Баланс

      Юнги стоял в саду, босиком, в одних нижних штанах и накинутом небрежно на плечи халате с журавлями. Ждал, когда беглецы вернутся.       Хосок пробрался в спальню осторожной тенью, но заметил, что Юнги не в постели, и подошёл к нему.       — Посмотри на меня? — попросил.       Демон обернулся. Словно ждал, что будет дальше.       — Я нуждаюсь в тебе! — Хосок шелестел одеждой, скидывая её на пол и переступая через неё, приближаясь. — Я хочу тебя так сильно, что схожу с ума.       Юнги сдерживался изо всех сил, чтобы не начать злиться за побег из кровати посреди ночи. Потом уловил на Хосоке следы другого существа, с грудью и сильными феромонами. До перехода в состояние «белый демон не в себе» его остановили лишь чужие слова.       — Хоб-а, ты… — Юнги даже не сразу понял, что запнулся. Прищурился, ища в нём следы каких-нибудь зелий или магии.       — Я хотел убить в себе человека, Юнги. А сделал татуировку с твоим запахом, хотя, конечно, он и близко не похож на твой.       Хосок остановился слишком близко, уже без одежды, дёрнул Юнги на себя за халат, прижимая.       — Ты не хотел, чтобы секс стал единственным, что нас связывает, но я без него не могу. Я перестал спать, потому что мне снится, как ты стонешь подо мной. Это невыносимо, Юнги! — Демон всё ещё спал, рычал не он, а тот самый человек.       Небольшие глаза демона округлились, он судорожно вздохнул.       — Хоб-а, — натужно вырвалось у него, будто именно сейчас это самое «стонешь» происходило. Он вцепился пальцами в плечо. — Я не думал, что тебе так плохо.       Юнги потянулся ощупывать его в поисках татуировки, начав оттуда, где запах был сильнее всего.       — Это вы можете чувствовать то, что нельзя почувствовать, понимать то, что нельзя понимать, выражать так, как невозможно выразить, а я могу только так, Юнги! — Хосок стянул халат с его плеч, мешая найти татуировку, скользя жадными ладонями по обнажившейся коже спины. — Мне не просто плохо, мне чудовищно. Мне невыносимо. Мне необходимо именно так!       Пришлось наклониться, чтобы впиться зубами в кожу на плече, сжать пальцами поясницу, слегка притормозив дорвавшиеся руки, а потом и вовсе отпустить — сжать уже ягодицы демона, рыча от того, что они скрыты одеждой.       Юнги всё ещё удерживал свои сомнения по поводу возвращения физической связи в их отношения, но они подвергались сильному натиску.       Он прикусил губу, чтобы не ахнуть слишком громко. Вцепился в Хосока с удвоенной силой и не вовремя вспомнил, что носит это дурацкое пошлое кольцо на бедре. По спине пробежали мурашки, от смущения в том числе.       Столько времени прошло с тех пор, как их прикосновения были откровенными. Ощущение некой новизны сковало живот, кольнуло в груди. Хосок был всё тем же, а его руки — реальными.       Хосок вжал его в себя так сильно, словно хотел убить в себе человека не менее странным способом — поселив в себя ещё одного демона, срастись с ним в одно двухголовое существо. Он не целовал — ел его шею, начиная с плеча и поднимаясь выше, кусал под челюстью и рычал туда же. Приподнял голову, отняв одну руку от задней части туловища, заставил Юнги приоткрыть рот, потянув за подбородок, и нагло запустил туда кончики пальцев, собирая с языка слюну, шипя при этом от восторга, не пропуская и секунды этого зрелища и ощущений.       Юнги топтал собственный халат, с готовностью принимал бесцеремонные пальцы, водил по ним языком. Сжимал губами, словно пытался извинительно целовать за все установленные барьеры.       