Вниз по лестничной клетке

Районы, будто лишенные жизни, так и укачивают в тоскливой неге. Кажется, все здесь сделано из картона: дома, разукрашенные магазины, заброшенные детские площадки, даже цветы на подоконниках — все ненастоящее, все должно быть иначе, но как? Настолько усыпляет время, проведенное среди этих постановок, и избавляет от принятия другой реальности, что Эдуард более не думал, что за этим смрадным горизонтом все устроено совсем по-другому. На ум лезет фраза «где родился, там и пригодился», но действительно ли кто-то нуждается в нем? И Ибрагиму, идущему рядом, он не представляет особой важности: желание выплеснуть мерзкие чувства и мысли гложет поистине одинокого, беспомощного человека. Нет, Эдуард бы никогда не назвал себя сердобольным, и тому есть объяснение — во всех людей, в коих пробуждается черта бедности и затерянности, он видит прежде всего себя, и граница эта машинально стирается. Иногда жалость просыпалась и к Лукьянову — умеет же он строить сценки! Так что трудно утверждать, актер он или нет, поэт или материалист — это обычный, непримечательный Ибрагим Лукьянов, и он уверен — таких же бродит по миру десятки тысяч. Пройдя через сквер, они сели на самую дальнюю скамью. Было неожиданно безлюдно, тепло и сыро. Какие-то пару минут прокапал дождь; тучи рассеялись. Ветер тоже стихал, но все равно бодрил и покрывал мурашками. Выговорив совершенно все об именинах, Ибрагим достал свернутый платок из кармана, обтер лоб. Странную деталь все время замечал Эдуард — как только говорил он в волнении, быстро и растеряно, так потом зальется. — Значит, ходил в ларек, да? — он вновь затронул эту тему, видя, как Лукьянов отчаянно вертится от нее. — Так еще и сестру хотел повидать… а что ты ключ в замочной скважине оставил? И дверь не запер. Не боялся, что кто-то может проникнуть? Знаешь ли, я будто жизнь всю прожил. Интересно, и сколько это длилось. — Вот, так и знал, что ты спрашивать будешь. Чтоб ты ушел, когда надо. А кто проникнуть может? Соседи мирные, не буйные. Чужие, сам знаешь, к нам не идут. У нас охрана у подъезда! Да еще какая… иногда и сам побоишься пройти мимо этих… милых дам, — с легкой улыбкой проговорил Лукьянов, пряча платок. — Все друг друга знают. И вот что ты распереживался? Мало ли случалось с тобой всякого? — Это был человек. Я чувствовал прикосновения. Такие не ощущаются при сонном параличе. И, как ты утверждаешь, паранормальщине. Я двигался, я оттолкнул… я… — Так! Возможно, кто-то зашел. Ко мне должен был брат прийти двоюродный, а он тебя увидел и решил помочь. А с тобой, того гляди, эта штука случилась. Никто не обокрал меня. Я ему, это, позвоню, выясню. Сто процентов он! И сомневаться не надо. Не включай сумасшедшего. «Значит, еще и непричастного к этому человека сюда приплел. Да… плохой номер. Хочу поговорить с этим братом, пока он не позвонил первым, этот… Лукьянов, » — с омерзением думал Эдуард. — «Он не дает мне слова высказать! Хорошо, что дело не дошло до насилия». — Пока не окажешься на моем месте и не поверишь. Дай-ка я позвоню твоему брату. Понимаешь ли, нужно оплачивать причиненный моральный ущерб… — он поднял на него глаза и встретил зрачки, наполненные гневным отрицанием. Это было до того неожиданно, что Эдуард вздрогнул и, как можно незаметнее, отодвинулся от него в сторону. Он заметил его движение, хмыкнул и, проверяя карманы, сказал: — А телефон-то я не взял с собой… я, знаешь ли, как приехал, так сразу на зарядку его поставил. Тут уж без вариантов. Я сам ему. И твою ущербность упомяну, и все… нет. Не стоит. Правда. Он мне всю правду доложит, а я потом тебе. И все, как нечего делать. Поминаю, что шок ты испытал, да. Неожиданный! — подчеркнул он это слово подъёмом