Минус четыре по Цельсию

      Ланской с Анькой побили горшки.       Называется, здрасте – приехали.       Ну вот нехер чем заняться – по-другому и не скажешь… При чем, поцапались они при всех, в разгар тренировки. И очевидно довольно серьезно, потому что вот уже несколько дней они практически не разговаривают, воротят друг от друга носы и даже не здороваются при встрече.       Что там между ними могло произойти я без понятия. Ланского, естественно, у меня даже в мыслях нет спрашивать. Потому что как представлю… Да что там представлять. Знаю точно, что закончится мое любопытство совершенно не тем, чем потом я смогу гордиться и радостно всем рассказывать. Вам вот, разве что… Но подобных историй вы от меня уже и так наслушались. И многие, я знаю, через это от меня не в восторге. Короче, от Сережки я стараюсь вообще сейчас держаться подальше. Потому что, во-первых, он ходит мрачный, как туча, и злющий, а во-вторых… Ну вы поняли. Эффект бывших. Все время тянет повторить…       Что касается Аньки… Ну тут как бы… Короче. После нашего майского отпуска в Дубае… А поехали мы туда развеселой компанией - я с Семеновым, Валька, Анька, Герман, ребята из ЦСКА, с которыми мы были в Италии, и Клейнхельман, в качестве пастуха. Без Ланского, что показательно, у которого как раз в это время были спонсорские покаты в Японии. При чем, нам ничего не стоило перенести поездку на неделю и дождаться его. Но почему-то делать этого не стали… Вот. Ну и, понятное дело, Валька, на этот раз, выполняла роль всеобщей любимицы, за которой таскались все кавалеры. Семенов с Германом активно осваивали разнообразные способы самоубийства типа дайвинга, прыжков с парашютом и полетов на дельтаплане… Я тюленьей тушкой валялась на пляже, принципиально не реагируя ни на чьи попытки подкатить или куда-то меня затащить… Ну а Анюта находилась вся в окружении внимания Артура Марковича. Очень активного и пристального внимания.       Ну, и чтобы вы понимали… Не только я это заметила.       Что там у них и как было – не знаю, знать не хочу, фонарь не держала и вообще, мне как-то все равно. Но то, что Анька с Сережей поссорились буквально через несколько дней после нашего возвращения, наводит меня на мысль, что какой-то доброхот ему на ухо что-то и нашептал.       В общем, весело – нет слов.       Сами понимаете, что в подобной обстановке я одновременно и с радостью, и с нетерпением докатывала последние назначенные мне тренировки в «Зеркальном», чтобы уже окончательно переехать на Востряковку, чтобы если не забыть это все как страшный сон, то как минимум не видеть каждый день одно и то же.       Сюрприз случился буквально на последней неделе.       Ничего необычного. Просто Ланской пропал. Все, как он умеет, и как мы любим. Еще вчера ходил, всем улыбался, вечером – пока до завтра. А на утро – нет человека. И днем – нет. Ну мало ли… Что-то срочное… Но… Телефон отключен. А вечером – снова нет.       На следующий день – все тоже самое. Мы все на стреме. Нинель молчит. Дядя Ваня и Клейнхельман, вижу, тоже несколько озабочены. Переглядываются.       Интрига развязывается день так на третий, когда Анька. наконец, не выдержав, прямо с утра наседает на Нинель и та ей долго что-то тихо выговаривает, постукивая кулаком по бортику. И вижу я, что Анюта явно не в восторге от того, что слышит. Общаются они так минут пять, после чего Анька, невиданный случай, резко разворачивается, но едет не продолжать разминку, а резко, как конькобежец, несется к калитке, залетает внутрь и, схватив чехлы, уносится в сторону раздевалок. Поговорила, значит, с тренером…       У меня сегодня предпоследний день. То есть как бы все долги отданы и приличия соблюдены. Можно без церемоний…       Но я все равно по мышечной памяти, по вбитой с раннего детства привычке, ищу глазами взгляд моего тренера… И задаю вопрос без слов.       Сперва она хмурится. Явно не одобряя и не желая давать мне свое разрешение.       Но потом все же нехотя, едва заметно кивает мне в ту сторону, куда только что убежала Анька.       