Вниз по лестничной клетке

— Мне вот, что интересно… Дарина замолчала. Давление ее было так велико, что Эдуард, видя в глазах суровую серьезность, напрягся, и предположения завертелись в голове: «Где я мог облажаться? Разговор с Димой она никак не могла подслушать, да и я не проявлял никаких признаков… или это для шутки? Несерьезная интрига… тогда как она так хорошо сдерживает смех? Здоровье… а по нему что? Ей все известно и я ничего не утаил». Этот момент был самым ужасным; но вдруг Дарина тяжело отпрянула, будто пересиливая себя, и, вероятно, взяла в воображение, что таким темпом ничего не добьется. Эдуард сидел весь в волнении, выглядывал в окно; никого нет. Даже машины, кажется, затихли. Нога его отбивала слабый ритм по полу, щеки покраснели. Взглянула на него — и вся кровь прилила в голову. Мученическая тишина продлилась долго; кажется, маленькая жизнь кончена. — Ты никогда не посвящал меня в свои дела. Ты говорил только, что мне это не нужно, хотя я просто пыталась помощь. И всеми этими отмашками выдавал себя, и не стыдился… в общем, я всегда избегала этого вопроса. Дима тоже ничего не говорит. Неужели вы такие закадычные друзья, и не подпускаете никого друг к другу? — Какие еще дела? — он отсел к двери. — Дарин, что-то я не припомню, чтобы я чем-то занимался… — Я имею в виду прошлое. Тем, куда тебя втянуло. Ты расскажешь мне? Ладно, таблетки не помогают. Но должна быть причина у этого! Понимаешь? Это не оправдание, что ты такой вот человек. Каждый имеет право на сон, — она выдохнула, отвела взгляд в сторону. — Ты не доверяешь мне? — Доверяю, доверяю, столько лет вместе, как не доверять? — Эдуард понизил тон, чувствуя, что тревожность выводит его на шутки. — Но зачем? Я если бы рассказал, мог и тебя ввязать в это. А Дима… он тоже малость знает. Я отгородил его от этого. — Это тебя, Эдя, отгородить надо! Не удивлюсь, если та твоя компашка замешана в мировой угрозе. Не хватало, чтобы и ты туда скатился… не прощу тебе уже. Да и прощала ли я в те разы? — она опустила голову, прикрыла щеки ладонями. — Ты иногда такой… доверчивый? Не знаю, легкомысленный? В общем, кого-кого, а не близких слушаешь. И Дима тебе только добра желает. И хорошо, что он рядом живет. Так бы что случилось бы с тобой? Ты, кстати, почему мне не звонил? Я тебе звонила, а ты не отвечал. — Думал, что вся твоя жизнь там, а тут прошлое. И зачем напоминать об этом? Тем более в момент расставания мы не очень хорошо ладили. — И из-за кого это? — сказала она тихо, точно размышляя сама с собой. — Из-за обстоятельств. — А кто их создал? — Другие, более масштабные обстоятельства. Дарина усмехнулась, повела плечом. Эдуард, заметив, как черты ее сгладились, и глаза больше не сверкали злобой, спокойно выдохнул — все же это напряжение едва ли не поставило его перед рассказом. Посвящать в дело, тем более давно замявшееся — затея если не глупая, то ужасная. Он почти не понимал, что с ним делается; все в нем волновалось нечто новое, необъяснимое ощущение. Никаких преувеличений Эдуард бы не допустил, скорее, уменьшений, ведь чувства эти терзали. Известно, что тревога влечет за собой навязчивые мысли неизбежности, драматизм, и ожидание безответного, чего-то плохого, но как быть, если она появляется ни с того ни с сего, даже если и не думал он ни о чем? В мгновении беспокойства, доходившего порой до головокружения, Эдуард не раздумывал — каждая мысль ударяла по черепу. Ситуация с Дариной быстро прояснялась; в продолжении разговора тема о наркодилерах не заходила. Только вот она их не называла таковыми — либо не знала, либо избегала намеренно этого слова. В ее словах проблескивали намеки на те самые их годы, когда Дарина доходила до крайностей, но отрекалась от прямого признания. Эдуард все понимал и молчал. — Помнишь, как мы на набережную ходили? За руки держались… — мечтательно проговорила она, и ладонь ее поползла по сиденью. — Ты на меня не зол был тогда? Просто, люди там были… нехорошие. Мы тогда и с Верой, твоей сестрой были. Сколько это было назад? Три года? Ну, зато память какая. Мы тогда о ней ни слуху ни духу. Надеюсь, Вера сейчас спокойна. — Спокойна. И не надо вспоминать такое. Особенно, когда речь о ней, — твердо сказал Эдуард. — Так, что ты там про газеты говорила? Перемена темы ярко повлияла на нее; она выпрямилась, села прямо, ладони положила на колени. Это раздражало ее — иногда его забавляло видеть эту сдержанную агрессию, вызванную, казалось бы, совсем невинно. — Ничего не ясно. Пишут, что скоро, наверное, изоляцию введут. И что особо опасные преступники бродят, да и вирус какой-то. Впрочем, только слухи. Редакции любят запугивать народ. — А ты… веришь в это? — Верь, не верь, этого не избежишь. Посмотрим, что выйдет. Я, правда, понаслышке знаю. Мать у меня читает газеты, а поболтать ей не с кем. Вот на мне и отрывается, — Дарина выглянула в окно. — Вот, Дима уже идет. С пакетами. Время пролетело, да? Эдуард вынес много, особенно то, что нужно впредь быть осторожнее, во всех смыслах — еще немного, и Дарина выведет его, будь то шаг бессознательным или обдуманным. Из-за запаха в салоне хотелось есть; наконец-то опробовать все и, наевшись, со спокойствием на душе лечь спать. Проезжая мимо парка, окруженного прогнившими, заброшенными домами, он не мог не вспомнить о случае, когда он с ног до головы был осмеян — не была бы велика беда, если бы не при людях, или в компании Иванки и его «друзей», нет, все случилось так, как пожелал того страх.

