Минус четыре по Цельсию

      Выкатываемся в последней разминке на шестиминутку. Кореянка со злым, хоть и красивым лицом. За ней милая, но просто до неприличия страшненькая и нескладная японка Каори… Ну и мы трое. Мрачная и надутая Валька. Сосредоточенная и отрешенная Анька. И я с дежурной улыбкой до ушей. Стоим, значит, посреди арены, истуканами под тысячами взглядов и фотовспышек. И оживаем поклонами и реверансами только когда раздаются наши фамилии… Возможно мне кажется… Но ни на Аньку, ни на Вальку, ни тем более на двух других девчонок публика так бурно и долго не реагирует, как на меня. Баннер в секторе наших болельщиков с моей фотографией и надписью «Русская ракета», во всяком случае, самый большой. Больше чем у других. Почти на три ряда трибун растянули…       Выдыхаю… И, пристроившись за Анькой, качусь вдоль бортика по кругу.       Разминка на то и разминка, чтобы особо не заморачиваться с тем, что и как ты там изображаешь. Хочешь прыгай, хочешь крути вращения. Не хочешь – можешь просто по кругу кататься, беговыми да фонариками взад-вперед… Главное согреться. Размять подзастывшие после очередной тренировки мышцы. Ну и морально настроить себя на лед и на публику. Это тоже немаловажно.       Как правило, на шестиминутку нам заданий не дают. Ну, не считая традиционного: «Не загоняйся слишком» или «Пройдись дорожкой вон оттуда и сюда, и хватит, слышишь меня?». То есть понимаете, да? Основное наше оружие мы держим в ножнах и до нужного момента не вынимаем… Но мы не были бы «зеркалятами», если бы дух противоречия, желание похулиганить и лишний раз продемонстрировать свое превосходство не переполняли бы нас через край. Так что…       Дожидаюсь, когда на огромном экране под куполом ледового стадиона изображение Каори сменяется на мою стремительно несущуюся, огнеглавую фигуру и внутренне подбираюсь. Это совершенно не обязательно… Но также ж хочется показать вам всем… В этот мой самый первый олимпийский старт.       Разгоняюсь по дуге спиной вперед и, прочертив правым лезвием по свежезалитому льду отчетливый след, молниеносно разворачиваюсь и переношу вес тела на левую ногу. Резкий замах правой… Руки рывком вверх над головой… И окружающий свет взрывается у меня перед глазами калейдоскопом цветов и ярких вспышек. Раз… Два… На самом деле нет. Я не считаю. Мозг не успевает фиксировать обороты в прыжке – я просто знаю, что их три… И приземление с докрутом недостающей половины, которая нужна для прыжка, выполняемого с хода вперед… Скрип льда под правым лезвием… Фонтан ледяной крошки в обе стороны… И меня просто оглушает взрывом ликования, крика и свиста, которыми сопровождается мой выезд из чистейшим образом исполненного тройного акселя. И теперь уже улыбка на моем лице не вымученная и не дежурная. А самая настоящая. Счастливая и переполненная гордостью. Вот вам! Смотрите. Кто еще так умеет? Кто еще вам такое покажет, а? То-то же…       Вся из себя гордая, с чувством выполненного долга, занимаю свое место на кругу. И хоть камеры меня пока не отпускают, и я все еще слышу приветственные крики в свой адрес – не реагирую. Не принято. Потому что кроме меня на льду пока еще есть другие девочки…       Анька… Эта хулиганить не любит. Но ведь и в грязь лицом ударить это не про нашу Анюту. И когда внимание камер переключается на нее, то под аплодисменты и приветствия, она лихо выдает каскад лутц-тулуп, тоже не забыв послать сияющую улыбку в сторону обожающей ее публики. Вообще-то у нас с ней фанаты разные, и если вот так по инстаграму смотреть или по соцсетям, то вкусы и симпатии у зрителей делятся между нами почти поровну. Но сейчас я искренне готова поделиться зрительской любовью с моей Кнопой. Потому что знаю, как ей важна поддержка зала. И как ей может пригодиться тот самый вожделенный плюс-старт…       Последний стартовый сегодня у Вальки. И для нее это уже не первое выступление на этой олимпиаде… Зато, как ее встречают! Не только наши. Весь зал. Все. Понятно, что все интересующиеся в курсе тех перипетий и неприятностей, которые преследуют нашу команду в последние дни. И малую, в частности… Но зрители на то они и зрители. Они хотят зрелища. А зрелище наша Валя может им устроить, еще и какое… Без видимого усилия, почти играючи, не забыв томно взмахнуть ресничками и подпустить на хорошенькое личико мимолетную улыбку, Валька технично и до миллиметра выверенно скручивает в самом центре арены четверной тулуп, взлетев в воздух стремительным перышком и опустившись обратно на лед легким сиреневым облачком, в обрамлении своих невесомых юбок… И словно ничего особенного не произошло - она легко и изящно скользит дальше, пока восхищенное охи и вздохи разлетаются по зрительским трибунам.       И уже перед самым окончанием разминки, нарезая последние круги и отрабатывая заходы в прыжки и вращения, я поднимаю глаза и ловлю на себе оба моих самых любимых взгляда. Небесный и бездонный. Синий и карий.       «Все хорошо, милые мои. Все у нас с вами хорошо. Прорвемся…»       - Ladies please leave the ice…       Трубный приказ организатора - и мы вереницей устремляемся к калитке, оставляя на льду кореянку открывать нашу последнюю разминку. И у самого бортика, как бы невзначай сбиваемся втроем в маленькую, решительную кучку и, не сговариваясь, одновременно смотрим на нашу любимую и ужасную, прекрасную и грозную. Которая сама встречает нас с чехлами в руках.       И, уже открыв было рот, выдыхает и не произносит ни слова. Просто, с улыбкой кивает нам на выход. Ладно уж. Чего уж там. Все равно сколько нам не тверди вести себя смирно и не выделываться – кто ж станет слушаться? Потому что если так любишь этот лед, этот спорт… Эту работу, которая стала твоей жизнью… То зачем себя в чем-то ограничивать? Это все равно что сказать человеку, чтобы он дышал в половину, не пытался вздохнуть глубже… Мы дышим в полную силу. На зло многим. И вопреки всему.       Даже, как выясняется, вопреки самим себе.       Потому что, дождавшись своей очереди, выслушав в пол-уха последние наставления тренеров, окрыленная и возбужденная, уверенная в себе и не чующая ни земли, ни льда под ногами, я, наверное, впервые в жизни решаюсь пойти против воли моих наставников.       На кураже и с лучезарной улыбкой победительницы, я поступаю по-своему.       И в самом начале своего проката, на первом же элементе, валюсь на лед с проклятого тройного акселя…              - С четвертого на первое? – Анька с сомнением морщит нос. – Не допрыгнешь.       - А вот и допрыгну, - упрямо бычусь я.       Она протягивает ко мне руку и совершенно по-мальчишески обнимает меня за шею, притягивая меня к себе и касаясь лбом моего лба.       - Без обид, рыжуля… - Анюта теребит меня за ухо и лохматит волосы. – но даже если мы с Валькой обе разложимся завтра… Не дотянешь. У тебя же еще японка под носом…       - Японку я сделаю, - пытаюсь отмахнуться я. – Не в первый раз…       - Ну хорошо, - тут же соглашается Анька, ослабевая хватку. – Допустим. Каори ты обходишь. Меня… Ну ладно, меня тоже. Мне с тобой не тягаться с твоими этими сумасшедшими четверными…       - Ну, вот… - шмыгаю носом я. – Вот…       - Что вот?       Она берет меня пальцами за подбородок и заставляет мой бегающий по сторонам взгляд сфокусироваться на себе.       - Валю ты не обыграешь ни при каком раскладе, - монотонно внушает мне Анька. – Просто забудь. Выкинь из головы…       Легко сказать… Как будто я сама этого не понимаю?       По результату коротких прокатов, исключительно благодаря своему упрямству и непомерному самомнению, я ползу даже не на третьем, а аж на позорном четвертом месте, пропустив вперед себя и Аньку с Валькой и японку Каори. И претензий предъявлять мне не к кому, кроме как самой себе. Сама виновата. Не послушалась тренеров… И как только Нинель могла знать, что именно в эту секунду, именно в этом месте я, натренеровав и накатав чертов триксель, таки завалю его так безнадежно и уныло?.. И потеряю такие важные и нужные мне вот как раз сейчас баллы… Судьи, конечно же, тоже в долгу не остались и влепили мне по минимуму в качестве наказания за недокрученный прыжок и падение. Короче говоря, труба. Спасибо Нинель с Мураковым не чморили меня уж совсем, видя как я расстроилась после выступления. Правда, и не жалели. Но это понятно. У нас жалость не в ассортименте.       Что же до остальных…       Анюта, как всегда, не удивила. Стабильно отплясала на вполне себе сносный и ожидаемый второй результат. Как назвала ее Шуба? Удобная, да? Положительная… Куда положишь, там и лежать будет. Ну вот… Решили, значит, положить Аньку на второе место, она и не против.       Зато Валька…       Мы, честно, не ожидали, что судьи будут оценивать малую с такой невероятной щедростью. Особенно теперь, когда на ней висит черная метка допинга. И то, что после короткой программы она вырвалась в лидеры с таким огромным преимуществом повергло меня сначала в шок, а потом в панику.       - Из головы-то я Вальку выкину, - мрачно заключаю я. – А вот кто б нашелся, чтобы ее в окно сегодня ночью выкинуть, а?..       Анюта даже не пытается улыбнуться на эту мою злобную сентенцию. Похлопав меня по спине, она поднимается с моей кровати и, подхватив со стула кофту, кутается в нее.       - Давай спать, - серьезно предлагает она. – Все равно раньше завтрашнего дня ничего не решиться…       - Э, нет, - качаю головой я. – Нужно дождаться малую. И устроить ей допрос. С пыткой. Где это она шляется в такое время? И с кем?       Не смотря на довольно поздний час и канун ответственного старта, Валька, которая живет с нами в одном номере, в соседней комнате, до сих пор не вернулась. Не видели мы ее и на ужине. И на вечерней заминке тоже ее кажется не было… Странно… Малая, конечно, еще та, любой из нас фору даст, но завеяться гулять с парнями, или зависнуть где-то в баре, в такой вечер это даже для нее слишком. Хотя…       - А вот, кстати, Кнопочка, - елейным голосом, с плотоядной улыбкой произношу я, - поведай-ка мне, где это тебя третьего дня носило примерно в это же время, а? Валюхи, помню, тоже не было, но там Герман расстарался… А вот ты?..       