, проснуться через тысячу лет и посмотреть, как всё вокруг изменилось. В том, что оно изменится, Хосок не сомневался. Не бывает ничего вечного, ни в одном мире, это невозможно.       — А, ну конечно, куда ещё меня могло принести в такой-то день? — проговорил он, гипнотизируя взглядом неоновую вывеску, старые буквы которой мигали вовсе не потому, что так было задумано. Толкнул массивную стеклянную дверь и глубоко вдохнул, отчего ноздри расширились, а глаза закрылись.       Страшно представить, сколько лет он не был в этом баре, удивительно, что тот вообще до сих пор существовал в том же виде, в котором помнился. И эта стойка, на которой он так любил танцевать, и этот диско-шар, который он раскручивал вручную, потому что тот постоянно останавливался, и этот старый угрюмый бармен, приветствующий его кивком, он вообще не изменился. Хосок попал во временную петлю, его отбросило на сотню лет назад. В баре было немноголюдно, впрочем, как всегда.       — Черничный виски, — заказал он, на что бармен одобрительно хмыкнул. Надо же, тут до сих пор такое подают?       — Одну секунду.       — А стриптиз сегодня будет? — усмехнулся посетитель, когда бармен подал ему напиток.       Обычно он садился поближе к сцене, но сегодня не стремился уходить от стойки. Когда не с кем поговорить, бармен — отличный выход, лишь бы ты выпивку заказывал, а он поддержит любую беседу.       — Джессика уже на пенсии, — заметил тот. — А больше раздеваться некому.       — Как жаль. — Хоби хмыкнул в свой стакан, прежде чем сделал глубокий глоток обжигающего рот и горло напитка. От черники там был только цвет, никакой сладости или привкуса. — Я бы всё равно посмотрел, даже если она уже глубокая старуха.       Что угодно, лишь бы не сидеть в своей лаборатории и не пялиться на белый стол. Как жаль, что самому приходится стареть так медленно, смерть по естественным причинам ему в ближайшие сотни лет вообще никак не светит.       — Странные у Вас предпочтения, молодой человек, — усмехнулся бармен, кажется, тоже нуждаясь в простом общении со знакомым посетителем. — Приятно, что Вы снова пришли.       — Оставьте эти комплименты, я и без того сегодня сделаю вам выручку за месяц, — Хосок не мог сдержать улыбку, допил содержимое до дна, стукнул им о поверхность стойки. — Ещё, двойной.       Пока виски тонкой струйкой наполнял бокал, Хосок размышлял, насколько же странные у него предпочтения, и правда. Всегда такими были.       — Как Вы поживаете? — полюбопытствовал бармен уже после третьего, опрокинутого клиентом.       — Какое хорошее слово, вовсе не подходит моему жалкому существованию, — он давно не пил, поэтому так быстро пьянел. — Сказал бы я, что хорошо, плохо или нормально, как многие говорят, но вы уже поняли, наверное, что никак. У меня ничего и никого нет, только я сам, это не жизнь, это её жалкое подобие.       — Что ж вы так однобоко смотрите, пока есть Вы, есть и жизнь, всё остальное — лишь прилагаемое.       — Одиночество — прекрасная, но коварная подруга, она забирает у человека понятие о нормальной жизни, способность здраво оценивать себя и положительно смотреть на мир вокруг. Впрочем, годы делают с человеком тоже самое. Так часто бывает, чем больше ты живёшь, тем меньше твой угол обзора, тем меньше желание видеть что-то вокруг. Всё приедается, ничего уже не удивляет, ты про себя всё понял, а потом только и остаётся надеяться, что, когда тебя вычеркнут из списка живущих, будет что-то другое, интересное и насыщенное.       — Слушаю Вас и не пойму, наливать ещё или уже хватит? — беззлобно усмехнулся старый бармен. — Вы можете толкать такие речи молодым, но никак не мне, я побольше Вашего знаю о таких вещах. Да и что мешает Вам перестать быть одиноким? Вы ещё молоды, весьма хороши собой, у Вас глубокий разум и не менее глубокая душа. Нашли бы себе весёлую подружку и забылись бы с ней в лучших традициях горячего любовного романа.       — Ха, лучше не наливайте, а то меня сейчас стошнит, — скривился Хосок, взмахнув рукой. — Хотя нет, лучше налейте, чтобы я не побежал превращать в жизнь Ваш безусловно дельный, но совершенно не подходящий мне совет. Ни одна весёлая подружка не должна страдать от моего присутствия в своей жизни, пусть они наслаждаются более подходящими для этого кандидатами. Я давно вышел из этой игры.       — Ну а друзья? Семья? Неужели, совсем никого?       Тёмный напиток вновь наполнял стакан, медленно, красиво искрясь в полумраке. На мгновение Хосок даже залюбовался этим, подперев голову рукой.       — Если отдать всю свою жизнь работе, можно не заметить, что рядом не осталось никаких друзей. Я вот не заметил. Даже не знаю, жив ли хоть кто-нибудь из них. Столько воды утекло… Есть только пара человек, но они слишком далеко, а семьи у меня никогда не было.       — М-м, заведите себе какое-нибудь животное?       — Заводил, не помогает. Это всего лишь животное, даже если максимально продлить ему жизнь.       — Ребёнка?       — Упаси Вас небеса! — Хосок отпрянул от стойки, как будто она кусалась. — Это ещё хуже, чем с подружкой!       — Напишите книгу? Жизнь у Вас интересная, мысли тоже.       — Не поверите, писал. В основном, по своей профессии. Может кому-то поможет, но это не всем интересный жанр.       — Кажется, у меня закончились варианты. — Бармен покачал головой.       — У меня они закончились много лет назад, — хохотнул посетитель. — Виски у вас ещё не закончился?       Он обернулся на посетителей, никого, кто бы сидел по одиночке, все по парам, что ж ты будешь делать.       — А Вам ещё стоит пить?       — Мне только это и остаётся, уважаемый. Кстати, как Вы продержались тут так долго?       — Секретов успешного бизнеса не выдаю, простите.       — Вот так всегда, — Хосок помотал головой, крепко зажмурившись.       Юнги развернулся на бок под воздушным одеялом. На самом деле, высшие демоны не нуждались в сне, но этому нравилось «умерщвлять» своё тело до утренних часов. Сегодня сон не шёл, если можно так выразиться. Он развернулся на другой бок.       Боковая стена разъехалась, открывая вид на ночной сад: мелкими жёсткими каплями пошёл дождь, безжалостно забарабанил по листьям и цветкам. Юнги задумчиво смотрел на него какое-то время. Дождь прекратился.       Демон со вздохом встал и протянул руку к платяному шкафу, достал из него обычные брюки и обычную рубашку. Надел и осмотрел себя в большом круглом зеркале. Вещи сменили цвет на телесный, Юнги вздрогнул.       Он никогда не считал, сколько прошло времени с тех пор, как носил что-то не белое, не вспоминал время, когда носить что-то другое было чем-то частью его, чем-то обыденным, чтобы провести несколько украденных часов как кто-то другой. Не тот, что есть на самом деле. По крайней мере, старался не вспоминать.       Замотал голову телесным шарфом на манер пустынных кочевников, всё же не стоило никому видеть настолько светлые волосы там, куда он направляется.       Закатанные рукава рубашки обнажили колкие запястья и множество тонких браслетов на них. Юнги замешкался на секунду, разглядывая их словно в первый раз. Ещё ни один не распался. Так странно.       Нижние уровни всегда кипели не самой привлекательной жизнью, шум и гвалт вокруг действовал на нервы. Юнги нашёл тот самый проулок, ту самую вывеску и толкнул стеклянную дверь. Он собирался просто выпить немного, посидеть в своих не слишком радужных воспоминаниях и вернуться домой, смотреть на дождь в саду.       