***

— Думаете, я вам врать буду? — закинув ногу на ногу, проговорил Иванка. — Вообще-то я сам видел! Надо его маме рассказать, чтоб не дай бог не вздумал опять! Я такой иду домой, иду, иду, а тут он… ну, это дело творит. На улице! И не знаю из-за чего! Удивление его казалось неподдельным; глаза широко раскрыты, ноздри вздрагивали, щеки набиты овсяным печеньем. Разжеванные крошки сыпались на полосатую его майку, шея измазана в грязи, волосы, смоченные, падали на лоб, как сосульки — и прогадать нельзя: пришел из речки. В компании он был той же, и Володя прибыл с деревни, и тут же стал объектом «указаний». Иванка, вопреки своим наставлениям ему поправиться, осыпал его усмешками и, слыша встречные шутки знакомых, закатывался так, что под конец Володя разгорячился и ударил его по щеке. Иванка, хлопая ресницами, плотно сжал губы; щеки надулись от подкатившегося смеха. Володя стоял в стороне, махая на себя бумажным веером, позже присоединился и «Шпала» Козырев. Эдуард не знал настоящего имени — все в округе звали мальчишку именно так, а тот, кажется, и не обижался. — И что, что ты увидел? — спрашивал он, сидя на скамейке. — Что там этот делал? Говори уже! Хватит нас всех в интриге держать! — А об этом неприлично говорить! — звонко воскликнул Иванка. — Мне дед недавно фотик подарил. Он из другого города приехал. Вот так бы взял и сфотал… показал бы всем, и вас, если не верите, какой у нас Эдик грязный! Но тогда он бы накинулся на меня. А фотик-то, зараза, щелкает. — Вот проблема! Ты думаешь, он сделает что-то? Да его толкнешь, он и упадет… — Я вот что думаю, — успокоившись, он продолжил, — надо об этом кому-нибудь взрослому рассказать. Пусть его отчитают. Нечего предавать нас! Ушел он от нас, знаешь? Володя тогда со мной был. Да и что ты, моим словам не веришь? Только я тебе правду-истину и расскажу. Идея эта провалилась с грохотом. Эдуард слышал их слова, видел, как говорил Иванка, а все остальные молчали. В тот день он был в гостях у сестры: окна ее дома смотрели прямо на парк. День тогда был молчаливый; никто никуда не спешил, и все будто заснули крепким сном — и ветер, и насекомые, и люди. Только одни подлецы выползли, как тараканы, и развели шум. Как после он узнал, Иванка хотел уличить его в мастурбации, ведь по их обыкновенному будничному разговору нельзя понять, что речь шла о чем-то чересчур интимном. Конечно, Эдуард растерялся, совершенно запутался в том, как бы загладить это дело, и не довести до ушей матери. История выдуманная, месть — настоящая. Грязный слух немедленно стих; ребята посчитали это слишком уж неблагопристойным делом и мигом вывели Иванку из этой затеи. Узнав, что они передумали, Эдуард выдохнул и мог спать спокойно, не тревожась, что мать сделает выговор ни за что — за подлую, блудную фантазию негодяев. Он и представить не мог, что это такое; конечно, шагая по районам, Эдуард видел у мусорных баков взрослые журналы с обнаженными женщинами на страницах — такое и взять было противно. Раннее, находясь среди них, он не раз слышал их развязные истории и многое узнавал. Поначалу невинному детскому разуму было тяжело воспринимать ту информацию, о какой вторили подростки за гаражами, среди вони и мусора. Вся эта картина — верх позора, непристойности, считал Эдуард. И, того погодя, это стало еще одной причиной ухода, в конце концов, сладостями из ларьков Иванка не ограничивался — в старый заброшенный гараж, с еле закрывающими воротами, с какого слезла вся зеленая краска, он как-то проносил те самые журналы. Он избегал представлений того, что вытворяли с ними мальчишки. Эдуард уходил после каждого такого его прихода, и когда воровство Иванки переросло в настоящее варварство и неблагоразумие, окончательно отстранился. «Нет. Лучше уж быть одним, чем не понять с кем. До чего он дойдет? Уже… вот это достал, сигареты, курит в открытую, а потом? Людей будет убивать ради, не знаю, ради книжки какой-нибудь. Тоже нехорошей. Нет, появляться нельзя. И выходить на улицу. Все равно скоро съедем далеко отсюда, от этого района, » — мечтательно думал Эдуард. — «И ни слова не скажу ей. Что будет, если она узнает? Посчитает меня позором, несмотря на то, что все не по моей воле? Даже если все это выдумка пубертатов?» Переезд все же задержался.