Тонкий, едва заметный узор оставался от слюны на пальцах на его груди. Хосок рисовал на его коже, словно кистью, никаких символов, никакого смысла, никакой симметрии, просто узор, такой приятный только его глазу.       Штаны с Юнги поползли вниз, как только пальцы дёрнули за шнурок, свободная и лёгкая ткань без него не держалась на худых бёдрах.       Белый демон усмехнулся тому, как быстро они упали, ждущие всего одно движение. Через них он переступил и тоже на них потоптался, смял широкими ступнями без сожаления. Вытер влажный подбородок, который дал о себе знать неприятным чувством.       Еле ощутимый искусственный ветерок холодил невидимые узоры, заставлял покрываться кожу мурашками. Они скатывались вниз, глубоко вниз, чтобы подниматься волной и окатывать уже изнутри.       — Посмотри на меня, — снова попросил Хосок, вжимая в себя уже обнажённое тело.       Юнги поднял голову. Из-за разницы в росте её пришлось почти запрокинуть. Смотрел влюблёнными глазами не-человека.       — Держись за меня. — Хоби подхватил его под бёдра и понёс в спальню. Всё же он не варвар, чтобы их практически первый раз случился под деревом.       Юнги обхватил его руками, возвращая себя в то состояние беззаботности, в котором пребывал, когда каждый раз оказывался в таком положении. В животе предвкушающе заныло, Юнги помнил, во что переходило это самое состояние беззаботности. Он приложился губами к мягкой щеке, как бабочка-кровопийца. Хосок уронил их обоих в кровать, показавшуюся облаком. Ухватил за руки, распиная Юнги под собой, развёл ноги коленом и прижался им же к паху.       — Смотри на меня. Смотри, не переставая.       — Смотрю, — подтвердил Юнги и словами, и взглядом, который не отрывал. Смотрел, будто ничего другого не существовало.       — Не смей даже моргнуть, — потребовал Хоби, вжимая бёдра в постель своими и делая сильный выпад, как уже вошёл.       Юнги внутренне запротестовал на приказной тон, только вместо недовольства вырвался стон, тело выгнуло навстречу, от чего Хосок расплылся в плотоядной улыбке, сверкнув зубами, двинулся ещё раз, резче и сильнее.       Юнги спиной вжался в кровать, бёдра подбросило вверх. Хотел притянуть к себе за шею — не вышло. Вот тут точно запротестовал. Сам свободы потребовал.       — Ты подозрительно молчалив, — подразнил Хосок, следующим выпадом наваливаясь на него целиком.       Губами — в губы, так что даже захочешь что-то сказать — и не скажешь. Руки сжались сильнее, сковали белые запястья, словно кандалы, не давали двинуться, если только демоническим способом или ухищрением каким.       Юнги мог бы сделать вид, что его тут нет, но для его почтенного возраста это было бы ребячеством. От лёгкого смущения защекотало в носу, и он сморщился. Укусил Хосока в губы, не сильно правда, скорее острастки поцелую придать, на секунду о скованных руках забывая. Он как-то напрочь подзабыл, кто здесь сильнейший демон.       — Смазка есть? — рыкнул Хосок, слегка приподнимаясь и всё-таки отпуская одну руку, потому что пришлось отнять свою.       Страшно захотелось сжать бедро Юнги, а следующим порывом — укусить его, зарыться головой между его ног и устроить ему там смазку из своей слюны, если её вдруг нет поблизости. Что Хосок и сделал, оторвав и вторую руку, нырнув вниз, как в пропасть — с головой.       Юнги сжал руку и разжал, в ладони появилась прозрачная смазка. Ну, не зря же он сильнейший демон!       Хотел протянуть Хосоку, но не донёс, вся субстанция плюхнулась на живот, а Юнги сжал руками внешнюю часть собственных бёдер. Влажные от смазки пальцы зацепились за чёртово кольцо и пролезли под него. Как ни странно, оно стало свободнее, позволив им это. А держало намертво. Точно пошлое украшение.       — Что это за прелесть? — Хосок цапнул зубами кожу на бедре пониже кольца, поддел белые пальцы носом. Фыркнул, не дожидаясь ответа, и длинно лизнул от мошонки до головки, влажно, со всей щедростью.       Юнги упрямо сжал зубы. Жаром опалило снизу вверх, оставшись на щеках алеющей тенью. Член дёрнулся, глаза ненадолго закрылись, будто даже им нужна была передышка. Язык Хосока прошёлся по той же дороге, но уже сверху-вниз, бёдра пришлось приподнять повыше, удержать в руках, чтобы скользнуть внутрь языком, пробраться между ними, приникая и губами ко входу, и языком всё глубже в него.       Юнги пришлось ухватиться за волосы. Хотя, почему пришлось? Сделал он это с мстительным удовлетворением, после того как его снова выгнуло и сладкой волной окатило, он сжал пальцами шелковистые пряди, руки намертво приросли к чужой голове.       — Ты всегда был такой вкусный, но сегодня… Это просто что-то! — Хосоку, кажется, было всё равно, что Юнги не отвечал ему словами, он не мог молчать.       Он умел словами, но лучше — действиями, потому что пил его, втягивал в рот, проникал в него и всё глубже. Он наслаждался телом Юнги, он это умел, и ему действительно кошмарно сильно не хватало этого простого, но неповторимого процесса.       Для того, чтобы было ещё вкуснее, он подцепил смазку с живота Юнги и направил пальцы всё туда же — к своему языку. Жадно вдохнул этот запах. Да, никакие татуировки не могли его повторить! Не могли дать ему это ощущение полного опьянения, чего-то наркотического, слишком сильно, до предела выкручивая все прочие ощущения, помимо осязания, обоняния и вкуса.       Юнги так явно осознал, что хоронил себя в молчании все эти годы, не в аскетичном образе жизни, в гробовой тишине, где не было этих слов, которые, как Хосок знал, на него так действуют. Раскраивают панцирь, в который он забирается от всего внешнего.       Ощущение, как грудь горит и зудит кожа, усилилось. Юнги выдохнул вверх, закинул подбородок так высоко, будто собирался сломать себе шею. Развёл бёдра шире, хотя, куда уж, и так никогда не отличался лишней гибкостью, терпением, разве что. Выдержать любую пытку, которую Хосок придумает. Но разве Юнги не согласен заранее на всё.       Тот так удобно устроил ноги на своих плечах, что удерживал бёдра на весу. Освободил руки и царапал по белой коже, никак не мог напиться, оторваться, прекратить хоть на секунду. Он бы делал так всю ночь и весь следующий день, но Юнги мог его за это возненавидеть. Этого было слишком мало им обоим — Хосок снова навалился на него, накрыл собой, устраивая белые ноги уже на своих бёдрах и толкнулся внутрь. Слишком нетерпеливо, рвано, резко, но так долгожданно, что сам застонал на грани.       Юнги пронзило насквозь, прошило тем самым единением, к которому стремится изначально всё, что не хочет быть одиноким.       Он обнял Хосока за шею, скрестив предплечья, видел его даже сквозь закрытые глаза, дышал в него, шумно, нетерпеливо. Как безумно соскучившийся человек. Вряд ли демоны умели так скучать или чувствовать. Так сильно хотеть получить всего без остатка, заполучить целиком и находить в ком-то одном весь свой смысл.       Даже у демона была душа, даже у сильного демона!       Хосок вновь толкнулся в его тело, выпуская своего наружу, уставился в глаза, и один демон нашёл сразу другого, нашел его душу и сжал, как змея, плотными кольцами, но не душил до конца, до последнего вздоха. Так сжимают, когда сильно любят, когда простой нежности слишком мало, даже смешанной с горячими поцелуями. Когда только предел — это какая-то тень любви, когда и сожрать мало, и задушить, и воскресить после, снова сжирая.       