интонации. — Я и сам, бывало, на службе что чуть ли до инфаркта не доходил. У тебя-то дойти могло, ты здоровьем слаб. Не выдержал бы, нет, брат… это глупость. — Я не могу больше. Мне нужно работать. Извиняй, Ибрагим, — Эдуард поднялся, отступил назад, — работа не ждет. — Да, график… ну, совсем измотаешься! Ты заходи, если что. Да подойди же ты! Не выслушав его, он пошел вдоль каменной дороги, скорее хватаясь за нож в кармане. Шаги все надвигались, звучали совсем близко, пока сильная хватка не сжала побелевшую кисть. Жилистая, грязная ладонь обхватила запястье; метнув взгляд на лицо, он видел, что вмиг все переменилось. Зубы стиснуты, губы дрожали, но слова не пропускали. Эдуард дергался, пытался освободиться, пока дело не дошло до крайности; замахнувшись левым кулаком, он ударил его в расплывшиеся щеки. Времени было совсем немного. Сердце точно подпрыгнуло, отдаваясь тяжелым стуком в груди. Лукьянов, пораженный отдачей, стиснул покрасневшую щеку, остановился. Мгновение пролетело настолько быстро, что Эдуард и не почувствовал поначалу, как кровь стекает из длинной царапины, обволакивая запястье. Вслед полетели ругательства и безмолвная мольба, смешанные с бешенством в дрожащих зрачках Ибрагима. Думать, чем ранил он, было бы полнейшим абсурдом. Приподнеся к губам запястье с царапиной, он облизнул и тут же метнулся к дороге. На счастье, ушли они недалеко — всего лишь нужно преодолеть пешеходный переход и с мольбою в глазах проскользнуть в подъезд, надеясь, что он не догонит, не прикоснется вновь, не… они все еще там! Молодые люди, сидя на лавочках, осматривались по кругу и, если взаимодействовали, смеялись. «Нужно аккуратно… нет, кровоточит. Не пропустят же! Чего я боюсь, как… как. Все равно. Нужно дойти до этажа и запереться». Осматривая рану, он закрыл ее большим пальцем левой руки, но, так уж слишком подозрительно — бросив все предрассудки, Эдуард быстро проскользнул мимо них, закопошился в карманах, ища ключ. И, открыв входную дверь, уловил лишь несколько неодобрительных взглядов. Подниматься вверх гораздо сложнее, чем спускаться. И звука не будет, как кто-то непременно подойдет сзади и оттянет его вниз. Он захлопнул дверь, провернул ключ: все хорошо, все как прежде. Будто этого часа и не было, только обыкновенная прогулка, принесшая разрывавшееся сердце и бурлящую кровь. Включив кран, Эдуард поднес под струю царапину; капли наносили уколы, щипали ранение. Холодная вода вернула в реальность: вот он, виновник всего, что произошло. «Если бы я не рванулся… то закончилось бы все иначе. Чем же он меня?» — взгляд не отрывался от разбавленной крови в раковине. — «Пластырь… нужен. Ножа у него не было, никаких острых предметов. Да и… справедливо ли я ударил его?» Заклеивая рану, он не раз вспоминал теплое ощущение на кулаке, прилив адреналина, его лицо, такое же, как и у темной фигуры. Брат — какой же брат? Если уж и обвинять кого в сумасшествии, то только Лукьянова — сам дьявол его послал. «Будет ли еще появляться? Говорил же, что зайдет. Может, прямо сейчас? Он не может быть столько времени там. Нет…» Окно в зале не доходило вполне до входа в подъезд: сухие ветви и чужие балконы закрывали весь вид, но по-прежнему по тротуару шла лишь незнакомая женщина. Удивительно, что такое спокойствие, уединение и чрезмерная тишина делала больно, гудела в голове, ведь обычно, Эдуард стремился к полному одиночеству, к покою… что-то громыхнуло. По телевизору шел боевик: пейзаж предрассветного утра, холодная, неприветливая разруха и среди кустов промелькнувшие солдаты — дальше смотреть сил не было. Звуки эти въелись в голову, что хотелось полностью вымыться от всего произошедшего — так он и сделал. Привычка эта не была из разряда