***

Домчали до дома быстро. Эдуард едва ли успел выйти из воспоминаний, как увидел поднимающуюся впереди Дарину. Да и странно это вышло — все перевернулось с ног на голову, настенные надписи поплыли, лестница, пыльная и обхарканная, стала будто ниже. Он, позвякивая ключами, вглядывался в номера квартир: «девять, десять… одиннадцать. Двенадцать». Именно эта дверь заставила его остановиться и присмотреться; та же тишина, никаких шагов. Только вот как Дима с Дариной пошли по лестнице дальше, уже завернули, послышался ему шорох; ясный, совсем близко. Отшагнув назад, Эдуард перепрыгнул через одну ступень и, не оглядываясь, отправился следом. «Ничего там не происходило, » — успокаивал он себя. — «Наверное, это из соседней. Недавно сам мне Ибрагим говорил, что уезжает ненадолго… ладно. Сам постучится, как приедет». Мысль об отьезде соседа насторожила: куда же? Переживание глупое, и Эдуард признавал это, но обычно Лукьянов был куда разговорчивее. — Ты идешь? — спросила Дарина, развернувшись. — Открывай, хозяин. Голос ее эхом раздался в стенах. Дима поставил два пакета на пол, выгнулся и, прикрыв ладонью рот, зевнул. Мигом преодолев лестницу, он отворил дверь. Дарина прошла вперёд и, озираясь вокруг, нащупала выключатель. Свет загорелся со свисающих ламп; она сморщилась, на них глядя, и сняв ботинки, протиснулась между шкафом и стеной. Критично вглядывалась она в мелкие цветы на обоях, уже потерявших красоту, и потихоньку прошла на кухню; Дима уже следом. — Как у тебя тут… тесненько, — сказала она. — Ну да. Квартира для одного в самый раз. О, компьютер! Можно я посмотрю? Выйдя в коридор, она выжидающе посмотрела на Эдуарда; тот кивнул. Ступая по твердому, тусклому ковру, Дарина подошла к компьютеру, потрогала корпус. Эдуарду стало странно ее удивление — неужели в эру расцвета технологий ей вдруг необычно видеть то, чем пользуются люди уже на регулярной основе? Из кухни донесся звон; Дима достал из шкафа стаканы и, постукивая их друг об друга, спросил: — У тебя в холодильнике та полторашка? Уж лучше ее выпить, а затем к другим. — Да… там, — неуверенно проговорил он. Эдуард пить не хотел, и если и будет, то ради приличия — не хотелось выделяться, особенно в такой день. Дарина, отпрянув от стола, прошлась вдоль книжных полок. Пальцы ее, тонкие и изящные, проходили по корешкам, останавливались на некоторых и, точно пересиливая себя, шли дальше. — Дорогой, наверное, компьютер, да? — Для меня да. Но понимаешь, я брал его сугубо для работы. Почти за тридцатку. Потому что сейчас нужен электронный формат, — ответил Эдуард, наблюдая за ней. — А я и смотрю, сенсорный. Они дешевле, чем те, что были раньше. Но черт, за это столько тысяч отдавать? Не жалко ли? — Совсем не жалко, — Эдуард улыбнулся, подошел к открытой двери. — Зато техника качественная и не подведет. Раньше боялся, что файлы не сохранятся. Нет, вроде нормально себя ведет… — Вы где там? — громко проговорил Дима. В кухне что-то зашипело. — Сейчас пиво тёплым станет. И давайте, раскладывайте пока. Дальше прошло все так, как и представлял себе Эдуард, главное — Дарина и Дима рядом. Он бы с радостью заменил скучные посиделки с Ибрагимом на те, что с ними, тем более в перерывах между выпивкой совершалась карточная партия; Дарина вдруг вспомнила о картах и, пока все они трезвые, достала их. Только вот тишина смущала. Эдуард включил радио и, настроив антенны, сел тасовать карты. — Что, в дурака, да? — А что? Надо как-то и развлечься. Ты, Дим, если не веришь мне, то хотя бы газетам поверь. Новостям вон, по телевизору показывают. Чем тебе не достоверный источник? — Дарина усмехнулась. Эдуард понял, что она сказала это с сарказмом и смолчал. — Вся правда на лицо. Если нас закроют, то все — и на улицу выйти запретно. И лишнее слово сказать. Такая нынче гласность. — Почему не говорят-то, что произошло? — едва ли разборчиво проговорил Дима, пережевывая фунчозу. — Что за достоверный источник такой? И то наверное слухи вернее и правдивее будут. — Ну, скажешь тоже! Не придумывай. Вон, Эдик меня выслушал, раздумал все. Теперь точно выходить не будет. Ты его не бросай, и ты, — она посмотрела на Эдуарда; взгляд был уже будто замыленный, пьяный, — Эдюшка, не перечь сильно. Знаю я тебя, ты же раньше бунтарем был… Хотел быть, извините! — уловив в его глазах неодобрение, Дарина поправилась. — Помню тебя в те годы. И как в школу ты с ними ходил. Такой паенька, так еще и с кожаным дипломатом, прямо восторг! Они тогда вообще… мы думали, тебе батька подогнал, а он уже потертый был. Но все равно все его хотели, так, для крутости. Раскладывая карты, он молчал и с понимающей, невинной улыбкой выслушивал ее воспоминания. Если и проходит любая встреча близких знакомых, то неотъемлемая ее часть — сплетни и разговоры о прошлом. Эдуард не мог припомнить ничего забавного; да, такие моменты были, но кажутся они веселыми лишь со стороны — на себе бы он никогда не попробовал повторить. Согнутые уголки выдавали масть и число — сколько не играй, а Эдуард постоянно запоминал карты соперников. И мысли не было покупать другие; пусть отработают свой век, пока совсем не разорвутся, тогда, пожалуй, и можно