Хосока он сначала почувствовал, а потом увидел, вернее, ощутил и замотал головой в поисках знакомой фигуры. Тот нашёлся за стойкой, не удивительно, и Юнги направился к нему. Сел за соседний стул, сделал знак бармену рукой, чтобы и ему налили то же самое.       — Так ты сидишь в лаборатории, — сказал Юнги без укоризны. Наверное, чтобы что-нибудь сказать.       Хосок тоже сначала почувствовал, а потом увидел. Точнее, почувствовал, услышал и увидел. Подумал, надо же, какой тут до сих пор забористый виски, надо же, какое замечательное место — оно вращает колесо времени вспять так стремительно, где Хосок действительно молод и широко, ярко улыбается Юнги, как мальчишка. Тот самый, который мог танцевать на этой стойке.       — О, ты пришёл!       Со стороны могло показаться, что они договорились здесь встретиться, так что, выполнив заказ, бармен отошёл в другой конец стойки, не мешая общению, только усмехаясь про себя, а жаловался-то!       Юнги удивлённо моргнул. Взглядом серых глаз оценил, но комментировать не стал. Кивнул дошедшему до весёлой кондиции Хосоку.       — Пришёл.       Так странно было видеть белого демона не в малом зале, а здесь, так близко, совсем иначе, сквозь пелену алкоголя и собственных воспоминаний.       — Потанцуем? — Да, Хосок и правда был в той самой кондиции, чтобы такое предлагать.       Юнги проглотил смешок. Всё ещё было не так запущено. Он готовился к какой-нибудь фразочке в стиле первого подката Хосока. Тот, в такой же весёлой кондиции в их первую встречу, присвистнул Юнги в спину и выдал:       — Хэй, ты мог бы получить всех демонов на Жемчужном побережье!       Юнги до сих пор сам не понимает зачем ответил.       — Глубоководными не интересуюсь, — сказал он тогда, обернувшись.       — Тебе повезло, что я сухопутный, — ярко улыбался Хосок.       Прямо как сейчас.       Поэтому Юнги и сейчас отказать не захотел. Не смог. Руку протянул ладонью вверх и выжидательно посмотрел.       Сначала Хосок сполз со стула, потом снял сковывающий движения пиджак, бросил его прямо на стойку, прямо на свой стакан, так легко и непринуждённо, это тоже было частью танцевальной программы. Потянул к себе Юнги за руку, уводя его на свободное от стульев пространство, чудом не спотыкаясь прямо о воздух, ставший вдруг густым и тяжёлым.       Эта музыка, доносящаяся из динамиков прошлого века, не располагала к чему-то быстрому и раздельному, поэтому Хосок устроил руки на талии Юнги и прижал его к себе, переступая с ноги на ногу под ритм, жадно глотнув воздух рядом с его лицом. Только там он не был таким густым, будто Юнги излучал и вырабатывал собой что-то особенное, чем было так легко дышать.       Юнги сделал тоже самое, поверх его рук положил свои ему на талию. Они были перекрещены. Только он уступал мужчине в росте, и его подбородок приходился параллельно всё таким же острым плечам, а глаза вперились в кончик носа.       Юнги вздохнул. Сколько времени прошло, как он был так близко? Слишком мало, если забыть не вышло. Хосок вёл его в танце и изредка сбивался с ритма, как и с дыхания, но ему было плевать, в его руках было то, чего не могло там быть, тот, кто не мог быть, потому что в трезвом уме Хосок просто побоялся бы его коснуться.       — Положи свои холодные руки мне на грудь, — почти потребовал. — Они так замёрзли.       Юнги практически услышал, как пара секунд заминки превратились в порошок и рассыпались, когда он послушался. Перевёл руки, подбородок вздёрнул, мол, и, что теперь?       — А теперь держись! — Только молодой Хосок был на такое способен, ну а теперь — и пьяный, потерявший где-то большую часть своих лет вместе с предрассудками.       