Так у них точно никогда не было! Хосок раньше не забирался настолько глубоко в Юнги. Он не успел даже удивиться этому, но сразу понял, что только так и будет, даже при обычном поцелуе будет позволять себе сжимать эту душу, такую холодную, но такую родную.       Его тело двигалось, заполняя Юнги всё вернее, его тело принадлежало ему и не принадлежало одновременно. Оно зависело от Юнги, он весь от него зависел, он нуждался в нём ещё сильнее, когда обладал им, ему нужно было всё, что Юнги может ему дать — и стоны, и всхлипы, и ответные выпады. И его молчание, и его ледяные оковы. И претензии, и трепетные касания. И любовь, и злость, и ревность. Всё то, что исходило от Юнги, Хосок пожирал, не давился и требовал добавки. Его демон не мог бы сожрать эту душу, оковы на его шее были схожи с теми, что на бедре Юнги. Он не мог разорвать этот запрет и бесился, заставляя Хосока ускоряться и вбиваться всё жёстче, заставляя его задыхаться и рычать в припадке. А потом практически хохотать, потому Юнги это нравилось не меньше.       Юнги заходился. Он словно расплачивался за разрушительной силы чувство. Оно выплёскивалось с оглушающей мощью, грозило убить всё живое, что попадётся на пути. Он видел оковы на шее, провёл по ним, и они приобрели призрачную цепь. Рука Юнги срослась с этой цепью. Он дышал с трудом, стоны вырывались бессвязно, будто их выбивали насильно. Там, где кожа сильно тëрлась друг от друга, возникало жжение.       Юнги впервые видел такого Хосока, словно тот впадал в крайности. Словно собирался вытрясти из Юнги душу.       На миг это открытие встретило протест, белый демон хотел перевернуть их сплетённые тела. На очередном выпаде Хосока бёдра дёрнулись, попытались сжаться ближе к друг другу, их скрутило такой же цепью, возможно, с намерением никогда Хосока не выпустить из плена, неважно, демон он тут или нет.       Пальцы Хосока зарылись в белые волосы, смяли их, наматывая, оттянули вверх, открывая шею для жадных губ, хотя если бы Хосок мог, он бы целовал не только здесь, где удобно в таком положении, а везде, не оставил бы и нетронутого кусочка. Если бы мог, проникал бы всюду, заполняя собой, забирая своё и не думая возвращать. Ел бы Юнги по кусочку, дал восстановиться и снова ел.       Комната утопала в полумраке, ветерок проникал в неё, но попав, тут же сгущался в тонкую дымку, удушающим маревом заполнял всё вокруг. Чтобы благочестивые груши не видели происходящего, не иначе.       Юнги провёл короткими ногтями по бокам Хосока, его рёбра приятно ощущались под пальцами. Перевёл руки на худые ягодицы и сжал их. Сжимал на каждый глубокий толчок. Отданный на растерзание и сам мог неплохо пригубить.       Хосок не знал, как это бывает у других демонов, но откуда бы ему это знать? Собственный не знал никого другого, ему не позволялось. А сам процесс размножения всяких существ интересовал его, конечно, с научной точки зрения, но за демонами наблюдать не приходилось. Когда его пригвоздило к потолку, то ли комната перевернулась, то ли он сам взлетел, то ли Юнги захотел этого — Хосок не мог разобраться, — он охнул, надавил ладонью на белую грудь, заставил приподняться, а затем обхватил член Юнги и сжал до взрыва искр.       Сжалился лишь мгновение спустя, просто плотно дрочил его, скользя взглядом от лица по торсу, к члену в своей хватке — и обратно.       — Ты… Ты, погубишь меня, Юнги, — выдал хрипло, с удовольствием, не осознавая, что с ним это уже давно и бесповоротно случилось.       Разрушительная сила чувства била по нему, била по ним обоим. Юнги не успевал уворачиваться, не успевал защитить себя. Так сильно заныло в груди, в животе и паху тяжелело с каждой секундой.       — Запомни это, — угрожающе сказал демон. Прижался к его лицу своим, наплевав, что так намного жарче и дышат они друг другу в лицо. Вдруг резко откинулся назад, давая им пространство между лицами, выгнулся дикой кошкой, которых не переносил, и на волне крупной судороги кончил Хосоку в руку.       Тот вбился в него особенно резко, вскинувшись, и камнем упал сверху, роняя тем самым Юнги обратно на постель, распластав под собой, забирая в новый поцелуй, в котором демон-пожиратель накинулся на облюбованную душу и вбивался в него на новой отметке предела, пока не позволил себе сорваться следом туда, где слишком давно не был, так что и забыл, как это — умереть от удовольствия на прекрасные несколько секунд, окунувшись с головой в яркое небытие.       — Я никогда не забывал, — сказал уже после, не спеша выходить, не в силах этого сделать и разорваться с Юнги.       — Весь мир будто побелел на последние три секунды, — признался демон. Медленно и хрипло. Слишком сексуально для аскетичного старика. Он даже потрогал волосы Хосока, проверить, не побелели ли они действительно.       — Чëрт с ним, пусть хоть рухнет! — Хосок устроил голову на его плече, всё ещё не выходя и не выскальзывая. — Я как увидел тебя впервые, так подумал, о, а вот и моя погибель. Не ошибся. Первое впечатление было самое верное.       Юнги водил по влажному плечу ладонью.       — Ты мне этого не говорил.       Дыхание вернулось в норму, нега из голоса никуда не делась.       — Я многого не говорил, — признал Хосок. — Кстати, Чимин проколол сосок и увиделся с Чонгуком, — вспомнил, наконец, что всему этому безобразию предшествовало.       Юнги нахмурился, по плечу водить перестал.       — Сосок — дело личное, — усмехнулся. — А Чонгук… он его не знает, Тэхёна просто так не вспомнит. — Юнги задумался и шлёпнул Хосока по плечу. — Ты поэтому так разошёлся, отвлечь меня от праведного гнева решил?       — Вовсе нет, я правда очень мучился без этого, — тот приподнял голову и довольно заулыбался. — Гневаться тебе совершенно не на что.       Юнги обхватил его голову руками.       — Я знаю, каково тебе терпеть то, что происходит сейчас, но поверь, для Чимина лучшее — вырасти со мной. Позволь мне делать выбор, для тебя он слишком тяжёл. Согласие со мной не означает одобрение, — Юнги облизал пересохшие губы. — Сойдёмся на том, что разменивать чужие жизни, как угодно, моя часть работы.       — Я верю, поэтому я позволил это, — Хосок потянулся к нему за поцелуем. — Кстати, как тебе моя татуировка? Я сам не успел её увидеть, доверяю тебе рассудить, насколько это ужасно, — и снова хохотнул, демонстрируя кожу за левым ухом.       — Просто отвратительно, — отозвался Юнги, погладив плёнку пальцем. — Самая ужасная, которую я видел. Мастеру стоит оторвать руки! — не удержался и рассмеялся. — Красиво. Не знал, что тебе нравится груша. Хотя, что я знаю о тебе из последнего.       — Но ты легко догадаешься, почему она мне нравится. — Хосок уложил голову обратно. — Я надеюсь, что сегодня у меня не будет никаких снов. Реальность мне нравится гораздо больше.       И спать Хосок, судя по всему, так и собрался — в виде одеяла на Юнги. — Намекаешь, что скромность не входит в число моих недостатков? — Юнги рассмеялся громче.       Моргнул, и стена закрыла их от внешнего мира. В комнате потеплело, удушающая дымка рассеялась. Светильники погасли, а колба с лунным светом давно была у Чимина в комнате.       — Именно на это и намекаю, — отозвался Хосок.       Смех Юнги всё ещё был самым приятным слуху звуком. Таким редким, но от того и драгоценным.