будет обзавестись другими. В последние года бешеная экономия накрыла его, и, что ужасно, он ясно понимал это, и не мог ничего поделать. Конечно, еще во времена жизни с матерью пришло неотвержимое убеждение, что ничего не вечно, и, как полагается, любой труд повлечет за собой стремительный конец. Но тягу самостоятельности Эдуард ощутил именно тогда, когда стал брать заказы; бесконечная нервотрепка, попытки наладить контакт с заказчиком, неудача в эскизах — все это, как он полагал, отразилось и на сне. График постепенно сбивался, особенно, когда сроки подходили к концу, а на шее, точно петля, медленно стягивались долги. Этот вечер стал отдачей всего плохого: он улыбался, шутил и даже искренне смеялся, а как же — старые друзья сблизились, не потеряли дар речи перед друг другом и как школьники хохотали, перебивая собственные слова. Позабыл о проблемах, из памяти выпал тот день с Ибрагимом, и Эдуард окончательно положил, что более не встретиться с ним. Уж больно подозрительно его поведение, и тот случай необъясним. Говорить об этом Дарине он не стал, не было никакой нужды. Не хотелось ставить черту всему веселью, пусть и под алкоголем, но это всякий раз лучше, чем с еле знакомым соседом. *** — Ну, Эдя, я ничего не пойму! Послать их надо, что ты резину тянешь? Он с выкликом вбежал в зал, осмотрелся: Дарина, уже не способная пить, бессильно лежала на разложенном кресле, прикрыв глаза ладонью, подле нее сидел Эдуард, водя рукой по лбу. Изредка она издавала странные, отрывистые звуки — не то нервный смешок, не то резкий вздох. Дима, тоже не трезвый, тыкал в телефон, и, наконец, выключив навязчивый гудок, плюхнулся на диван. — Это тот же номер. Мне, по-моему, тоже карту менять надо. Отвечать больше им не собираюсь, — сказал он, измученно смотря на него. — Надоело все вот это уже. Еще позвонят, точно засужу. По статье их пущу! — Не кричи так, — прошептал Эдуард, замечая, как ресницы ее дрогнули. — Если ты хочешь, то меняй. Дело легкое, да и много времени не займет, если не учесть очередь. Дарину не нужно будить, знаешь, как она сильна в гневе? — Это ты меня, Эдь, в гневе не видел. Эти черти точно сведут куда-нибудь… в сумасшедший дом. Так мало что звонят, еще и пишут! В аське. Я не отвечаю, а они как… не знаю даже, как запрограммированные! Сначала, говорил тебе, плевал на них, но как выведут… — Лучше ничего не пиши, особенно в таком состоянии, — заключил он. — Они могут вывести тебя на конфликт, а то еще похуже. Мало ли тебе тех случаев? Той встречи? — Ой, и вспоминать не хочу, понимаешь? — сказал он, сделав резкое, порывистое движение встать. — Это как страшный сон. Еще сосед твой, он в тех окрестностях был. Пишут гадости, так ещё черт пойми чем занимаются в уединении. Кстати… Слово он это протянул. Эдуард и взглядом не повел, зная его эту уловку; посадить внимание на крючок, натянуть, как бы спугивая, и этим самым чувством выводить на честность. Стоит заметить, что это «кстати» не несло ничего за собой неожиданного, обычно — будничный вопрос, и толкового ответа не требующий. Дарина спала все так же, лишь вздрогнула, бесшумно перевернулась на бок: спокойное, расслабленное ее лицо выглядело по-особенному привлекательно, думал Эдуард. — Тот этот, ну, как его, — Дима защелкал пальцами, вспоминая, — Иван Иваныч! Вот! Это он ими руководит? Я его в лицо не знаю. Они когда меня за переулком поймали как-то упомянули имя это и замолкли. Видимо, невластное оно. Вишь, какой авторитет… — Да, он, — только и отрезал Эдуард. — Неужели прямо-таки и не появлялся он? А главное, ни его друзья, ни сотрудники… да и не сдался я им. Именно этот Иванка и нуждается во мне. Детство еще не прошло у мужика. Как говорится, тридцать-сорок лет — вторая молодость? — Это тот, что ли, — он засмеялся, быстро водя ладонями по подушке, — невысокий дрыщ? Ну слушай, слушай… чего его бояться-то? Если он в форму не пришел, то и вообще. Это у него там оборона, все качки. А этот… помню, что он чем-то болел. Может и сейчас болеет. Это его такая болевая точка была. Чуть упомянешь, то все, жди драки за школой. Помнишь, там еще садик был? — Так этих его друзей бояться и надо. Забавно, как порой маленькое дело развивается в настоящий темный бизнес. По сути, он и не участвует в продажах. Ему поступают деньги, как я знаю, и неплохие, а эти люди — что-то вроде пушечного мяса. Но язык у них без костей. Я тоже был в их среде. Немного, правда, — он замолчал, поднял глаза; Дима молчал, постукивая пальцами о столешницу. — Там-то и долг мой случился. Но подробности не интересны. Честно говоря, я рад. Рад искренне! Ты спросишь, конечно, чему, если мне угрожают, и будут, кажется, всю жизнь, но стоит благодарить его за то, что я живым оттуда вылез. Мне рассказывали, как предатели… — Эдуард с отвращением проговорил это слово. — Но я не называю их так, скорее, осознавшие свою ошибку люди… Их убивали, чтобы не рассекретили. А тела сжигали. У них была вся информация, и если убийство произошло вне их условного сборища, подстраивали под несчастный случай. Здорово, не так ли? — Это ты себе добрую волю выхлопотал. Как думаешь, зачем помиловали-то? Чисто из интереса, — Дима разлегся