Он обхватил Юнги прямо за бёдра, приподнимая над полом, так что танцевать ему не приходилось, в смысле — переступать ногами, он не то висел в чужой хватке, не то парил, Хосок скрестил за ним руки, удерживая крепче. Теперь Юнги над ним даже возвышался, а Хосок, запрокинув голову, ярко улыбался.       Наверное, его сознание решило, что это просто сон, потому что в реальности такого не могло случиться, уже нет, а во сне можно всё, даже вот такое, за что ему могли бы откусить голову.       Юнги перевёл свои ладони на плечи и сдавил в ответ на такую фамильярность. Словно на время вспомнил, что вообще-то он сильнейший демон, и при желании здесь не станет ни бара, ни самого Хосока, а потом снова забыл, оставил ладони так лежать. Невольно залюбовался. Ярким и улыбчивым Хосоком, вернувшимся из прошлого, не иначе. Можно было обманываться этим мгновением подольше. Именно его, наверное, не хватало в эту ночь.       Можно быть сильнейшим демоном, но зачем эта сила, если не иметь личных слабостей. Хосок ткнулся носом куда-то в его ключицы, прямо между них.       — Ты так давно не снился мне, Юнги. — И привычка называть его исключительно «Господином» тоже отпала за ненадобностью.       Белый демон вздохнул. Скользнул руками на шею, одну запустил в волосы. Не стоило, конечно, но они последние несколько десятилетий вели себя, как стоило, нужно уже было это попрать когда-нибудь.       — С этого дня буду сниться тебе в кошмарах. — Юнги мстительно потянул за отросшие пряди.       — Кошмар — это то, где нет тебя. — Хосок подался ещё ближе, почти целуя под кадыком.       Как же ему не хватало этого голоса, запаха, этих холодных белых рук! осознание, что всё это по-настоящему, билось внутри, как птица в клетке, слишком много ощущений для сна, слишком правдоподобно.       У Юнги внутри оборвалось. Презираемый внешний мир сыпался осколками вокруг.       — А потом ты снова оставишь в кошмаре меня. — Он больно сдавил голову. Сначала пальцы, потом леденящий холод сковывал кожу до тех пор, пока нестерпимая боль не добралась до висков, и Хоби не поморщился.       Юнги разом отпустил руки — они плетьми упали по бокам его тела. Продолжая морщиться, хмуриться и еле дышать от сменяющихся ощущений, Хосок усадил Юнги на высокий барный стул, но отпускать не спешил, теперь смотрел глаза в глаза, почти прижимаясь носом к носу.       — Одно твоё слово и я больше не оставлю тебя. — Да, Хосок по-прежнему был пьян, он по-прежнему думал, что ему всё это чудится.       Даже эта боль, хотя правдоподобнее неё вряд ли что-то можно было придумать.       Ах, если бы всё можно было решить одним словом!..       — Перестань играть со мной! — рассердился Юнги.       Руки его по-прежнему сжимали волосы Хосока, теперь уж, правда, безопасно. Стоило оттолкнуть и уйти, прекратить издевательства над собой, но где-то на задворках очень хотелось дослушать весь пьяный поток слов. Может среди них было то, что не призвано стать издевательством. Хотя… Какие из слов не были бы в их положении?       — Не могу, — выдохнул Хосок, опираясь одной рукой о стойку, чтобы не шататься, а другой проводя по белой щеке. — Не могу без тебя.       Юнги заледенел. Казалось, инеем покрылась не только кожа, даже белки глаз.       — Ненавижу тебя, — пригрозил куда-то в губы или мимо них, по касательной. Облачко пара вырвалось из приоткрытого рта.       Стойка стремительно покрывалась льдом, иней сковывал бутылки и зеркала. Только никто не обращал внимания, ёжились от кусачего холода и продолжали пить, словно так тут развлекаются каждый вечер.       Человеческое тело Юнги помнило все рефлексы: как оттянуть волосы Хосока, чтобы тот замлел, где надавить на коже головы, чтобы тот замурчал от удовольствия. Ещё оно помнило, как держаться за него ногами, как сжимать плечи, чтобы не упасть во время ходьбы, но это было уже не для бара. Сейчас стоило самого Хосока поднять и унести подальше, пока не случилось что-нибудь непоправимое с баром и его обитателями.       — Это лучше, чем равнодушие. — Тот прикрыл глаза, пьяно улыбаясь, не боясь этого холода, наоборот — жаждал его. Приоткрыл губы, чтобы глотнуть, чтобы обожгло, так сильно, что язык онемел, а дёсны заныли. Мороз пробирался внутрь, спускаясь по гортани. Хосок глотнул ещё.       Ледяная корочка поползла по столам, сковывала стулья. Кто-то чихнул. Стаканы примëрзли к поверхностям, облачка пара вызывали смех.       Юнги моргнул — всё вернулось как было, не осталось следа заиндевелой несдержанности. Он сжал кулак и ощутимо ударил Хосока в плечо. Потом ещё, и ещё.       — Тогда прекрати делать вид, что меня не существует. Я существую! — сверкнул на него злым демоническим взглядом.       Хосок позволил несколько ударов, потом вдруг резко перехватил его руку за запястье и сжал, останавливая.       — Я знаю, но ты слишком далеко существуешь. Между нами столько… Стен! Часть мы строили оба, часть… Да что я тебе объясняю, Юнги! — он дёрнул его на себя, рыча куда-то в щёку. — Ты сам всё знаешь! Ты же всегда всё знаешь, да?       Как обжигал этот холод, но приводил в чувство, под его влиянием Хосок трезвел.       — Ты ведь знаешь, что я никогда не забывал о тебе. Я не смогу забыть, даже если очень захочу. Тебя забыть невозможно. О том, что ты далеко от меня, забыть ещё сложнее.       — Они бумажные, — Юнги дёрнулся в попытке вывернуться из захвата и вообще встать.       Силы покинули, человеческое тело ослабло. Давно стоило задуматься о том, чтобы выбрать другое, покрупнее, повыше, твëрже.       — Ты чëртов садист! — Хосоку прилетел удар под дых.       — Юнги! — Тот отпрянул, ухватившись за живот в районе солнечного сплетения, боль была такая, словно его пронзило ледяной глыбой. — Кто ещё тут садист! Разве я бил тебя?       — Ты постоянно это делаешь, — процедил Юнги. — Сколько ещё раз я должен поверить в твой обман, чтобы до тебя дошло — я существую? Сколько раз мне делать вид, что всё равно? Прекрати, Хоби, мне больно.       Юнги нетвёрдо встал на ноги, стул заледенел и рассыпался в крошки льда.       — Перестань делать вид, будто я один во всём виноват, — прорычал Хосок, сжимая рубашку на собственном животе в кулак. — Прекрати делать себе больно мной. Я не делаю тебе больно. Я никогда этого не хотел.       Глаза Юнги расширялись постепенно. Он вдруг почувствовал, что сам превращается в пепел, крошки и осколки. Одновременно. Если и правда отпустить то, что делает больно, или вдруг осознанием отшвырнёт по разные стороны, то завтра ничего этого не будет?       — Несомненно, — прохрипел он. — Твоё благородство спасает всех, кроме меня.       Руки неприятно сжались в кулаки, теперь не для очередного удара. Иней царапал изнутри.       — Это не благородство, Юнги. — Кажется, Хосок уже был абсолютно трезв, чистоте его мыслей можно было позавидовать. — Я сделал себя равным тебе не из-за благородства. Не из-за него я постоянно торчу в этой никому на хрен не нужной лаборатории, всё жду, когда же меня снова вызовут, что мне ещё прикажут сделать, когда все мои умения, как учёного, все мои разработки больше никому не нужны! А я всё равно торчу там, пялюсь на свой стол и пытаюсь придумать, чем же себя занять, лишь бы не наложить на себя руки. Не из-за благородства я торчу каждый вечер на своём балконе и пытаюсь разглядеть тебя там, наверху, хотя знаю, что ни разу не увижу. Не из-за благородства я вернулся сюда, не из-за него я пришёл к тебе с этим блядским пеплом. Если ты путаешь два понятия, мне очень обидно, Юнги, но послушай, я поясню: любовь и благородство — разные вещи. Последнее мне вообще не свойственно. Я спасал только одно существо на своей памяти, к сожалению, не тебя и даже не себя самого. И тоже не потому, что я, видите ли, благородный. А все остальные меня вообще никогда не волновали. Мне на всех плевать, Юнги. Мне никто, кроме тебя, никогда не был нужен. Только твоё существование держит меня в этом осточертевшем мне мире.       