вредных, ведь приносила лишь пользу; физическую и моральную. Как бы так душу очистить? Вытаскивая нож, Эдуард снова приподнес его в лампе: блестит, и совсем уж не холодное, даже очень теплое, будто вынутое из чьей-то плоти. «С чего появился предрассудок о холодном оружии? Оно ведь наоборот, довольно согревающее, нет, горячее после убийства? По крайней мере, так я могу представить себе…» В течение этого времени пришло оповещение. Телефон завибрировал на раковине, и мокрый, точно бездомная собака, Эдуард вылез из ванны, открыл чат. — Дарина… — отчаянно прошептал про себя он, читая сообщение. «Эдь, если тебе нужно что-то — пиши. Да и поезжай, если закончил. Буду очень рада! А то уже некоторые магазины позакрывали. У меня сейчас никого дома нет. Диму не зови, он занят». «Чем же занят?» — тут же ответил он, видя, что Дарина в сети. «Не знаю, Эдь. Так угрожают уже! Мне нужно срочно обратно в Сочи. А то боюсь, Эдь, что аэропорты закроют». «Неужели все так серьезно?» «А как же? Что, только через меня узнаешь обо всем?» Верить в то, что кто-то чем-то угрожает народу — глупо, в крайнем случае, если быть в неведении. Он не мог утверждать, что Дарина все вычитала, и с официальных ли ресурсов, но стремление скорее покинуть Родину было неподдельным. «В новостях об этом не говорилось. Я вчера смотрел. И когда ты уезжаешь?» «Сегодня поеду за билетом» — она отправила расстроенный смайлик. — «Мне подруга говорила, что их скупают. Сегодня нам нужно встретиться». «Когда? И почему ты так уверена, что перелет будет запрещен?» Ответ Дарина писала больше пары минут. В это время он пристально наблюдал за этим, ходил на кухню; горло пробрало жаждой. Охладившись, Эдуард не спешил заходить в их чат. Виднелся лишь отрывок: «Опять этот номер! Ты…» К сожалению, полностью сообщение просмотреть нельзя, а время для раздумий протяжное — вдруг ей покажется странным долгое молчание? По первому восклицанию он понял, что Дарина попрекнет его, а куда хуже, заставит поверить, что неизвестная угроза действительно существует. Набравшись смелости, Эдуард все же открыл чат, тупо глядя на большой холст из слов. «Опять этот номер! Ты правда не понимаешь, что это опасно? Я же не попаду домой!!! Сейчас я собираюсь в аэропорт. Поеду на такси. Матери у меня до завтра не будет, поезжай ко мне. Сейчас, пожалуйста. А вообще странно, что ты, Эдь, не веришь в это. Я читала, и да, я могу доверять этим источникам. Прогрессирует какая-то атака программная, которая по интернету бродит, так еще и людей в больницу кладут с подозрениями на вирус. Не из головы ведь я все это беру. Пока никого не проверяют, как знаю, нужно лететь. Теперь не от матери я все это знаю, а сама выясняла. Не знаю, что происходит. Но, говорят, что и мошенники какие-то в интернете… ужас! А ты все же думаешь, что все это — злобная шутка какая-нибудь. Раз уж Дима для тебя авторитетнее и ближе, то спрашивай у него. Так бы и сказал, что будешь слушать только его. Чего же так неожиданности устраивать? Эдь, я знаю тебя. И знаю, что думаешь сейчас. Зачем я так спешу? Во-первых, у меня там собака, я ее подруге оставила, во-вторых — работа. Извини меня уж, но скатываться в болото я не собираюсь». По сообщению ясно, что писала она это под большим волнением. Эдуард верил ей и ее чувствам, правда, дело это казалось ему в высшей степени странным — какой это вирус? Какие атаки? За спиной у него куча нерешенных проблем, а тут еще и впереди предвидится огромная туча. «Да быть не может!» — утверждалось в мыслях. Он помнил её, как впечатлительную особу, и во многом удивлялся ранее, как такая непоколебимая стойкость сочетается с верой во всякую чушь. Но написать о настоящих мыслях и чувствах — значит оскорбить и