От моего вопроса Анька дергается, как от удара кнутом, хмурит лоб и густо краснеет, как помидор. Ну, понятно, понятно…       - А то вот даже Сержик с Семеновым сюда приходили, тебя разыскивали. А мне и сказать-то было нечего. Пришлось бдительность усыплять…       Анька бросает на меня хмурый взгляд исподлобья. Но молчит.       На самом деле, совершенно случайно, сидя на горшке в ванной, я в тот день слышала, как к нам в номер пришел Клейнхельман и, за неимением меня в досягаемости, вытянул Аньку одну прогуляться вместе с какой-то тоже нашей компанией. Но подружке моей я о том, что знаю, кто ее увел не сказала, ну чтобы не смущать уж сильно. А вот Ланскому тогда намекнула… Чисто из мести, наверное…       - Не волнуйся, - хихикаю я, - бдительность я усыпила только Семенову. Ланской твой, как истинный джентльмен, от тройничка отказался…       - Да ну тебя, блин!..       Наконец не выдержав, Анька хватает со своей койки подушку и с силой, метко, запускает мне в голову. И, не удовлетворившись результатом, лезет уже сама драться, как есть в чем мать родила, в смысле в маечке и… И все, в общем.       Гомерически хохоча, мутузим друг дружку, пока, в конце концов, я не оказываюсь на ней верхом и не прижимаю ее за плечи к матрасу.       - А ну признавайся, тихоня, - тихо велю ей я, - трахнула Артурчика ты наконец-то, или так он и будет ходить вокруг тебя и вздыхать по углам?       - Тебе-то что? – в тон мне шипит Анька, тщетно пытаясь вырваться.       - Интересно…       - Что, завидуешь? – бросает мне она. - А сама бы так точно трахнула его, будь на то воля твоя, да?..       Мне не привыкать получать пощечины и затрещины от моих любимых. Это часть геймплея, на который мы все согласились. Поэтому я не злюсь и не дуюсь. Хотя, услышать такое, да еще и от подружки…       Ослабеваю хватку, и в последний раз с силой сжав Анькины плечи скатываюсь в бок.       - Танюш прости…       Анюта тут же хватает меня руками, как утопающий спасательный круг и с мгновенно набрякшей виновато-слезливой миной пытается заглянуть мне в глаза. Вот, что бывает, когда ляпаешь не подумав. Так тебе и надо…       - Да ладно…       - Прости, слышишь, я не хотела… Я дура что такое сказала… Я так не думаю…       И врать убедительно ты так и не научилась. Плохой из меня наставник…       Покрутив носом, потаращившись в стенку и пару раз всхлипнув, чисто для профилактики, наконец отзываюсь на ее раскаяние.       - А ведь я Розина так укатать и не смогла, - произношу я с задумчивой улыбкой. – Принципы у него, понимаешь ли… Где он меня только не трогал, куда только не целовал, голой видел… Кремень. До восемнадцати лет – ни-ни. Мне уж самой перехотелось по ходу…       Усмехаюсь собственным воспоминаниям и давно развеявшимся по ветру фантазиям…       - Артур… Маркович… Только раз меня так обнял, - неожиданно сообщает Анька. – Прижал так… И глаза его были так близко… Я зажмурилась даже… А он меня поцеловал. Сначала так робко… Слегка… А я… Не хотела… Но как-то так само получилось, что… Ну, в общем, я тоже… И тогда он снова… Уже без… Стеснения…       Из пунцовой она становится бледной. И на лице, вижу, у нее одни глаза. Полные испуга и паники. Господи… И всего-то?       - Ну и что? – как можно обыденнее интересуюсь я, пожимая для верности плечами. – Подумаешь, поцеловались…       - Да ты что! - неподдельно ужасается Анька. – Он же взрослый. И он – тренер…       - То, что Клей к тебе давно и неровно дышит не видит только слепой.       - Ой, да ладно тебе, - снова заливается краской Анька.       - А еще, - безжалостно возвращаю ее на землю я, – твой Сережечка ненаглядный. Ему, кстати, сообщать об этих своих похождениях не советую. Он, конечно, мальчик широких взглядов, иметь в любовницах двух лесбиянок не брезговал. Но вот Марковича, в качестве соперника, может не потерпеть и наломать дров. Оно тебе точно не надо…       Анька хватается за голову и делает мне страшные глаза.       - Он же нас видел… Вместе…       - Кто?       - Ланской.       - А-а… И что сказал?       - Ничего. Вообще. Как будто значения не придал.       Ух ты! Браво, Сержик. Растешь над собой. Дорожишь отношениями. Со мной ты таким не был…       - Ну вот и прекрасно, - снова дергаю плечами я. – Значит не понял… И не догадывается ни о чем. Меньше знает – крепче спит… Ты только смотри не попадись в следующий раз…       Анюта в ответ на эту мою циничную реплику строит возмущенную рожицу и уже набирает в грудь воздух чтобы достойно мне ответить…       И именно в это самый момент дверь нашего люкса, щелкнув, с шуршанием открывается и на пороге возникает тоненький, изящный силуэт Вальки.       - Девчонки!..       В ее голосе однозначная истерика. Это вот когда с трудом давишь рыдания, а они все равно прорываются, вместе с криком боли и отчаяния.       - Валюша… Что?..       Забываем о своих горестях и проблемах. Тут же. Как две старшие сестры, к которым пришла обиженная и расстроенная младшая.       - Что случилось?       Пока я закрываю дверь и поправляю задравшийся ковер, Анька заставляет Валентину сесть на стул и, как незадолго до этого мне, поворачивает к себе ее голову. За подбородок. Двумя пальцами… Научилась, по ходу…       Валька смотрит на нас затравленным зверьком. Сначала на Аньку. Потом на меня… А потом совершенно спокойно, мягко отстраняет Анину руку.       - Девчонки… - снова повторяет она, но на этот раз тихим голосом. – Вахавна велела мне завтра упасть с акселя…              Бодро прокатываю пару кругов пока объявляют результат предыдущей спортсменки, а потом подъезжаю к тренерам у калитки. Все трое на боевом посту. Клейнхельман мнется, дядя Ваня сурово смотрит… Нинель берет меня за руки...       - Готова? Все помнишь?       Не говорю ни слова. Просто киваю.       - Ну давай…       Она поворачивает меня за плечи лицом к арене, и с первыми словами приглашающего арбитра легонько толкает ладонью между лопаток.       Ну, с богом… Понеслась…       С первых же тактов моей «Круэллы» я на одном дыхании, с легкостью, словно играючи практически подряд приземляю четверной флип, четверной сальхоф и четверной тулуп, допуская на последнем досадный степ-аут.       Не критично.       Баллы в копилку, зал в экстазе, а соперницы, подозреваю, в шоке. Дальше, немного отдохнув и покрутившись, выполняю каскад… Двойной аксель — тройной тулуп… Компромиссный вариант, который был нами выбран на замену тройному акселю… И, как назло и здесь я ошибаюсь на выезде… Проклятье! Хотя… Плевать. Главное - аксель сделан!       Едем дальше…       Дорожка, краткий отдых, вращения… И вот она, кульминация – каскад четверной лутц — тройной тулуп. Делаю! Черт меня подери, сучку рыжую!.. И не могу скрыть, даже не пытаюсь, что собой я довольна, что меня переполняет радость…       И тут же чуть было не остаюсь без элемента, выполняя четверной лутц и, запнувшись, не делаю после него запланированный ойлер и тройной сальхоф. Лажа неприятная, но не критичная. Минусов и галок за собой не влекущая. Стилистически косо-криво, но это уже вкусовщина. Кто не знает, как на самом деле задумывалось – точно не заметит. Но теперь нужно выходить из положения и лепить дальше каскад с сальхофом.       А вкус долгожданной и такой желанной победы уже пьянит, уже дразнит…       Спокойно, как по учебнику, с легкостью, которую так сложно спутать с кажущейся простотой захожу, занимаю позицию и приземляю каскад тройной лутц — тройной сальхоф через ойлер! И все вокруг видят мою торжествующую улыбку. Сделала! Первая. Снова первая. Никто до меня еще такого не выдавал.       Даже Ланской не смог. А я смогла.       Назло всем…       Музыка еще звучит, и я еще отыгрываю, а зрители вокруг уже бушуют и бьются в коллективной истерике. Где-то там на трибунах, я знаю, Женька Семенов рядом с Сережкой Ланским свистят, улюлюкают… Готовы из штанов выпрыгнуть от восторга. Ну, шанс, думаю, еще будет... У одного из них так точно… А пока…       Раскланявшись на все четыре стороны, посылаю в зал порцию секси-томных улыбок, и закатываюсь в калитку, где меня тут же ловит и одевает в куртку заботливый дядя Ваня.       - Ну что, рыжая, - встряхивает он меня за плечи, - ну красава ж. Молодец. Все сделала.       - Налажала на каскаде, - задорно строю ему глазки я.       - Ерунда, - тут же отмахивается Мураков, - так даже лучше вышло… Ну идем уже, давай…       В «кике» едва успеваю рассесться и построить рожи в камеру, как судьи оглашают свой вердикт. И баллы я зарабатываю не просто высокие, а шикарные. Сто семьдесят семь и тринадцать сотых, что, на минуточку, на двадцать три балла больше, чем у катавшей до меня Евы Хендриксон. Вы представляете себе разрыв? Вот так, примерно и выглядят все остальные на нашем фоне. Зато и не любят нас. И козни всякие противные строят…       В общем, по сумме двух программ у меня двести пятьдесят один и семь… Это хорошо…       Но впереди еще Анюта. И Валя…       Что было дальше – помню как-то плохо и смазано. Вроде бы японка Каори, катает свою произвольную сразу за мной, не показывает по итогу ничего особенного и практически теряется в тени моего успеха. Лишь на полбалла обходит бельгийку. Вообще не помню, что она там показывала на льду. На эмоциях, японка осталась мною вообще не замеченной…       Пока объявляют результаты Каори, моя Анюта спокойно ездит кругами и терпеливо ждет, как японка уходит из кис-энд-край и пристраивается на втором месте в ложе временных лидеров, рядом со мной.       