на диване, сложил ногу на ногу. — Есть одна причина… не я один так удачно вышел. Ну, об этом после. Я не рассказывал тебе. Там дело такое, ты же с ним знаком был, с Иванкой. И, конечно, несчастный случай ставился бы под сомнение, — он сглотнул, замявшись на полуслове, и, выдохнув, продолжил. — Впрочем, ты шишка важная. Подозрения падут на них. Потому что ты доложишь на их группировку. Шантаж — самое лучшее и безопасное, что они могут сделать. И то делают это, чтобы напоминать, мол, ты в долгу, связался с нами. Ты спас меня. Иначе меня уже два года и не было бы. Представляешь? Он сказал это с волнением; тембр голоса дергался, то снижался, то становился высоким, и когда речь зашла о шантаже — вовсе охрип. Последнее слово далось с трудом. Долгое время переживая физическое давление, а после и психологическое, Эдуард и заикнуться не мог — запрет стоял на упоминание их существования. Дима знал все, переживал с ним, и с годами встал на его сторону, противоположную той, с какой нужно бороться. Эдуард не ожидал такой отдачи, вернее, совсем никакой не ожидал. Все же беда личная, но животрепещущая. То, что Ибрагим Лукьянов был связан с ними, он слышал из его же уст. И говорил сосед об этом так свободно и счастливо, точно до сих пор получает деньги из карманов Иванки. Осознавая, что разговор их знатно затянулся, да и становился все громче и громче, Эдуард замолчал. Благо, Дарина сопела — последнее, успокаивающее убеждение, что алкоголь усыпил ее на его зависть. Заглянув в ее лицо, и медленно приподнимаясь, чтобы не скрипеть, он махнул рукой в сторону кухни. Пока он расчищал стол, со спины донеслись шаги — Дима стоял рядом. — И кто еще в удачливые записался? — спросил он с интересом. — Ты их не знаешь, наверное. Во дворе вы нечасто виделись, да и имен, может быть, друг друга не помните. — Ты хоть скажи. Думаешь, у меня память уже никудышная под тридцатник? — Фамилии я Володиной не знаю. Но он выжил. Помнишь его закадычного дружка? Смешно, да… — он выкинул испачканные контейнеры. — Он молодец. Вовремя опомнился, а я дурак… раньше меня ушел. И плата его… говорят, что ему палец отрубили. Или что-то другое. Я не помню. Да и не верю в это. Иванка и Володя — друзья, как он мог что-то отнять у него? Правда, торговля его не малость изменила. Другой — о нем вообще мало известно. Сказали, что какой-то там Лосев ушел. Бесследно. А потом, через знакомых, оказывается, что тот уехал куда-то… за границу. Он тоже не промах. — Имя знакомое. Я с вашей компашкой? Нет, Эдик. Меня бы не затянуло туда, даже если бы и состоял. Ну, ребята молодцы. На свободе главное. И мы не знаем, преследуют их или нет. Вон, может, Володю этого Иваныч тоже шантажирует? Что мы полагать можем? Только догадываться… а где сборище у них? — Дима прошел вперед, сел на прежний стул, какой занял вечером. — Тебе избегать их нужно. Вот, кажись, у них прокатило, а ты… под вопросом! — Нет. Я под точкой, Дим, — твердо сказал Эдуард, включил кран, отмывая ладони от соуса. — Это пройдет. Не успеешь оглянуться, как говорится… — Только мне ты рассказываешь такое? — Только тебе, — со всей искренностью, на какую был способен, ответил он. — Ты мне не никто. И даже не знакомый. Но знаешь, если бы была возможность вернуться в прошлое, я бы тебе ни за что не проболтался. Нет, и не обижайся, прошу. Это глупо… даже не по-детски. Они преследуют тебя, а я… Вода затихла. Эдуард оперся ладонями о столешницу, погладил мокрой рукой по лбу; тепло ощутилось на ладони. Говорить дальше не оставалось сил, тем более стол грязный, а утром он навряд ли прикоснется к нему. Дима, впрочем, долго не сидел на месте: выхватил тряпку из его рук и стал тереть ей по столу. Из форточки несло сквозняком. Задернув шторы, он дотянулся до нее, затворил: темнота, до какой не дотронулся и свет фонарей, отразила его: такого неряшливого, помятого, со стеклянным, ненастоящим взглядом. Эдуард так и стоял, искоса всматриваясь в его фигуру. Казалось бы, перед ним взрослый зрелый мужчина, с двумя детьми на руках, а видел он в этом образе резвого мальчишку, у какого ни один сустав не ноет, с откинутым назад красным козырьком — пионер, только что снявший галстук. И куда судьба завлекла его? Где теперь те дети, не знавшие хлопот, те, кому еще рано совершать ошибки и надеяться, что по чьей-то воле они исчезнут? — А ты давай ложись спать, — продолжил Дима за него фразу. — Уже у всех почти свет выключен, только мы одни тут… грязь какую-то распускаем. Все, Эдь! Эдуард ощутил тяжелую ладонь на плече, и тут же отпрянул. Хотелось освежиться: кофта прилипла к телу, было невероятно душно, но в конце концов душ избавит его ото сна. Чуть было не свернув в ванную, он побрел в зал. Дима остался на кухне, и теперь уж, в момент, когда сладкая усталость приходит сама, сопротивляться нет сил. *** Утро наступило поздно; было уже как десять часов, а Дарина с Димой спали как убитые. Заснуть действительно получилось, мало того, что Эдуард видел перед собой пустоту, и не помнит ничего — что там проявлялось, и было ли вообще. Но это уже неважно, ведь, пусть и прилива огромных сил не было, но факт пережитого сна вторил о себе в голове каждый