поставить под сомнение их отношения. Пришлось придумывать и согласиться на встречу. Что уж оставалось терять? Эдуард мог сказать просто «спасибо» за тот день, и, рассмотрев ситуацию с ее угла, возможно, ощутить на себе бы ту самую опасность. «Я все понимаю и буду благодарен, если когда встретимся, все расскажешь в подробностях. В час буду у рынка. Не опаздывай, пожалуйста». Немногословность во многом спасла его, и, спустя несколько секунд, она написала: «Хорошо, Эдь». «Она, пусть и не очень скандальна, но, чувствую, ответив не так, нарвался бы на ссору… Но пришел ли домой Лукьянов?» Ни из одного окна нельзя было выглянуть, оставалось только медленно спускаться и при едином шуме стремительно бежать к такси. Благо при столкновении с Ибрагимом будут свидетели. Подойдя к зеркалу, он критично осмотрел себя: вид ничуть не испортился, если, конечно, возможно еще куда хуже. Расчесываясь, Эдуард думал над тем, как ответить ей, ведь в любом случае глаза у нее зоркие, пластырь заметят. «Сказать, что поцарапался? Это правда, но обо что? Она спросит, да и как-то неудобно… бумагой? Разве может она такие царапины создавать? Безумство сплошное. А хотя…» — он закрыл пластырь рукавом, — «так не видно. Но при неловком движении рукав потянется вверх. Да и не помню, чтобы Дарина не была любительницей рассматривать меня, как сгоравшее чучело на Масленицу». Взглянув на себя еще раз, с холодной усмешкой добавил: «Огня не хватает». Скрывать то, что преследуют его — мысль, ведущая к гибели. Один раз Эдуард пытался рассказать об этом Диме, но тот принял эти слова за бредни сумасшедшего. Никогда не исключал он, что все нынешние проблемы из-за прошлых связей, и не воротился от раздумий об убийстве. Минут через десять Эдуард уже оказался за дверью. Так скоро и необдуманно — лучше уж поступить так, чем сомневаться без конца. У подъезда уже никого не было: все обратилось в светлый день поздней осени, когда природа погружается в спячку, готовясь провалиться под грудами снега. Вдалеке, на главной дороге, заводились машины, гудели и сигналили, именно там и играла музыка, разговаривали люди — там начиналась жизнь. Вовсе не хотелось приближаться к бесконечному хаосу, напротив, только оставаться среди высоких серых заборов, через какие не выглянуть, но услышать происходящее. Уйдя ближе к детской площадке, он опустился на скамью, взглянул по сторонам: нужной машины с указанным номером все еще не было. Все застыло в ожидании — створки окон не двигались, никаких забавных и пугающих рожиц тоже не было, и главное — Лукьянова. Эдуард осознал, что стал жертвой глупой, непонятной игры, не стоящей ничего, лишь мгновенного чувства совершившегося успеха. Но зачем? Неужели у любезного ранее соседа есть на него не по-детски настораживающее дело? Все счета сведены, кроме жизни, но и она, видимо, недолгой осталась. Озорство, приносящее только унижение, происходило с ним с юношеских лет, потому и знал он, что нужно предпринимать — прошлый неудачный опыт вобрал в него ума, подкрепил силами и уверенностью. Все тогдашнее — невинная шалость по сравнению с тем, что происходит во взрослом мире. Мать более не отвечает за его промахи и внутреннею обиду, Эдуард сам стал и режиссёром, и сценаристом, и актером. Большие роли всегда пугали, особенно когда нет выбора — только вперёд, с нерешительно поднятой головою, навстречу прячущемуся коварству. Вскоре позвонил диспетчер: женский голос сообщил, что такси подъехало. Чёрная низенькая машинка стояла прямо у подъезда. Эдуард мог различить профиль мужчины, обрамленный светом: густая борода, большой нос с горбинкой и нахмуренные брови. Стиснув кошелек в кармане, он сел внутрь. Таксист, убедившись в адресе, тут же выехал из двора.