И я что есть силы ломлюсь следом за моей подругой…       Не нахожу ее в туалете. Нет ее и в раздевалке… Значит…       Кое-как стягиваю ботинки и, как есть, в незашнурованных кроссовках бегу в сторону лестницы…       Анька сидит с ногами на подоконнике возле входа в атриум. В тонких капроновых носочках… Коньки небрежно сброшены и валяются тут же на полу… Как ей удалось сюда дойти, по ступенькам?..       Сидит уткнув голову в колени… Раскачивается из стороны в сторону. Конвульсивно вздрагивает. И тоненько, заунывно скулит. Как побитая собачонка. Как раненный зверек.       Вы слышали выражение «задыхаться от рыданий»? До сегодняшнего дня я думала, что это просто литературный прием. Для красного словца. На самом деле – нет.       Когда я подхожу к Аньке, обнимаю ее за плечи и поворачиваю к себе, мне становится ясно, что вот сейчас, прямо на моих руках она и помрет. Просто потому что от такого не выживают. Она не просто плачет. Не просто рыдает или бьется в истерике. Она задыхается. Каждая попытка вдохнуть – это судорога, сопровождаемая ударом сердца. И каждый удар – он у нее как последний. А в опухших от слез глазах мутная тоска и полнейшая обреченность…       - Э-эй, подруга! Кнопа! Слышишь меня?       Я пытаюсь встряхнуть ее и заставить посмотреть на меня. Без толку. Она похожа на большую тряпичную куклу, в которой развалился проволочный скелет. Суок со сломанной шестеренкой…       И тогда я делаю то, что не делала до этого никогда и ни с кем. И больше не стану…       Размахнувшись, я изо всех сил, наотмашь, закатываю Аньке душевнейшую оплеуху. Да такую, что ее голова, как привязанная веревками, отлетает в сторону, так, что мне становится страшно от мысли, что сейчас ее шея не выдержит и сломается. А вторая мысль, которая в эту же секунду врывается в мое сознание, это то, что если моя пощечина не поможет, то вторую такую же я уже ей влепить не смогу. Просто потому что психологически заставить себя ударить еще раз живое существо у меня не получится…       К счастью, в этом нет необходимости.       Вскрикнув от боли и неожиданности, Анька перестает скулить, икать и дергаться. И очевидно немного приходит в себя. Потому что, выпрямившись, она поднимает на меня свои зареванные глаза… И в этих глазах я вижу взгляд уязвленной, оскорбленной и очень злой ведьмы.       - Он уехал… Навсегда уехал… Бросил… Все…       Не имею ни малейших сомнений, о ком, собственно, идет речь. В последние несколько дней у Аньки вообще другой темы в разговорах не было. Сегодня – не исключение.       - Ой, можно подумать, - поджав губы, кривлюсь я, одновременно извлекая из кармана носовой платок и пачку салфеток. – Как уехал, так и приедет. Первый раз что ли?       Сую платок ей в руку, а сама салфетками промакиваю у нее под глазами, аккуратно, чтобы не развезти тушь.       - Ты не понимаешь… - Анька перехватывает мою руку, и в голосе у нее прорезается странная сухость. – Его нет. Нигде. Ни дома, ни в стране… Никто не знает где он. Даже Вахавна…       - Вахавна – точно знает, - раздраженно отмахиваюсь я. – Уж кому, как ни ей…       Прикусываю язык как раз вовремя, чтобы с дуру не сболтнуть лишнего. Но Анька, похоже, не обращает на меня внимания.       - Он сама сказала, что не в курсе… - упрямо бубнит она.       - Значит так им надо, - пожимаю плечами я. – Чтобы все думали, что никто ничего не знает…       Анькины глаза снова наполняются слезами.       - Но он мне… Ни слова… Даже не… Не написал…       Салфетки снова идут в ход. Ничего. Поревет немного и успокоится. Проходили…       Как водится, удар в спину получаю неожиданно.       - Это ты виновата, что он сбежал… - глухо и зло произносит Анька.       Я, офигевшая, замираю с мокрой салфеткой в руке.       - Че-чего?       Она с ненавистью сверкает на меня своими синими глазищами.       - Из-за тебя все… Ты, со своим Семеновым… Только и делала, что хвостом перед ним вертела.       - Ан-ня… Т-ты нормальная?       От волнения, неожиданности и обиды я начинаю заикаться. И желание у меня теперь только одно – провалиться сквозь этажи, обратно на лед. И никогда ее больше не видеть.       - Тебе что, сложно было? - несет Аньку без тормозов. - Ну строила бы ему глазки и дальше, ну тискалась бы… Да пускай бы он бегал к тебе… Все равно бы ко мне возвращался… А ты…       Тут уже планка падает и у меня. Ну правда… Услышать такое… Да еще от той, которую… С которой все что угодно было. И ради которой…       - Ты, блядь, за базаром следи, - шиплю я, сжимая руки в кулаки. – Думаешь, никто не знает, чем ты в Дубае занималась? Тебе в подробностях описать, что о вас с Клеем говорят?..       - А мне плевать, - взвивается Анька и щеки ее заливает неестественный пунцовый румянец. – Он шляется, и мне тоже можно… Только он же у нас переборчивый. Ему ведь только рыжулю его подавай…       Захлестнувшая было меня пелена злобы, от ее слов неожиданно отходит, словно прибой по песку, оставляя за собой лишь боль и усталость.       - Дура ты, Озерова, - с чувством горечи и обиды говорю я. – Ничего-то ты так и не поняла… Пытаешься на других свои грехи и ошибки перекинуть… Неужели до тебя не дошло еще?.. Что чем дольше ты медалькой своей у Сережи перед носом трясти будешь… Со спонсорами в телевизоре лицом торговать… По интервью да по шоу шастать… Чем больше всей этой херни - тем сильнее он от тебя отдаляться станет, пока совсем не уйдет.       Анька бычится и смотрит на меня исподлобья.       - Нечем мне кроме медальки моей потрясти, - с претензией в голосе кидает мне она. – Бог обделил… Все тебе отдал…       Сжимаю зубы, прикрываю глаза и качаю головой.       - Господи… - цежу я, не веря тому что слышу, и тому что говорю. – Ты до сих пор завидуешь… Простить не можешь…       - Никогда не прощу, - бормочет Анька срывающимся голосом. – Никогда не забуду… Умирать стану, но то, как он тебя ласкал, при мне… И как тебе это нравилось… И как вы счастливы были… Все это помнить буду… Хоть бы тебя не было никогда в моей жизни… Хоть бы вы оба…       Я не хочу дальше слушать. Я не могу. Мне это не нужно… Ужасно, конечно, практически в один день потерять двоих твоих самых любимых, родных и дорогих… Но как иначе, удержаться и не упасть, если тебя со всех сторон пинают и толкают?..       Не гладя на нее, аккуратно и медленно кладу рядом с ней начатую пачку салфеток… Машинально, по привычке, отмечаю про себя, что там еще много, ей хватит… А потом поворачиваюсь и, не говоря ни слова, иду к выходу.       Шаг… Второй… Третий… Удар сердца…       Если она меня окликнет… Если скажет, чтобы я вернулась… Если разревется в три ручья и попросит прощения за свои глупые слова… Если соврет, в конце концов, что не хотела, что на самом деле так не думает, что я для нее на самом деле что-то значу… Я же вернусь. Извини, гордость, ни к кому другому, но к ней… Я вернусь… Подбегу… Обниму… И мы поплачем вместе… Ведь нам есть о чем поплакать вместе…       Четвертый… Пятый… Удар сердца…       У поворота краем глаза бросаю взгляд в ее сторону…       Анька сидит, поджав коленки и уперев в них голову. В той же позе, в какой я ее нашла…       А на полу, рядом с ее коньками, валяется открытая пачка салфеток… Почти полная… С одной на половину выпавшей…       У меня сегодня еще две тренировки, хореография и ОФП. Мне нельзя опаздывать. Мне нельзя…       Удар сердца… Шестой…       И плакать мне тоже пока нельзя… Но так безумно хочется…              На следующий день на тренировки уже не приезжаю. В общем-то и так не собиралась. Но сейчас даже как-то и не хочется.       Вместо этого высыпаюсь наконец-то как белый человек. Завтракаю ну просто по-королевски – пятью пельменями, вкуснейшими, бабушкиного изготовления…       Потом выгуливаю мою свору, сразу всех четверых, посадив Круэллу в нагрудную сумку, а Бимку подхватив подмышку…       Дальше у меня небольшой шоппинг в центре, и встреча с Сонечкой из ЦСКА. Мы дружим. Ничего больше. Просто девчонки из одной тусовки… Ну, почти…       В «Зеркальный» едем ближе к вечеру. Вдвоем с мамой. И с огромным, выполненным на заказ, а через это невероятно дорогущим букетом желтых роз… Я видела, как от нас уходят. Иногда со скандалом. Иногда молча… И всегда как-то не по-человечески. Мне это не подходит. Не хочу плевков себе в спину…       Приезжаем где-то минут за двадцать до окончания вечернего льда… И, чтобы вы понимали, я не предупреждала Нинель что заявлюсь вот так вот…       Тулю такая по проходу, между трибун. Розы держу в охапку. Дороги не вижу. От аромата голова кругом… На льду, замечаю, Андрюха Герман скачет акселя, Анька крутит заходы и вращения, прочий весь наш молодняк гоняет по своим секторам…       Первым меня замечает дядя Ваня.       - Вот эт-то да! Ну ничего себе… Вы только посмотрите…       Краснею, как рак. Но планомерно иду к своей цели.       - Здрасте, - киваю на ходу Клейнхельману. – И…Здрасте, - Муракову…       - Привет-привет…       Наконец подхожу… И поднимаю голову.       - Здравствуйте…       Сзади слышу, как здоровается мама с тренерами. Краем глаза вижу, что все, кто есть на льду постепенно бросают свои занятия и подтягиваются к нам…       Она удивлена. Да. Не показывает, но я-то знаю это движение бровей и это легкое подрагивание губ.       - Спасибо вам, - продолжаю я свою заученную речь, - что воспитали и вырастили из меня человека… И спортсмена. Я вас очень люблю… И буду скучать. Это вам…       Я из последних сил протягиваю ей мой шедевр флористики... И выдрессированный годами код поведения в нашей школе не замедляет проявиться тут же.       - Давайте… Нинель Вахтанговна… Таня… Я возьму это… Ого! Ух ты и тяжелый же…       Клейнхельман неловко замирает между нами, с розами на вытянутых руках, словно верный паж на королевском приеме. Я же с облегчением опускаю руки вниз.       - Артур… Маркович, - наконец подает голос Нинель, - отнеси цветы ко мне в кабинет, пожалуйста…       - Да-да, конечно…       Она улыбается. Наконец-то. Той самой своей улыбкой. Которая настоящая. Которая только для избранных. Для нас… Для меня.       - Ты до сих пор умеешь удивлять, - произносит она громко. – Это так приятно…       Наверное, мне нужно было бы что-то сказать в ответ. Я даже, помню, репетировала дома, что можно ей ответить скажи она то или это… Возможно, даже для этих самых ее слов…       Но я молчу… Кусаю губы… Отчаянно пытаюсь проглотить застрявший в горле комок…       А потом просто кидаюсь к ней, как маленький ребенок, обхватываю руками… И зарываюсь лицом в ее спортивную кофту, до боли царапаясь щекой о застежку молнии в виде фигурного конька…       И понимаю, что…. Можно. Вот сейчас – точно можно… Никто не осудит и не посмеется… Потому что сдержать не получилось… И слезы потоком хлынули из моих глаз.       Ведь она и правда меня вырастила и воспитала. Как вторая мама… Или даже как первая. Ведь здесь, в «Зеркальном», на катке и в залах, в коридорах и в атриуме я провела большую часть своей жизни. Ежедневные тренировки по двенадцать часов… Ночные прогоны перед стартами… Ночевки в спальном мешке в хореографическом зале… Все это было.       Как были многочисленные поездки. По стране и за границу. Чемпионаты, кубки, гран-при, мировые, континентальные… Олимпиада! Ведь у нас с ней была олимпиада!.. И везде, в каждом городе, в каждой стране - гостиницы, новые тренировочные залы, новый лед… Неизменной была лишь она, всегда гордой королевой возвышаясь над тренерским бортиком и зорко следя за тем, чтобы мы все делали правильно, не лажали, не ленились… Все это тоже было.       А еще, я помню… Как меня пригласили в ее дом. И как ласково и бережно ко мне там относились. Без высокомерия и снобизма. Как к гостье. Как к равной… Хотя даже сейчас, я это понимаю, сложи все мои гонорары, чемпионские и прочие призовые вместе – у меня не хватит даже на обстановку в одной, самой маленькой комнате ее невероятного дворца… Это было… Очень давно. Ушло навсегда. Но ведь было!..       Я позволяю себе плакать, прижав голову к ее груди. Теперь можно. Теперь никто не посмеет сказать, что так я у нее что-то выклянчиваю. Хотя это в принципе никому не удавалось сделать таким образом. Но на чужой же роток платок не накинешь, правда?..       Нинель обнимает меня также, как я ее, обхватив руками, и слегка баюкает, качая из стороны в сторону.       - Ну что ты, что ты?.. – приговаривает она, прижимаясь губами к моей макушке. – Девонька моя… Золото мое… Чеми гого… Чеми окро… Радость моя рыженькая… Солнышко родное…       Ей тоже теперь можно. Никто не обвинит в том, что она выбирает себе любимчиков среди ее учеников. Ведь я уже не ее…       Ловлю дыхание… Втягиваю носом воздух… Лирика, нежности… Это хорошо. Но это не должно длиться бесконечно.       