раз. С особым наслаждением он проснулся, привел себя в порядок и, при виде чистой вымытой кухни, улыбнулся, раздвигая шторы. Детские неясные крики, отклики, грохот и слепящий свет — вот, что встретило его первым. Окно выходило на площадку. На скрипучих покрашенных качелях сидели две девочки в черном, подле них — возмущающиеся маленькие мальчики, топавшие ногами по песку. Людей было немного. Многое объясняется погодой, ведь чаще всего, стоя на балконе, Эдуард видел молодых мам с колясками. Свет быстро распространился по комнате, один зал оставался темным, как пещера. В холодильнике не осталось ни бутылки. Прокручивая воспоминания, он медленно слаживал цепочку всего происходящего, наливая воду в чай. «Нет. Голова не болела. А вот как Диме с Дариной? Им, должно быть, тяжелее. Она непросто переживает это. А разговор? Мы не спали еще, и хорошо, что бардака не было, » — с облегчением думал он. — «Так бы и охоты не появилось убираться. Дима помог, и на этом… все?» От такого конца пришлось отречься. Позже, уже лежа на диване, он слышал, как робко ступал Дима, двигаясь еле слышно, и спросил о душе. Дальше память размывается, лишь звуки всплесков, скрип открывающихся створок, и кашель — еле слышный, точно подавленный чем-то. Ночь эта стоило многого, но цена никчёмная по сравнению с испытуемой радостью. Благодарность огромная, и Эдуард бы высказал ее, если бы не знание реакции Дарины. Шутки, смех — наиужаснейшее, что можно получить во время признания. Оно трогает, пробирается до глубин, и тревожит то, что человек старательно прятал в себе, избавлялся от этой мерзости. Больше присутствие и вмешательство Димы в дела, его не касающиеся, не так сильно вызывали треск в построенном мосту между балансом и громкими чувствами, как угроза того, что Дарина рано или поздно проворно докопается до истины, так ее тревожащей. Ведь что произойдет тогда? Эдуард мог представить точно — отвращение и отказ. Пусть и все давно утеряно на счастье, он выбрался из болота соблазнов, но все же она способна понять что-то не так, и придумать свое. Хотя ей и не свойственно это — в состоянии страха Эдуард всегда перебирал всякие варианты исхода. Все кончилось во сне. Сегодня ему нужно сходить к ковровщику Семену Андреевичу и доделать заказ — встречи откладываются. Одиночество и покой — то, что требовалось Эдуарду для работы. Приходилось выбирать что-то одно, и все это калечило друг друга. Задумавшись о том, что нужно исправить в конструкции, он и не заметил, как из-за спины подошла к нему Дарина. Томный, обеспокоенный вздох прошелся по шее. — Доброе утро, Эдя, — прошептала она. Ладони ее сползли с шеи на его предплечья. Эдуард оборачиваться не спешил и, достав чайные пакетики, бросил их на стол. К такой настойчивости он едва ли был готов — эти прикосновения, близкий шепот пробудили остатки воспоминаний, когда Дарина, не скрывая, вытворяла всякие сцены, только чтоб его внимание лишилось рассеянности. — Что сегодня будем делать? У тебя еще есть выходные? Было бы хорошо сходить куда-нибудь. Да хоть в парк, или ты за классику? — Дарина посмотрела в его лицо, перегнувшись через плечо. — Но знаешь, это кино уже надоело. А оставаться в квартире… зачем? Познакомишь меня с твоими друзьями? — Зачем тебе мои друзья? — с подозрительностью спросил он, понимая всю абсурдность вопроса. — Что ты хочешь с ними сделать? — Ой, да ладно тебе! Что, и впрямь нельзя посмотреть, кто тебя окружает? Столько лет не виделись… а теперь говоришь так, будто я маньячка какая-нибудь, — Дарина недовольно всплеснула руками, отстранилась. — Так делают все. Почему ты не хочешь, а? Я вас с Димой вообще не узнаю. Что это, работа так повлияла? Эдуард, сделав вид, что вытирает ладонью щеку, сдержанно усмехнулся. Он понимал, что такие нелепые глупые вопросы способны остановить её, и также осознавал, чего хотела она на самом деле. «Неужели та ее симпатия не прошла? Пора бы уже оглядеться, и посмотреть, кто ей в мужья больше годится». Прервав всю идиллию, задуманной Дариной, Эдуард разлил воду по чашкам, украдкой взглянув назад. Она ходила взад и вперед, подбоченясь, с перекошенной туникой, но с расчесанными и собранными волосами. В любом случае, предложение было бы отклонено. Сколько не смотрел он романтических фильмов, слушал истории, никогда не понимал, в чем красота и удовольствие сидеть среди незнакомцев и, чавкая попкорном, неотрывно смотреть на экран. Повсюду шум, повсюду посторонние глаза — разве есть в этом страсть? И чтобы ни шло на экране — событие это слишком вездесуще, не стоит мечтаний и, по сути, ничего не несет за собой. Эдуард настаивал на этом, и никогда, вопреки особой тяге Димы к кинотеатрам, не видел такой радости на лицах влюбленных, какую изображают актеры. С парком также: грязно, шумно, мерзко. Все эти места объединяло одно — люди. — Возможно и так, Дарин. Работа повлияла, — ответил он ободрительным тоном. — Ты можешь позволить себе расслабиться. А мне еще заказ отправлять. Насчет Димы не знаю, честное слово. Он… слишком метается в делах своих. Утро пролетело незаметно. Иногда под горячими струями воды к нему приходили особенные, нужные мысли — стоит возвращаться