***

Переезд все же задержался. Странно быть счастливым таким новостям, совсем другое — странно не подозревать, что случилось. Он считал, что разочарования в жизни вытекают лишь из-за мелочей, и приключения — неотъемлемая ее часть. Потому, держась такого убеждения, Эдуард следовал размеренному существованию, не позволяя разнообразить ее неожиданности, маленькими проказами. Самоуверенность в этаком ключе сделала его постоянным невольником внутренней установки. Отказ от внезапных порывов, придававших когда-то красок монотонным будням, совершенно не позволял сохранить цвет прошедшего времени. Постепенно память его расплылась среди этой заевшей пеленки. Изо дня в день мать, изможденная, приходила с работы и неподвижно лежала на диване: такой несчастный, рабский вид мученицы заставлял жалость трепетать сильнее, особенно когда эта женщина отказывалась говорить с ним. Разве проблема была в нем? Но какая? В излишней настойчивости? Да, иногда, когда тоска по матери едва ли не выбивает сердце, хочется ласкаться, разговаривать также, как и в детстве, о сказках и царевнах. В такие моменты Эдуард не понимал прошлого себя: «Зачем я отказывался? Может, потому она и поняла, что мне это не надо?» Он заметил, что она и сама ужасно смущена. Весь вечер уходил на сон, а ночью Эдуард и не знал, чем занимает себя мать. Доводилось слышать, как робко вставала она с кровати в другой комнате, и спустя несколько мгновений слышался щелчок выключателя. Порой так грустно смотрела на своего ребенка, что он, не в силах выдержать такого взгляда, жмурился и вовсе отворачивался. Тяжелая мука лежала в груди от безысходности. Поездка к сестре сделала его счастливым, ведь храбрый поступок — пройди через сад едва ли не в истерическом восторге! Особенно для того, кого без конца подстрекают, пусть и не видно их было, но со спины Эдуард чувствовал, как из-за скамеек или фонтана мелькают чье-то зоркие глаза. Правда, сестру двоюродную тот знал мало, а Варя — нисколько. Та уехала в лагерь и чуть ли не поволокла брата с собой, но тот упрямо отказался. «Нечего мне там делать! Еще слушаться кого-то…. и сонные часы! Жуть какая-то». Впрочем, представление имел он малое. На его желание погостить у Даши, Варя пожала плечами, и сказала: «Ну и ладно. Без тебя веселей». — Так значит, она не захотела ехать, да? — спросила Даша. Она встала на носки, протянула руку к верхней полке — не достать. Поправив очки на переносице, Даша подставила стул и, ощупав полку, взяла старую нотную тетрадь. — Не захотела, — Эдуард покачал головой, закинув ноги на диван. — Ну и не надо. На то были свои причины, видимо. Кстати, мне сегодня мама говорила, что краба принесет. Ты пробовал когда-нибудь? — Я? Нет, конечно! Где мне их есть? — Вот и хорошо, — она улыбнулась, — попробуешь. Узнав о ней, он совсем загордился — отличница, так еще и скрипачка! Варя бы, как предполагал Эдуард, недовольно вертела носом и все же доказывала, что успехи ее непременно лучше. Самое, пожалуй, запоминающиеся в ней — большие уши. И нисколько не скрывала она их, даже шутила порой, когда показывали по телевизору «38 попугаев», то изображала из себя синего слоненка. В тот день особенно желалось послушать ее игру, только вот Даша отмазывалась небольшим опытом. Первые их часы вместе не дали никакого плода: так бывает, когда незнакомых, но родственных людей вдруг сводят, что и проклянешь свое согласие. Очнулся он на утро в мягкой теплой кровати и увидел совсем рядом приветливое и ласковое ее лицо, встречавшее его пробуждение. После Даша совсем нависла над ним, Эдуард разглядел курносый нос и ярко-голубые глаза, точно кристаллы. Темный беспросветный сон вернул в новую реальность. Он знал, что, умывшись и собравшись, они пойдут гулять, а вечером попробуют краба. Тетя все же на работе задержалась, и Даша уверила, что сегодня уж точно задастся у них ужин. «Варя еще пожалеет. Ты ей скажи, » — говорила она. — «Я не знаю, как она отреагирует, но ты должен попытаться». Но поверит ли Варя? Скажет, что выдумка, или нелепым способом заставить ее пожалеть об отьезде, но она, как предугадывал