Юнги помнил, как собирался выйти за пределы городских стен, когда узнал о том, кто именно спас Тэхёна. Когда выбор становится между своей жизнью и жизнью того, кого любишь, нет возможности выбрать, всё уже заранее решено. Он вернулся обратно и сделал вид, что глубоко не осведомлен ни о чём. Если бы Хосока поймали, он был бы жестоко наказан, а Юнги… Юнги просто превратится в пепел. Не равносильно, с этим согласится любой.       — Отпусти меня, потому что я не могу.       Юнги и так держал слишком многое: в Коконе, под ним, наверху. Под ясным взглядом стало понятно: то, за что он держался для себя, отравляло существование не только ему, Хосоку оно претило.       — Я могу стереть тебе память. Можешь уйти в один из первых городов.       — Просто убей, это несложно. Я знаю, что ты можешь сделать это быстро. Хватит, Юнги. Просто уничтожь меня и всё закончится. Пока я жив, я никуда не уйду.       — Ты знаешь, что не могу. — Белый демон сделал шаг назад. — И не буду этого делать.       — Но нам обоим стало бы легче? — усмехнулся Хосок, огляделся по сторонам. Люди вокруг словно не замечали всей их перепалки, хотя им уже не было весело, они даже не разговаривали.       — Говори за себя…       — Ладно, давай пойдём по сложному пути…       Хосок дёрнул плечами и вскинул руку, так что всех невинных обывателей в баре подкинуло вверх, а потом все как один упали замертво, кажется, только старому бармену повезло улизнуть.       — Где там тюрьмы для разбушевавшихся демонов-то? Недалеко от тебя? — оскалился Пожиратель, с белоснежных зубов струились остатки выпитых душ.       — Такое место для воспоминаний испортил, — Юнги лишь покачал головой.       Хосока сковало тонким слоем льда, изморозь нарисовала узоры на половине его лица и шеи. Узор вытягивал из него выпитое, а Юнги ловко подхватил его под колени и закинул себе на плечо.       Стоило всё-таки сделать это на несколько минут раньше.       — Ты очень удивишься, насколько недалеко, — прозвучало угрожающе.       Тела исчезли, стулья вернулись на места, а бармена под стойкой просто отключило. Утром ему всё произошедшее покажется дурным сном.       Дождь в поместье начался, как только Юнги вернулся. Мутными белыми вспышками преодолел расстояние до спальни и скинул свою потяжелевшую во всех смыслах за прошедшие десятилетия ношу. В спальне кроме кровати не было других предметов мебели, не в шкаф же его засовывать.       Скованный льдом, пожиратель мог шевелиться лишь медленно и не слишком свободно, зато удобно — мог занять лишь половину кровати. Юнги накрыл его воздушным легким одеялом, которым придавило не хуже айсберга. Боковая стена оставалась открытой, вид на сад под серебристым светом казался безмятежным.       Белый демон молча прошёл к своему шкафу, чтобы переодеться. Затем собирался выйти побыть у пруда. Демонам тоже нужно остудить голову.       Хосок не шевелился, только смотрел пустыми глазами на вид, который уже почти забыл.       Юнги повернулся к деревьям. Не стал запахивать халат, в сад выходить — тоже. С порога комнаты всё отлично чувствовалось. Дождь залил стеной, лужи выросли за секунды, порог комнаты стал мокрым. Юнги встал на него босыми ногами. Сначала приятный шелест листьев, когда крупные капли воды резво били по ним, сменился шумом самой воды, теперь вся какофония звуков стала громче.       