к графику, иначе уж точно могила. Проводив Дарину с Димой до машины, он и не задумывался, что ему пришлось преодолеть четвертый этаж, такой ненавистный и противный, впрочем, чувства мешались. С ними было спокойнее, когда они уехали, то пришла настоящая радость. «Без лишнего надзора, наконец-то, » — Эдуард, заперев дверь, тщательно обволакивал руки в жидкое мыло, вымывая невидимую грязь. «Ладно, это было неплохо. Но даже в своем доме чувствовал себя будто в гостях. Пора уже избавляться об этого… умники!» Дальше работа продвинулась, и странно было осознавать, что после такого угара Эдуард спокойно сел и, в выжидании ответа, листал телевизионные каналы. Корейская кухня позади, встреча Дариной — тоже. Что же после? Вновь скучные, нудные будни, расщепляющие его на части? Заставляющие думать о своей же никчемности и нетрудоспособности? Эдуард пока не знал, и оставил это решение времени, а теперь, когда за окном так же светит солнце, и дети выкликивают ребят, стоя прямо под окнами, хотелось нежиться в незаправленной постели и, вздыхая, негодовать на банальщину. Раздумывая, ему даже нравилась такая беззаботная реальность — судьба будто отплачивает Эдуарду то, что он пережил. Когда и с кем неважно, главное — все позади, все стерто, все не забыто. Греет и заставляет краснеть, не одобрять свои действия, винить себя по любому поводу, но ведь не урок ли это? Ценнейший и нужный всем. Не опробовав на себе, ни за что не усвоишь, и чужой опыт так не останавливает, как полное перенесение всех ощущений на свое «я» — рискованное и порой безрассудное. Сладкая пелена сна распалась: в дверь постучались. И злости не хватало, как следовало тому, ни раздражения — Эдуард принял это как данность и, лениво вылезая из-под одеяла, побрел к выходу. Стук был сильный, требовательный. В голове тут же появился Лукьянов, но зачем же ему? Соль, что ли, просить? И в глазке оказался он: поправившийся за последние годы, небритый и до отвращения нелюбимый после того происшествия. «И впрямь не отдыхается им нигде. Сам говорил, что уехал на отдых. Я не поверил, ведь денег у него-то нет… ох, как скучаю по тому дню! Зачем только понесло меня туда?» Открывать Эдуард не спешил. Все смотрел на него, пытался изучить в тени глаз, что тому требуется. Когда прозвучал вновь стук, он отшатнулся, точно удар прошелся по нему. — Эй! Ну знаю я, что здесь ты! Что опять случилось? Открывай давай, как знаешь… Он не видел, с каким движением и с какой интонацией Ибрагим проговорил это, но точно знал — плечами повел и вытянул подбородок. День тот был удивительный. Хватило смелости посмотреть в глазок еще раз, и успешно — Ибрагим выглядел безобидным, и острых предметов у него не было. Спустя некоторое молчание, он спросил, не открывая дверь: — Чего тебе? — Чего мне? Тебя, Эдь! Что, так и будем через дверь разговаривать? Или ты опять?.. После этого вопроса Эдуард отпер дверь на небольшую щель: нужно было убедиться, что Ибрагим и впрямь не опасен. Потому что-то, что творится в его квартире — точно не встретится у каждого второго! — Что ты так шугаешься? Нормально же расстались. Вот, я с отдыха приехал. У тебя найдется минутка? — Минутка длиною во весь день — точно нет. Извини, — голос задрожал, несмотря на желание звучать отстраненно и уверено. — Что сразу во весь день? Нет, конечно, елки-палки! Пойдем, прогуляемся. У меня сегодня нет настроения пить. Того гляди, алкоголиками заделаемся, — он хмыкнул, замечая тот же каменный, неподкупаемый взгляд. — У тебя что творилось? В тот день? Наверно, опять дома просиживался? Это, брат, не есть хорошо… совсем нехорошо. Давай, собирайся. Погодка… а, какая! — Ибрагим указал на окно в подъезде, — отличная… последние теплые дни. Даже в бабье лето не такая красота была. А потом все, зима, как—никак. — Что, и впрямь нет, с кем поболтать? — оперевшись о дверной проем боком, сказал Эдуард. — Я думал, что связи у тебя по всему городу разбросаны. Я сегодня не хочу выходить, как и ты не хочешь пить. Ты бы поведал для начала, где день проводил? Я-то думал ты на месяц, до зимних каникул. — Что думаешь, я идиот какой-то? Поехал бы на месяц и больше — остался бы на каникулы. Да, ничего масштабного. Меня пригласили на день рождения. Так, товарищ по службе… — По какой-такой службе? — усмешка заиграла на лице. — Уточняй, пожалуйста. А то пьянки с разной службой тоже не идентичны. Ты не бросил, да? — Бросил, бросил! Давно бросил! И тогда не принимал, — с жаром проговорил Ибрагим и, опомнившись после этого, что эхо его зазвучало в подъезде, ближе подошел к нему. — Ну, скажи еще! Безобразие какое-то… успокойся уже, не по той службе, о которой ты подумал. А ты сам-то, что трубку не берешь? Звонил, звонил тебе… что, в тайге был? У животных брачный сезон начался? — Прошу, завались… — вымученно ответил Эдуард. — Я пойду. Условия есть условия — никаких шуток про это. — Конечно. Когда я не слушал тебя, а, выдумщик? Ответа он не получил; дверь захлопнулась. Эдуард терзался: закрывать или нет? Если да — подозрительно, если нет — опасно. «Прогулка и часа не займет, я уж точно уверен в этом». Натягивая черную водолазку, он задумчиво смотрел в окно: разве