Эдуард, станет лепетать о том, что делала на протяжении почти что месяца, даже не послушав о крабах и прочих прелестях. Прогулки длились их долго. Скитались они по районам, ходили на окраины, а когда стопы совсем устанут, лениво садились на скамью, не в силах пройтись дальше. Между тем солнце садилось; как-то быстро все порозовело вокруг, вдалеке громко закукарекал петух. Туман поредел, пришел в движение, размывая границы больших стогов сена, ветви деревьев и недалекого леса. Никто и понятия не имел, куда забрели. Даша предчувствовала непогоду и тут же вскочила с места, идя вверх по склону. — Сейчас как ливанет! А мы где-то в пригороде. Хорошо, что я дорогу запомнила. Вот, сюда. Так быстрее. Она остановилась у поворота и вмиг скорым, едва ли не бегущим шагом, скрылась за ним. Эдуард опасался этих «срезов» из-за неудачного опыта — раз с Варей, затерявшись в чужом районе, решили сократить дорогу и, как бывает, напротив, лишь удлинили ее. Домой вернулись вовремя; тучи все хмурились, пока совсем не сбились в одну и не выплеснули целый водопад. Дождь бешено стучал в окна, грозясь разбить их, заливал ямы на дорогах, размывал посаженные цветы у самых окон. Тетя будто и не заметила долгого отсутствия и, подзывая их на кухню, поставила на стол тарелку с крабом. Даша неожиданно усмехнулась, вытерла мокрый нос. — Всем попробовать пора бы… — Как вкусны, полезны крабы, — Эдуард засмеялся ей вслед. Эта неделя запомнилась именно долгими, изнурительными прогулками, на которые они так рвались, и крабом — первый его деликатес. В моменты, когда счастье разливалось в груди, он вспоминал мать: «Как она там? Ей, наверное, тоже хочется попробовать. Я бы поделился, не оставил бы все себе…» Но увиделись они лишь на последний день. Тогда и Варя вскоре вернулась с лагеря, вся взбалмошная, воодушевленная, а Эдуард только и вспоминал, как он с Дашей, смеясь, давился крабом и, укутавшись после ужина в одеяла, ждали «Спокойной ночи, малыши». Эти сладкие вечера, наступавшие после неумалимой жары, стали самым прекрасными и запоминающимся, и он уверен — теперь Даша ни за что не заскучает в одиночестве.

***

Погода прояснилась; небо затянули белые, расплывчатые облака. Расплатившись с таксистом, он высадился около той самой вывески, гласящей о рынке. По дороге позвонила Дарина, сказала, что в аэропорту очередь, потому может задержаться. Новость эта далеко не обрадовала — что оставалось делать теперь? Бродить по мелким кварталам? Где-то позади заиграла затяжная, точно молитвенная мелодия; на подоконнике приоткрытого окна играло радио. «Такое разве крутят? Обычно совсем другое?» — вспоминал он попсовую музыку, что звучала в машине. — «Нет. Точно нет. Хотя, может, и не радио вовсе. Не разглядишь никак». Все еще волновало раздумье о том, для чего ей понадобилась встреча один на один. Эдуард не до конца верил, что выдуманная его ценность не стерлась с годами, а до сих пор хранится, как данность. Протяжные, тяжелые ноты укачивали, уносили куда-то далеко-далеко, туда, где все не решается чем-то внешним. На минуту забылся и мировой конфликт, переживания Дарины, вчерашняя ночь и встреча с Лукьяновым. Хотелось ему избавиться от этого, кроме ночи — любая память с друзьями цена. Это была будто не скрипка, а чей-то тонкий, высокий голос, молящий о спасении. Или настолько уж нуждался он в этом спасении, настолько был впечатлен, сдержан — но появилась твердая уверенность, что слышал он неразборчивые слова с тоскливым мотивом, еле слышный плач на фоне — все это слилось воедино. Такой и звучала мелодия, въевшаяся в его память. Совсем не навязанная, можно сказать, самая обычная, но что-то в ней явно было — то, что Эдуард смог и услышать, и почувствовать. Зайдя за поворот, он облокотился о холодную стену, достал телефон: никакого звонка и сообщения. Неужели и вправду все сейчас так стремятся скорее вернуться домой? Прошло десять минут, обернувшиеся для него целым часом, а для Дарины наверняка куда больше. В стороне послышались шаги, на секунду они стихли. Затаив дыхание, он стал ждать. Шум все приближался, пока за маленьким