Хосока отпустило, но узор на лице остался на случай, если решит и в поместье найти себе причину для ареста. Юнги пожиратель душ был не страшен, а вот суматоха среди слуг была ни к чему.       Почувствовав свободу движений, Хосок скинул одеяло, встал с кровати, прошёл к белому демону и сел на пол, прямо у его ног. Сказать что-то ещё не спешил, псы не разговаривают, особенно, когда их не просят. Протянул руку, но не к Юнги, а к каплям сверху, поймал в ладонь и разглядел, поднося к лицу. Если бы он всё-таки умер, то мог бы вот так лить на поместье сверху, да и то, наверное, не был бы приятным.       Юнги протянул ладонь и положил ему на макушку. Нащупал пальцами маленький шрам, проверил — на месте ли. Так удивительно осознавать каждый раз, что живые тела, которые они используют как оболочки, вдруг начинают что-то значить. Юнги знал, что его отношение к Хосоку не изменилось бы, как бы тот не выглядел, но к этому телу как пристрастился, так и старался сохранять в памяти всё с ним связанное.       — Слива не цветёт, — сказал он.       Они сажали её в саду лет пятьдесят назад, а она так и не зацвела, сначала не успела, а потом — не стала. Конечно, зачем ей для одного цвести, растрата цветов, не иначе.       — Может ещё не время, — отозвался собеседник, размазывая капли по своей ладони пальцами свободной руки. — Всем нужно время, даже сливам.       — Может. — Юнги щёлкнул языком. — Она зацветёт, когда меня не станет. Не хочет сейчас.       Он хотел её заставить, чтобы цвела наравне со всеми, сыпала цветочным ковром. Она не хотела, и впрямь не хотела. Оставалась одной среди грушевых деревьев и портила всю картину голыми ветками. Кто кого наказывал: Юнги её, окружив цветением других, или она его, напоминая, что не всё ему подвластно? — Я могу проанализировать её состояние, — сказал Хосок и вздохнул, хоть какое-то занятие. — Может, она болеет?       — Я привык, что она своенравная. — Юнги убрал руку, взглядом нашёл сливу. Та разрослась большим крепким деревом, вряд ли в ней было что-то нездоровое, но он кивнул. — Надеюсь, тебе удастся её вылечить.       — Потом посмотрю, — пообещал Хосок, откидываясь назад, опираясь на руки. — Пойдём в кровать?       Это слишком легко произнести, если не вкладывать в предложение какие-то мотивы.       Юнги выглядел уставшим, насколько вообще демон может внешне выражать усталость, Хосок прекрасно понимал его состояние. Смешно сказать: он хотел развлечений — он их получил, правда и подумать не мог, чем они в итоге закончатся. Одной постелью с Юнги. Существом, который был для него чем угодно: головной и сердечной болью, тьмой и светом, воздухом и океаном, смыслом и основой, горем и радостью, но только не развлечением.       — Пойдём.       Юнги шагнул назад, оставил халат на раскрытой дверце шкафа, и первым забрался под одеяло. Дождь совсем стих, только капли, задержавшиеся на деревьях, изредка стучали по беззащитным цветкам, продолжали омывать листья.       За столько лет впервые кто-то ещё здесь находился, собирался спать в этой кровати. На проверку белый демон оказывался безмятежно-верным; как слива, наверное.       Ветер прошлого принёс руку Хосока на его плечо, тёплые губы шепнули у виска:       — Засыпай, Юнги. — Этому сложно было сопротивляться.       Юнги послушался, застревая в каждом звуке его голоса, слушали и стены. Он коротко вздохнул, повернул голову набок и действительно закрыл глаза. Выровнял дыхание, которое сначала вырвалось неконтролируемо, на бумажных стенах осело; последующие выдохи стали слишком тихими, словно он на самом деле взял и заснул.       — Спи, — повторил Хосок, глядя на него. — Я рядом, больше ничего сегодня не случится.