Отрываюсь от нее. Вытираю рукавом глаза и поднимаю взгляд. Чтобы увидеть ее глаза.       Вот они. Огромные. Прекрасные. Суровые карие бездны. В которых никогда не плескалась любовь…       Мы смотрим друг на друга. И я чувствую, что думаем мы об одном и том же.       У нас был договор…       И мы его расторгли.       Я не выполнила своей части. Не смогла уберечь ее сына от опрометчивости и глупости, не смогла удержать его… Чуть было не сломала ему карьеру… И шею… И вот, как результат…       Она не сделала меня олимпийской чемпионкой. Хотя могла. Но так сложились обстоятельства. Так легла карта… Это была ее воля и ее выбор. И он был… Ну если не правильный, то как минимум справедливый. Я не заслужила. Она – не сделала. Точка на этом.       - Мне жаль, - едва слышно произносит она, качая головой. – Не знаю, поверишь ли… Поймешь ли…       - Я все понимаю, - так же тихо говорю ей я. – Все в прошлом. А прошлого не вернуть…       На память обо мне у нее есть подаренный мною той-пудель, в котором она души не чает.       На память о ней у меня мое олимпийское серебро… И все прочее золото мира и Европы. Неплохой бартер, не находите?       - Я хотела попросить…       - Конечно, - она приподнимает бровь. – Что угодно…       Я собираюсь с духом и глубоко вздыхаю.       - Можно мне… В последний раз…       Повернув голову, я бросаю взгляд на наш тренировочный лед. На самую дорогую, и самую милую сердцу часть нашего зеркального дома…       Нинель сжимает ладонями мои предплечья. И снова тянет меня к себе.       - Конечно можно, чеми мзе, - произносит она.       И на этот раз я отчетливо слышу в ее голосе непривычную, предательскую дрожь.              Коньки натягиваю в раздевалке в полном одиночестве. Наверное, ребята и девчонки решили мне не мешать и пошли себе заминаться, побросав свои ботинки в коридоре. Мы тоже так частенько делали, когда в раздевалке толклась следующая группа и их просто не хотелось ждать…       Шнуруюсь. Привычно. Все как учили… Невольно вспоминаю, как когда-то давно завязывал мне коньки Сережка Ланской. Сначала робко и торопливо. Потом с шуточками… Потом с ласковыми прикосновениями и поглаживанием моих ножек… Потом…       Чувствую, как на моих щеках проступает румянец. Это тоже было. И это было восхитительно.       Сбрасываю кофту, остаюсь только в колготках, трико и свитере. Этого хватит. Я же не чемпионский прокат там демонстрировать собираюсь. Так кружок-другой нарежу да прыгну пару раз…       Ладно. Можно идти, наверное. Надеюсь, что вся молодежь уже расползлась по залам и душевым, а тренеры отправились утрясать с моей мамой последние организационные вопросы…       Вдох. Выдох… Выхожу из раздевалки и, слегка приплясывая на чехлах, подхожу к открытой в бортике калитке…       Темно. Боковой свет потушен. Софиты на потолке тоже выключены. Только горит неоновая подсветка вдоль бортика, освещая лед и заставляя его загадочно мерцать.       Тихо. На самом деле. Я знаю, как звучит шорох одежды на трибунах и обуви на прорезиненном полу. Знаю, как скрипит или потрескивает каждый стул, каждая лавочка…       Когда на трибунах кто-то есть, кто-то прячется в темноте и думает, что его не видно.       Сейчас этого ничего нет.       Я подозревала, что мне могут устроить на дорожку какое-нибудь представление. Со зрителями, цветами, мягкими игрушками и вполне объяснимым требованием прокатать для всех собравшихся мою Джульетту, или мою Пиаф… Или мою Круэллу… И я бы не стала возражать или отлынивать. Все бы сделала… Но… Без удовольствия. Это правда – как есть. И мне кажется, что Нинель, тренеры, мои друзья и все остальные это поняли. И не стали мне усложнять прощание с моим домом… Спасибо…       Уходить нужно без фанфар. Особенно, если ты не собираешься возвращаться.       Ставлю правое лезвие на холодную, гладкую поверхность… Отталкиваюсь левой ногой… И плавно скольжу в центр.       Сколько ж прошло времени с того моего первого выхода на этот лед? Пять лет… Или уже почти шесть… Для кого-то смешной срок. А для меня - треть моей жизни.       