Потом, подъехав к тренерам, Аня получает напутственную фразу от Нинель и кладет руки в протянутые ладони Клейнхельмана. Тот говорит что-то довольно долго. Аня несколько раз кивает, но глаз не поднимает, сосредоточенно изучая лед под коньками. Наконец, Клей ее отпускает, и она по дуге выезжает в центр льда.       Застывает в позиции.       Звучит музыка…       Свою Маргариту Анька танцует в тысячный, наверное, раз. Роскошная постановка. Волшебная музыка… Программа из двух частей с грамотно, под нее, расставленными элементами… Это ж как Артур Маркович ее любит, что ставит ей такие программы… Очень любит. Мы знаем…       Каскад четверной флип — тройной тулуп – выполнено идеально, и сразу, как она всегда делает, без передышки, еще один четверной флип.       Все на максимум.       Последовательность вращений и за ними тут же безупречный каскад тройной флип — тройной тулуп. Дорожка хореографии – она отдыхает и настраивается на двойной аксель… Тоже чисто. Не рискует, в отличие от меня. И делает.       Нелюбимый же свой лутц Анечка приземляет в каскаде три-три с риттбергером. И в этом особый смысл, потому что такие дорогие прыжки должны быть во второй части программы, чтобы заработать больше баллов…       Смена темы, и Анюта крутит еще одну дорожку, настраиваясь на следующий элемент. Последний каскад у нее - тройной флип —тройной сальхоф через ойлер и наконец - тройной лутц, которого она боится, как огня, и на котором на тренировках и прогонах частенько срывается и падает… Но сегодня лутц Анька приземляет чистейше и завершает выступление эффектными вращениями и резким прогибом назад с опущенными руками.       И в совершеннейшем восторге от самой себя, выпрямляясь и сияя, она выбрасывает вверх сжатый кулачок…       А я же, в этот самый момент, понимаю, что это - все…       «Удобная… Позитивная… Положительная… Как Ирка Зайцева была…»       Мне не нужно ждать результатов. Я знаю, что это ее триумф. И мой провал. Так сложились звезды. Так решили… За нас.       О том, что в результате, Анечка проигрывает мне по очкам произвольную, но по сумме баллов за две программы обходит меня всего-то на всего на четыре целых и двадцать две сотых, я узнаю позже… Потому что, не желая видеть и слышать о ее победе сейчас, я просто встаю со своего места и ухожу… В кишащие спортсменами, тренерами и журналистами коридоры, в забитые спортивными сумками и разбросанными вещами разминочные залы… В пустующую, совмещенную с туалетами, девчоночью душевую…       И опустившись без сил на холодный кафельный пол, я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к своим поджатым коленкам.       - Господи, божечка, - истерично шепчу я, с трудом сдерживая рвущиеся из меня рыдания, - сделай так, чтобы Валюша победила… Чтобы не упала… Чтобы ей хватило… Только чтобы не Анька… Чтобы только не она… Господи, прости меня за все… Но только не дай… Ей… Воплотить… Мою… Мечту…       Бог добрый. Он меня слышит…       Но ничего не делает.       И наша маленькая Валечка падает в своей произвольной программе почти со всех прыжков…              Помню… Меня находят, хнычущую и дрожащую. Зачем-то поднимают на ноги… Зачем-то выволакивают наружу. В толпу. Зареванную и мокрую – на всеобщее обозрение…       Помню… Как меня тащат в сторону льда… По коридору… И как режут глаза яркие вспышки камер… И как оглушают крики…       - Ненавижу, - через силу давлю из себя я. - Ненавижу этот спорт… Никогда ничего не буду больше в фигурке делать…       Кто-то пытается взять меня за руку. И что-то сказать… Но я отталкиваю. Резко и грубо.       А потом… Помню…       - Таня… Что с тобой случилось? Ты в таком виде.       Глубокий, тихий, низкий голос. Но так отчетливо слышимый на фоне всеобщего шума и гама.       Поднимаю глаза… И больно рву их об острый, надменный и холодный взгляд снежной королевы. И тут меня прорывает…       - Вы знали! Вы все знали!.. – с яростной ненавистью бросаю ей я. – У всех есть золотая медаль, у всех, кроме меня… Ненавижу… Так же нельзя… Так нельзя!..       Я кричу. Вырываюсь. Отталкиваю протянутые ко мне руки…       И просто, повернувшись, ухожу… В расступившуюся передо мной притихшую толпу. Подальше от всех. От всех вас, кого я больше не хочу ни видеть, ни знать…       За закрытую с грохотом дверь…       В тишину. И одиночество…              Мыслей нет. Чувств тоже. Только тоска… И снег за окном.       А еще…       Щелчок замка… Скрип петель… И шаги. Я знаю эти шаги. Когда-то они своим мягким ритмом сопровождали мою мелодию любви… Давно забытую мелодию.       Он подходит и молча встает рядом.       А я, не мигая, сухими злыми глазами смотрю на улицу.       Потом Сережка бережно и ласково обнимает меня за плечи.       - Давай я тебя перешнурую, - тихо произносит он.       Резко выдыхаю, всхлипываю, мотаю головой.       - Не хочу, уйди, ненавижу…       - Давай-давай…       Преодолевая мое довольно вялое сопротивление, он усаживает меня на скамейку. Точнее, это я шлепаюсь на сидение тяжело и безвольно, как мешок. И молча смотрю на него. На чужого… На моего… Все-таки на моего… Самого красивого… Самого любимого мальчика на свете…       - Сейчас переобуемся, - произносит он, - потом сходим умоемся и накрасимся, да?       Не отвечаю. Но и не сопротивляюсь.       Он помнит…       Помнит, что у меня очень нежная кожа на ногах, и после каждого проката, практически всегда, ступни и пальцы у меня отбиты, натерты и болят невыносимо. Если коньки сразу не снять, то ноги могут распухнуть… Сколько раз, после моих стартов, удачных и не очень, он вот так меня спасал, лечил, выхаживал… Наполнял заботой и любовью…       Сережка опускается передо мной на колени. Спокойно и методично расшнуровывает мои ботинки, сначала левый, потом правый. По очереди стягивает…       От представшего зрелища мне делается дурно.       Разодранные на пальцах, в кровавых подтеках, капроновые колготы, Сережка тут же обрывает до щиколоток. Зрелище не для слабонервных – все сбито, ступни - один пульсирующий кровоподтек, из-под обломанных ногтей местами сочится кровь… Красавица, что ни говори…       Он подтаскивает к себе мой рюкзак – розовый с болтающимся сбоку брелоком в виде рыжего лисенка… Его первый подарок мне… Из Японии…       Из рюкзака появляются пачка влажных салфеток и бактерицидный пластырь.       Медленно и тщательно Сережка вытирает салфетками мои ноги, и я невольно ежусь и вздрагиваю.       - Холодно… - хрипло шепчу я. - И жжется…       Но он даже не поднимает взгляда.       - Потерпи…       Он вытирает всю кровь с моих пальцев. Несколько раз протирает салфетками, пока не убеждается, что ступни чистые. Потом осторожно и тщательно обворачивает пластырем каждый мой палец. И вот я сижу перед ним, как в педикюрном салоне, поставив ноги ему на бедра и растопырив все пальцы.       - Ногти красить тебе не буду, - хмыкает он, бросая на меня хитрый взгляд.       Качаю головой.       - Ты не умеешь… - говорю.       - Ошибаешься…       Неужели? Хотела бы я проверить… Хм-м-м…       Шевелю ступнями, ощущая его мускулистые бедра… Просто так, как бы невзначай… И совершенно отчетливо вижу, как это мое движение и моя близость в мгновение ока, тут же будят в нем самое простое и очевидное желание. Замечаю, как краснеют его щеки… Не ко времени все это… К сожалению…       Он снова роется в моем рюкзаке и находит пару новых хэбэшных носочков. Я их сама собиралась надеть, чтобы выйти на награждение. Кататься в них нельзя, а вот проехать пару метров – вполне сойдет…       Носки резинками поверх ободранных краев колготок. Под шнуровкой не видно… Сережка снова берет мои ботинки.       - Ныряй, - он подставляет мне правый ботинок, в который я послушно всовываю ногу.       - И сюда, - левый…       Повторяется все в обратном порядке. Он затягивает шнурки на ботинках и приклеивает кончики скотчем, который тоже всегда у меня с собой, спасибо за науку дяде Ване Муракову…       - Готово, - он аккуратно ставит мои ноги на пол и поднимается с колен.       - Спасибо…       - Идем умоешься…       - Я сама.       Теперь уже я нагибаюсь над своим рюкзаком, вытаскиваю косметичку и, стараясь не встречаться с ним взглядом, направляюсь к выходу.       - Танюша…       Я чувствую его нерешительное прикосновение к моему плечу. Снова невольно вздрагиваю, вся сжимаюсь, и замираю на месте.       - Она запретила тебе делать тройной аксель, да?       Его голос звучит мягко и спокойно. Как будто мы говорим о чем-то обыденном.       Медленно поворачиваюсь и смотрю на него исподлобья. Потом один раз киваю.       - Она сказала, что мне и так хватит с запасом, - глухо произношу я, - что Аня не вытянет…       Сережка бледнеет, и я вижу, как он с яростью сжимает кулаки.       - Знаешь что, - говорит он мне, - если не хочешь – не ходи на награждение. Пускай она сама твою медаль и получает. Раз ей это было так важно…       Качаю головой.       - Я пойду…       И тут вдруг… На меня наваливается. Наплывает и накрывает. Волной воспоминаний. Таких горьких. Но таких приятных. Таких милых… Что мне просто не хочется себя сдерживать. И я с грустной улыбкой тяну к нему руку.       - Иди ко мне…       Обнимаю его за шею и, притянув к себе, слегка касаюсь губами его губ. И вдруг решаю, что он должен быть первым… Первым из наших, кто узнает… Кому я могу довериться…       - Не знаю, простишь ли ты меня, - шепотом произношу я, - но я все равно скажу тебе…       - Что случилось?       Набираю в грудь воздух и решительно смотрю ему в глаза.       - Я ухожу… - сухо произношу я. - К Шиповенко… Он меня пригласил. И я согласилась.       Вот… Теперь мы совсем-совсем чужие… Стали только что…       Опускаю руки, отпуская его, и делаю шаг назад… Но неожиданно Сережка удерживает мою руку в своей.       - Знаешь, - говорит он, - я тоже скажу, тебе, первой, по секрету… Я сам готов был уйти к Шиповенко…       Замираю, в изумлении открыв рот.       - Да ты что?       - Да, - горько усмехается Ланской, пожимая плечами. – Только он меня не взял…              На награждение я выхожу.       Не потому что боюсь гнева Нинель – вообще пофиг. И не из-за грозящих за своенравное поведение санкций и даже дисквалификации... Нет.       Мне просто в какой-то момент делается стыдно... Стыдно от мысли, что свою неудачу и свой провал я таким образом еще сильнее выпячу на всеобщий показ... И на всеобщую потеху. Как забывшая надеть дома трусы школьница, нечаянно наклонившаяся перед всем классом. У нас в школе был такой случай с одной девочкой. В Рязани еще... Оля Потапова была у нас такая, я ее на всегда запомнила... А позорницей ее потом называли все в классе. Даже учительница...       Со своими падениями, Валька, по итогу, вообще четвертая. Так что на лед выезжаю следом за сияющей и не верящей своему внезапному счастью Каори из Японии. И проходя мимо нее к своему второму месту, лишь слегка касаюсь протянутой малюсенькой ладошки и, не глядя, киваю. Мы не подруги, и даже не хорошие знакомые. Пару раз общались, в меру наших скромных познаний в английском. Поэтому никаких угрызений или неловкости – могу себе позволить и высокомерие перед той, кто находится рядом со мной на пьедестале не столько за счет своих талантов, а за счет дурацкого идеализма и детской сентиментальности моей близкой подруги...       Зал приветствует меня аплодисментами, воплями и свистом... Не так ярко и пронзительно, как еще час назад... Но все равно. Я вижу, слышу и чувствую, что меня еще не разлюбили, не забыли... Что еще помнят. И, собравшись с духом, вымученно давлю из себя улыбку и машу во все стороны рукой. Вы не виноваты, что полюбили меня такую... А я не хочу вас еще больше разочаровывать.        Наконец объявляют Аньку. И она, легкая и сияющая, почти тут же подлетает к пьедесталу. Мы еще не успели поговорить. Я еще не поздравила ее с победой… А она, я вижу, совсем не находит в себе смелости посмотреть мне в глаза. На свой центральный подиум Анька забирается неловко, высоко задрав ногу… Хотя могла бы сделать это через ступеньку Каори… Или просто протянув мне руку, которую я бы вне всяких сомнений подхватила, как делала это уже не раз… Но зал благосклонен и к ней, одаривая свою новую олимпийскую чемпионку шквалом восторга и громких криков…       Пытка длится недолго. Нас обносят корзинками с цветами. Сухонький старый дядечка по очереди семенит к каждой из нас, монотонно бубня себе под нос заученные фразы на плохом английском и мусоля в руках вожделенные кругляши на синей ленте. Чтобы получить свою медаль Каори приходится слегка наклонить голову, мне – согнуться почти пополам, а Аньке чуть ли не встать на колени, вытянув вперед шею, как шотландской королеве перед казнью. На этот раз зал уже не сдерживает эмоций и благодушно хихикает тысячами глоток…       Слушаем гимн, думая каждая о своем…       А потом, сбившись втроем в кучу на Анькином первом месте, позируем для фотографий. И вот тут-то, наконец-то, я чувствую едва ощутимое, робкое даже не прикосновение – поглаживание Анечкиных пальчиков по моей руке… Вот так… Словно она боится меня. Словно считает себя виноватой… И просит прощения…       Просто и решительно беру ее ладонь в свою и крепко сжимаю.       Пускай даже не думает… Уж от кого от кого, а от нее мне извинений точно не нужно. Ни сейчас. Ни раньше не нуждалась… Ни вообще…       Но сейчас – особенно.       Нас отпускают со льда… Но только чтобы под конвоем провести в набитую журналистами комнату для прессы. И пока Аньку где-то перехватывают по дороге поклонники, а Каори обступают ее низкорослые соотечественники, я, едва успеваю усесться за стол, как на меня тут же наскакивают разнообразные любопытствующие субъекты.       - Татьяна, Татьяна!..       - Что?       - Оцените свое выступление.       Пожимаю плечами.       - Это за меня уже сделали судьи…       - Ну все равно… Вы довольны своим прокатом?       - Да.       Пауза. Они явно ждут большего… Ладно уж…       - Да, довольна. Я сделала все, что хотела. Показала свой максимум. Надеюсь, всем понравилось.       - А ваши тренеры? Что они сказали? Что сказала мадам Тамкладшвили?..       - Ну вот сейчас они придут – у них и спросите.       Не хватало мне, чтобы я еще за Нинель здесь расписывалась…       - Танечка!..       - Да?       - Вы умница! Мы вас очень любим. И все равно поздравляем…       - Спасибо, - Стараюсь скрыть равнодушие за улыбкой. – Мне приятно.       - Вы завоевали второе место, это прекрасное достижение…       Хорошего понемножку.       - Второе место в нашем спорте не завоевывают – жестко, без улыбки произношу я. – В фигурном катании бывают только победители и проигравшие.       - Но…       - Без но, – качаю головой. - Это - аксиома. И это мой принцип. У вас все?       Делаю движение чтобы встать.       - Таня!       - Да?       - Вы уже рассматривали свою медаль? Покажите ее нам…       - Не рассматривала, - качаю головой. – Я отдала ее тренерам…       - Жаль… Хотелось увидеть…       - Ну вот Аня сейчас придет и вам свою покажет, - уже теряя терпение, с неприязнью бросаю я. – Все, извините, я устала.       Поднимаюсь и, наклонив голову, иду сквозь толпу к выходу. Меня пытаются еще о чем-то спрашивать, тычут в лицо микрофоны и камеры… Четко и слаженно отрабатывают секьюрити, сопровождающие нас на таких мероприятиях – замечаю, как жестко и быстро перехватываются несколько растопыренных рук, тянущихся к моим рукавам и штанам…       Все. Надоело. Все в сад. Все свободны. Никому не здравствуйте… Оставьте вы меня наконец-то в покое!..       Выхожу в коридор, быстро пробегаю через вестибюль и, минуя стеклянные двери, оказываюсь на закрытой парковке. Подхожу к автобусу. Маленький, смешной шатл, который должен отвести нас, нашу команду, из ледового дворца в олимпийскую деревню. Слава богу – я одна. Сюда чужих не пускают. Теперь пробраться назад и…       - Ну вот и ты. Наконец-то…       Вздрагиваю, и только что не ору от неожиданности.       - О-ой ты ж, господи!.. Напугал…       - Я уж думал тебя там совсем… Заклевали.       Высокая фигура приподнимается с заднего ряда. И в полумраке я вижу, как блестят его глаза.       - Семенов, блин… - фыркаю я возмущенно. – Ну вот кто тебя учил вот так выскакивать, как черт из табакерки. Меня чуть родимчик не хватил…       Женька смущенно улыбается. И, протянув ко мне руки, притягивает к себе.       - Прости…       - Ага, конечно…       Не сопротивляюсь. Некоторое время. Пока его ладони на моих ягодицах не начинают чувствовать себя уж слишком по-хозяйски.       - Так. Не приставай, - слегка шлепаю его по рукам и, вывернувшись, устало плюхаюсь на сидение рядом.       Семенов тут же меняет диспозицию и, повернувшись, обнимает меня крепко и решительно. Ну а я…       А что я? Дура что ли? Утираю нос. Всхлипываю. И пристраиваю голову у него на плече.       - Танюша моя…       - Все так противно, Женька… - со вздохом жалуюсь ему я. - Ты себе даже не представляешь. Все мечты… Все надежды. За столько лет… Все коту под хвост…       - Еще как представляю, - спокойно произносит он.       Чувствую, как его губы мягко касаются моей макушки. А ладонь сильнее прижимает к груди… Слышу, как колотится его сердце…       И меня еще сильнее развозит от чувства жалости к себе, и от тут же полезших в голову воспоминаний…       - Гад ты Семенов, - беззлобно вредничаю я, чтобы хоть как-то себя взбодрить. – Вот Ланской Анечку и встретил после проката, и поздравил… И Клей наш возле нее козлом скакал… А меня все бросили… Где ты был, когда я сопли на кулак мотала, а? Мне, может быть, так нужно было, чтобы меня пожалели…       В детективных историях иногда шутят, что в процессе расследования главное, когда ищешь виноватого, не выйти на самого себя. Не дураки пишут эти книжки… М-да…       - Я караулил тебя у женской душевой… Войти неудобно было, - даже не оправдывается, а просто объясняет он. – Потом тебя вывели…       Закатываю глаза от отвращения.       - О-о-о… Ты все видел, - со стоном выдыхаю я. - И слышал… Кошмар… Это было ужасно…       - А потом я ждал тебя возле раздевалки, - тихо произносит Женька. – И видел, как ты туда вошла… Ворвалась… Как фурия…       Ой…       Замираю, как нашкодивший щенок, прижав ушки и поджав хвостик.       - Да… Я… - мямлю невнятно.       - А потом туда к тебе влетел ваш Ланской, - все так же спокойно заканчивает Женя. – Потом вы вышли, и ты снова пошла в туалет… Так что, ты не права. Я все время был рядом с тобой. Ты меня просто не замечала.       - Мог бы крикнуть, - из последних сил, тщедушно отбиваюсь от собственной совести я. – Схватил бы меня, встряхнул бы…       - Ты же знаешь, что я так не умею… - снова поцелуй в макушку. - И не стану делать…       Далась же ему моя шевелюра… Вот ведь… Тихоня. Ну вот что с ним делать? Хороший же такой…       Аккуратно высвобождаюсь из его объятий. И уже привыкшими к полутьме глазами вижу его слегка растрепанные волосы и грустную улыбку. Что ж… Как там партнершам говорят в танцах? Не получилось с тем, получится с другим.       - Знаешь, что, Семенов… - я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по его щеке.       - Что?       - Если ты еще не передумал, - говорю я и сама себе поражаюсь, - то бери на мне и женись. Если хочешь… Детей нарожаем, собак заведем… Только дом строить не будем. Это такой геморрой, ты не представляешь…       - Танька…       Его голос срывается от волнения, переходя в неестественную, но неожиданно такую сексуальную хрипотцу…       - И целуй меня уже – восемнадцать мне везде, - дурашливо переиначиваю я известную песенку. – Правда восемнадцать только через неделю, но…       Женька не дает мне договорить.       А просто хватает в охапку, так что еще чуть-чуть и дух из меня вон…       И… Целует.       Целует нежно. Страстно. Ласково… Как я люблю. Как сама его и научила…