нуждалось простое застолье в такой интриге? И нужно ли Ибрагиму что-то от него? Запрет ту же был поставлен — никаких слов о том, что происходило вчера. Лукьянов может этим ловко воспользоваться, а тот случай еще не раскрыт. По мере того, как он слушал Эдуарда, слабая улыбка показывалась на его губах. За дверью доносились напрягающие шаги. «Нужно думать над ответами… может, вообще не идти? Но он достанет своим присутствием. Зачем прямо там стоять? Да и нужен он мне?» Впрочем, заморачиваться он не стал, решил, что тема о едва ли совершимом удушье должна раскрыться. Собрался он быстро, с выходом повременил. Идти к нему так скоро не хотелось; зайдя в кухню, он выпил оставшийся чай, открыл ящик. Кухонные ножи, скалка, вилки и ложки — все это не то, что было нужно. Порывшись в его глубинах, Эдуард нащупал ручку маленького складного ножа. Тонкое лезвие сверкало на солнце, сознание уже представляло темно-алую кровь, стекающую по запястью под умирающими вздохами: неужели это и вправду то, о чем он думает? Вся эта мысль показалась ему убийственной, прежде всего, наносящая удар ему, а не Ибрагиму. Но нож сложил и сунул в карман штанов: «Самооборона… когда она не пригодится? Я не до конца уверен, что Лукьянов здоров. И когда стану разговаривать об удушье…» — Эдуард прервал размышление, вглядываясь в темноту коридора. — «Может произойти всякое. Вдруг все же сбудется? Вот возьмет — и сбудется?» Понимание того, что непременно сбудется, сложилось нечетко — убийство? Нападение? Вариантов полно. Есть чего ожидать от человека, в чьей квартире едва ли не погиб Эдуард. Проверив на всякий случай, что карманы целы, без дыр, он спрятал в другой ключи. Ибрагим топтался на одном месте: в глазке мало что можно рассмотреть, но вид он носил задумчивый. Тихо отперев дверь, Эдуард взял с вешалки куртку. Лукьянов тут же метнулся к нему. «Закрыть дверь… а черт этот. Ничего не сделает?» — опаска подгоняла его не поворачиваться к нему спиной. — «Я быстро… руки у него не в карманах, да и слишком уж они неглубокие. Любой предмет был бы виден. Да… да хотя бы сигареты!» Стоя боком, он все же провернул ключ в скважине: быстро, но с остановками. Пальцы предательски выдавали волнение. Ибрагим говорил, спускаясь по лестничной клетке, посвящал его в совершенно ненужные подробности. Когда дошли до первого этажа, снаружи раздались смех и ругательства. Развалившись на скамейках, хохотали слушавшие и говорившие, едва ли раздельно проговаривали слова, а затем опять заливались весельем. Эдуард лишь опустил голову, и как тень прошел на тротуар за Лукьяновым. — Вон, кому делать нечего! — без стеснения воскликнул Ибрагим. — Я говорю тебе, гопники — они такие; днем как угорелые, ночью как призраки. По крайней мере, это в нашем дворе. Вот, бычки от них валяются, — он наступил на смятый окурок, пнул носком другой.— А уборщики… они убирают, только каждую минуту они опять свою гадость сосут. — Куда ты ведешь меня? — еле поспевая за ним, спрашивал Эдуард. — Куда? — Да куда глаза глядят. Я вот, знаешь, что хочу… — он задумался, цокнул языком, — хочу к сестре своей потом сгонять. Ну, это не при тебе, конечно же. Все же узнать хочу, зачем ей самозанятый охотник за нечестью звонил. — Ты говорил, что она думала, что звонят с банка. А номер этот случайный. Они, наверное, кого попало обзванивают, — нагнав его, он восстановил дыхание. — А ты привередлив к словам! Ну да, было… хотя бы ради шутки стоит попробовать что-то закрутить. Только вот мошенники это… я говорю. — Можешь догадаться, почему я не согласился поначалу? — Не поймешь тебя. Наверное, забеспокоился и махнул рукой. С тобой такое часто случается. Вот, пойдем мы куда-то, ты уже решишься, и в последний момент! Эх, ну… и не знаю. Может, прятал что-нибудь или работал. Ты же сейчас уже деловая… — Все не то! — прервал он его, замедляя шаг. — Ты не думаешь, что это связано с тобой? Стоит задуматься. Память тебе сшибло о том, что случилось в нашу последнюю встречу? — Поговорили… А что, собственно, ты хочешь сказать? Эдуард догадывался, что тот будет строить из себя дурака, ведь невозможно же не услышать крики? Тем более, он должен был быть в квартире… или нет? «Если он отошел куда-нибудь? И кто-то просто ворвался. Но зачем этому человеку я?» Раньше он и не мог допустить этой мысли — все подозрения нес на себе Лукьянов. Теперь он глядел на него, как на сумасшедшего, и сложно догадаться — понимает ли о чем речь или нет? Набрав воздуха, Эдуард залез в карман: нож на месте. Если что-нибудь случиться, он успеет защититься, по крайней мере, так полагают его надежды. — Где ты был тогда, когда я спал? — Где-где? В Ларек ходил… Ни колбасы, ни хлеба нет. Решил время скоротать. Потом прихожу, а тебя уже нет, дверь открыта. Думаю, ну ушел — так ушел. Не стал беспокоить. «Ларек… что там было?» Он стал вспоминать белое пятно, мелькнувшее на минуту, кажется, пакеты с мусором. Но как это могло быть связано с его выходом? Эдуард настоял на своей догадке, и очень уж сомневался, что Ибрагим бы оставил дверь с ключом в замочной скважине. «Признания придется добиваться долго». Такое убеждение устоялось в нем, как только зашли они за поворот.