Не спеша, беговыми назад набираю скорость. По диагонали к краю, полкруга вдоль бортика и с противоположного угла снова через центр по дуге. Чувствую, как выскочил из тугого пучка непослушный локон и порывисто бьется теперь, щекоча мою щеку. На серьезном старте за такое могли бы оштрафовать…       На скорости заезжаю по дуге на правом лезвии. Меняю позицию. Разворачиваюсь. Переношу вес на левую ногу, слегка подогнув коленку. И сразу же, резко, вперед по ходу, замахиваюсь вокруг себя правой, одновременно отталкиваюсь, выстреливая свое тело вверх и выбрасывая руки высоко над головой…       Мой первый день в «Зеркальном». Я его помню… Мы приехали знакомиться. И Нинель сразу же выпихнула меня на лед, показывать, что я умею. А умела я тогда ровно ничего. Сейчас, спустя много времени, я понимаю, что, взяв меня тогда к себе учиться, Нинель выдала мне колоссальнейший аванс. Потому что те маленькие девочки, которые приходили к нам потом, которые приходят по сей день, и которых тренеры безжалостно отбраковывают, так вот эти крошки умеют и делают во сто крат больше и лучше, чем я тогда, в их возрасте… Но Нинель в меня поверила. Что такого она увидела в мелком, угловатом, рыжем заморыше, не способном ни вращаться толком, ни прыгать – загадка. Но, судя по всему чутье ее не подвело. Чего-то я в нашей профессии все же стою. Это без ложной скромности если, да…       Смазанный калейдоскоп света и теней перед лазами… Свист ветра в ушах… Звон стальных лезвий… И скрежет льда. Хруст… И ледяные брызги во все стороны, в лицо, в глаза… Держать ребро. Не опускать голову. Левая нога ровная, строго параллельна льду, и с обязательным дотянутым носком… Выезд… Тройной аксель. Сколько же крови и нервов ты мне стоил. Сколько раз я об тебя ломала программу, и ломалась сама. Нинель, дядя Ваня Мураков, Максим Таранов… Розин… Все мои тренеры, вместе и по очереди вколачивали в меня этот прыжок. Чтобы он наконец-то стал стабильным. Чтобы я больше не чувствовала себя отдельно от него… Чертов триксель… Ты стоил мне золотой медали олимпиады. Не забуду – не прощу. Ни тебе… Ни себе…       И все же… Мне хочется приятных воспоминаний. Их много. И они все мои…       Отдых полкруга. И снова я несусь по длинной дуге, навстречу ветру. Строго на правом внешнем ребре. Добираю скорости перетяжками, раскачиваясь из стороны в сторону. Нинель этого не любит и часто нас ругает. Но мы так делаем… Переставляю левую ногу перед правой и ловлю теперь уже левое внешнее ребро. Замах руками справа… Правую ногу назад… Упор зубцом в лед и что есть силы толчок левой с закрутом против часовой стрелки… Мгновение… Еще одно…       Я влюбилась по уши… В первый же день. С первого взгляда. Сережка… Сержик… Сержичек. Красавец Ланской. Чемпион, звезда, всеобщий любимец… Мне было все равно на все его звания и регалии. В тот самый момент, когда он ко мне подошел, просто, без позерства и дурацких шуточек… Когда спросил, откуда я и как мое имя… Когда нахально и дерзко, но так искренне и нежно поцеловал меня… Потом у нас с ним было в достатке и поцелуев, и объятий… И чувств, и страсти… И неземного, и абсолютно земного наслаждения… Но тот самый первый, ворованный поцелуй я храню в своем сердце до сих пор. И никогда не отпущу, и не потеряю. Наша жизнь сложилась… Как сложилась. Нам не суждено быть вместе… Но я… Мне страшно о этой мысли. Я боюсь признаться себе самой… Но я… Люблю его. Все еще… Как всегда любила. С самой нашей первой встречи… И не прекращала ни на секунду… Вот так. Только не выдавайте меня. Пожалуйста…       Со звоном и хрустом прилетаю на правую ногу… И снова длинный дотянутый выезд. И инстинктивно, как сто раз выучено и вкручено в мозг – голову вверх, правую руку чуть выше, чтобы не висела, и взгляд на судей… На пустующую теменью черноту трибун, в той стороне, где на соревнованиях располагаются судейские места. Лутц считается самым сложным прыжком после акселя. Четверной лутц, на сегодняшний день, это самый дорогой прыжок. И спортсмены, которые его делают гарантированно могут претендовать на самые достойные места в рейтингах и турнирных таблицах. Интересно, сколько бы балов мне поставили сейчас, за тот квад-лутц, который я только что выполнила? Может быть нашлись бы какие-нибудь огрехи, или кто-то где-то подсмотрел бы какой-нибудь недокрут, неверный угол или нечистый выезд. Да ладно! Уж тут-то можете мне поверить, никто в мире пока не выполнит этот прыжок лучше, чем я. Спорим? Скажете хвастаюсь? А вот да! Мне есть чем похвастаться. И чем гордиться. Потому что не ворованное и не дареное. Мое. Выстраданное и вкатанное годами тренировок. Так что, как-то так, да…       Я вспоминаю… Чего только не вспомнишь на этом льду…       Заход троечками… Теперь уже перетяжки не нужны. Скорости хватает с избытком… И с последней тройки, немного завалив вправо, я снова резко и сильно упираю правый зубец в лед и, одновременно замахнувшись обеими руками, отталкиваюсь правым внутренним ребром и тяну, тяну свое вращающееся тело вверх. К звездам. К открывшейся пустоте…       С ней я поняла, что тащусь от девчонок. Обожаю. Смотреть, целовать, трогать, ласкать… Эти неземные, тоненькие, хрупкие, изящные создания… Возможно, где-то в чем-то я сама была и остаюсь такой же… Но в девочках, в своих подружках, я всегда старалась найти что-то, чего нет у меня самой. И откровенно этим восхищалась. Анюта покорила меня всем. Внешностью. О да! Умом. Бесспорно. Характером… Здесь были проблемы. Но я старалась. Мы вместе старались. И вместе у нас с нею получилось. Любовь между девочками – это совсем не то, что любовь с мальчиком. Мальчишки проще. Темпераментнее, в силу своей физиологии. И от них хочется получать ухаживание, восхищение, видеть их желание и немного, совсем чуть-чуть, этим бессовестно пользоваться. Любимою мою девочку мне хотелось защищать, заботиться о ней… И получать взамен такие же чувства. Анька была и остается мне самой родной на свете. Она знает все мои секреты, даже те, о которых я не рассказала вам. А я знаю о ней такое, чего даже она, возможно о себе и не знает… Мы сотни раз ссорились и мирились. Мы делили с нею одного мальчика… Моего мальчика… Который потом мягко и ненавязчиво стал ее мальчиком, оставив меня с разбитым сердцем и растерзанной душой… Но я все равно ее люблю, как частичку себя самой. Пускай даже вчера она и наговорила мне таких гадостей, за которые ей стоило бы надавать по заднице и заставить извиняться…       Скрежет стали о лед… Предательский хруст… И я с очевидным недокрутом в две галки валюсь на лед, больно прикладываясь бедром и плечом. Обидно. На четверном флипе я ошибаюсь редко. Да практически не ошибаюсь никогда. И вдруг, вот так вот, на ровном месте… Ну просто как… Как моя Анюта когда-то. Когда она на тренировке неудачно прыгнула и сломала на приземлении ногу… И угодила в больницу… И лежала там такой маленькой, несчастной и беззащитной, что я едва удерживалась от слез при одном только взгляде на ее страдания… Увы, полученная тогда давно травма донимает ее по сей день внезапными болями, отеками и необходимостью принимать лекарства и посещать врачей…       Со мной же… Все в порядке? Ну конечно же. Не имею привычки распускать нюни после сорванного элемента. Упала – встала – пошла сделала еще раз правильно, а потом еще раз для закрепления… Так нас учили когда-то. Да. Но сейчас этот флип – это уже пройденный этап. И у меня здесь не тренировка…       Несусь беговыми вдоль бортика. Набираю скорость. И прицеливаюсь на место для прыжка. На самом деле, прыжок не сложный. И не из самых дорогих. Просто делать его нужно научиться правильно с самого начала. Чтобы потом не переучивать…       Заезжаю с дуги, назад и внутрь. Одновременно, свободной правой ногой делаю мах вокруг тела. И-и-и… Толчок с внутреннего ребра левого лезвия. Можно и с двух ног… Но… Это то самое, о чем я вам говорила. Неправильно выученный в детстве прыжок никогда не получится качественно потом…       Как неправильные отношения никогда не превратятся во что-то приемлемое и достойное.       Это все моя вина… Я знаю… Мне не стыдно, ведь я не делала ничего плохого. Но в тоже самое время… Очевидно, что именно мое поведение и мой гадкий характер, довели меня… Нас… До того, до чего довели.       Артем Сергеевич Розин был моим тренером очень недолго. Но он все же успел из криво-косой заготовки выстрогать приличного спортсмена, обучив меня дисциплине, самоорганизации… Ну и всем тройным прыжкам. Это никуда от меня не денется. Дядя Ваня, Нинель – они потом уже допиливали. Но учил меня – Артем. Сергеевич. Да…       Я не вспомню сейчас, когда впервые поняла, что Розин на меня смотрит. Не просто смотрит, как тренер на спортсмена. А именно «смотрит». Как может смотреть мужчина на женщину. С желанием. Со страстью… Правда «женщине» в тот момент - всего четырнадцать лет. И хотя, чем может порадовать мальчик девочку она уже в курсе, мозгов в голове от этого увы не прибавилось.       Розин нравился всем девкам. Я – не исключение. Очень красивый. Аристократ. Всегда с иголочки одет. С чувством юмора, и при этом очень много знает помимо нашей основной профессии… Галантный, учтивый… Денег море… Короче – не мужик, а мечта. И тут, помним, да, мне четырнадцать, у меня непрерывно свербит между ног, и вдруг я замечаю, что это неземное создание ко мне неровно дышит. Ну вот что, скажите мне пожалуйста, я могла поделать? Напоминаю, мозгов нет от слова совсем…       К счастью, в нашей, назовем это так, паре, дурой была только я. Взрослый, на то он и взрослый, чтобы, во-первых, держать себя в узде, а во-вторых, своевременно и туго эту узду затягивать на очумевшей от своих возможностей и раннем либидо малолетке.       Нет, вы не подумайте…       Вся эта романтика. Прогулки, маленькие кафе, парк, дождь, радуга… Его нежная забота в ответ на мои нахальство и наглость. Я пыталась его соблазнять. Много раз. Но он умудрялся так тонко и ненавязчиво меня осадить, что я не чувствовала себя ни отвергнутой, ни оскорбленной. Вот ни разу, честно.       А еще Розин спас меня от больших неприятностей. За что я ему всегда буду благодарна.       А еще… Он очень больно ударил меня по лицу. Дважды. За дело… И этого я ему никогда не прощу…       Кручусь волчком. Разбрасывая вокруг себя снежную пыль. Мягко приземляюсь на наружное правое ребро и красиво выезжаю назад. Вот вам, пожалуйста и четверной сальхоф. Ничего особенного…       Я немного устала… И поэтому, чтобы отдышаться, я прохожу фантазией из моих хореографических дорожек от одного края катка в другой. Это не все прыжки, которые я знаю и умею. Есть еще… Но на сегодня, мне кажется, достаточно.       Как достаточно и воспоминаний.       Мне есть что вспомнить и о моей ненаглядной и любимой малышке Валечке, и о нашем младшем товарище, суровом и таком потешном Андрюхе Германе, который чертом из табакерки выстрелил на олимпиаде, смешав всем вокруг карты и ставки… И о Катьке… Катюше… Ярким метеором прочертившей на нашем небосводе и пропавшей неведомо куда…       Я хорошо помню, чего стоит и чем я обязана каждому из моих тренеров - дяде Ване Муракову, Артуру Марковичу, Максу Таранову… Без вас не было бы моих номеров, моих постановок… А значит моих побед и медалей… Не было бы меня самой. Спасибо… Вам…       «Зеркальный»… Стены родного дома. Кто-то называет нас монастырем. Кто-то тюрьмой… Кто-то борделем. Мне все равно. Здесь прошла значительная часть моей жизни. Лучшая часть. Я не жалею ни об одном прожитом здесь дне. И мне будет очень тебя не хватать…       Что ж… Пора и честь знать. Все, наверное, уже давно разъехались по домам, и меня дожидается в вестибюле мама. Хотя… Если я загадаю… Глупо, конечно, так играть с судьбой… Но я все равно попробую… Попробую загадать. Попросить… Пускай, если меня решил проводить кто-то из моих друзей и знакомых, хоть один человек, то я обязательно сюда еще вернусь. Вдруг получится?       Я опускаюсь на колени и со вздохом кладу ладонь на лед. Он холодный… И весь в бороздах и порезах от моих недавних упражнений. В призрачной игре теней и тусклого света, мне кажется, что я различаю подо льдом чью-то тень… Или лицо… Быть может мое отражение? Или мое будущее…       - Спасибо тебе, - шепчу я. – Я буду скучать… Но… Если ты хочешь… Если позволишь… Я к тебе еще обязательно приду. Только позови… Только дай знать…       Порывисто вздыхаю. Чувствую, как накатывает грусть. И понимаю, что сейчас расплачусь. Но все же силой воли сдерживаю слезы.       Потом наклоняюсь и, закрыв глаза, осторожно касаюсь губами поверхности льда…       Но вместо влажного, шершавого холода чувствую в ответ мягкость и тепло.       Словно поцелуй. С улыбкой…              Ну и чтобы вы понимали…       Меня дождались. Все. Никто домой не ушел...