забором не показался мужчина с поникшей головой; серый капюшон скрывал его лицо, виден был только нос. Он шел, точно чем-то опечаленный и, если бы не шорох, то не вздрогнул бы и не повернулся. Эдуард вжался в стену и, сделав вид, что набирает номер, уткнулся в телефон. Эти волнительные секунды, и не стоящие этих чувств, продлились долго; всегда-то, поверженный стрессом, ему казалось, что время заторможено или вовсе остановилось. Шагов более не доносилось. Эдуард не смел поднять взгляд, лишь чувствовал, как незнакомец остановился и замешкался. «Что-то не так со мной?» — он стал вспоминать, каким вышел из дома. Ничего необычного быть не должно, в его понимании, хотя, может быть, мужчина тоже чем-то занят? Найдя в себе силы, Эдуард поднял голову на мгновение; глаза, спрятанные под темными бровями, взирали на него, как на «Мона Лизу» в Эрмитаже. Заметив его жест, мужчина подошел ближе, принял во внимание таинственный, смущенный вид и вынул из кармана пачку сигарет с зажигалкой. Когда тень нависла над ним, Эдуард, тяжело вздохнув, глянул на него; с виду совсем непримечательный, но такими ведь и оказываются опасные люди? — Ну, здравствуй, Эдь, — низким, угрожающим голосом проговорил незнакомец. Щелкнула зажигалка. — «Не ожидал я такой встречи, знаешь ли… — А вы кто, извините? — он опасливо посмотрел на появившийся огонек. «Что, спалить меня хочет? И делает вид, что собирается закурить?» — мыслям Эдуард своим часто не верил. — Кто? — зажигая сигарету, мужчина поднес ее к губам, затянулся. — Действительно не помнишь? Не ожидал вдвойне. — Да, действительно не помню. Он отшатнулся в сторону; угроза ощущается куда острее, когда за спиной преграда. Выйдя на дорогу, Эдуард сунул руки в карманы, а тот лишь пустил дыма, тоже отступил назад, чтоб не заставлять его так содрогаться. — Да, это доказывает, что мы давно не встречались. Я, знаешь ли, когда шел, думал, ты или не ты? Напоминаешь мне об одном человеке, Эдь. Таком маленьком… ладно. Простыми словами это не описать. Не помнишь своего давнего товарища Володю? — Товарища?.. Невольно сказал Эдуард, застопорившись. Услышав упоминание этого имени, он так и представил картину: пухлый, темноволосый мальчик, гонящийся за Иванкой Иванычем, с вечно незастегнутой ширинкой. Но образ этот резко пропал, появился другой, тот, в который верилось куда больше: высокий мужчина в кожаной куртке, с широкими плечами. Именно эти детали сохранились в памяти. В последний раз он видел его бегло, да и тот, кажется, и вовсе не заметил его. Да, черты эти совпадали с такими, какие есть у человека, стоящего напротив, только вот, сомнение вторило о злобной уловке. — Какого товарища… да разве товарищ я тебе? — улыбаясь, проговорил Эдуард. — Почему нет? Мы отлично ладили. — Да. Помню. Особенно после того, как ты связался с Иваном. Было нам, о чем поговорить. — Слушай, — медленно подходил он ближе, — по-моему, тебе все известно. Не строй из себя шута в этот раз. Не самое время говорить о прошлом, не так ли? Потому что нас обоих оно не устраивало. Что случилось с тобой? Выглядишь, как наркоман с ломкой. — Я не принимал никогда. Да и зачем ты заговорил об этом? Если не хочешь прошлое вспоминать. А я, как раз-таки, —Эдуард неосознанно отступил, — хочу… да и вообще. Что ты… подходишь ко мне, как будто без ничего… что ты хочешь? — голос его прерывался. Волнение вновь застало врасплох. — Хочу, чтобы ты знал, — он слегка стукнул большим пальцем сигарету; пепел посыпался на землю, — что конфликта у нас не было. Я такой человек, не люблю, когда дело не замято до конца. Мы поговорим еще. Далеко нам не деться друг от друга. — О чем? О чем это поговорить? Володя на этот раз поднял мрачный, зловещий взгляд на него. Впрочем, ему могло показаться — когда страх давит на душу, невольно плохие вещи предстают ужасными, и все хорошее — мерзким. На спине похолодало; подул морозный ветер. Клубы горького дыма летели против него, Эдуард спокойно выдохнул. — О том, что тебе нужно было, а я-то, признаюсь, и не знал до недавнего времени, что ты заделался туда… — Я ушел! — отчетливо произнес он, стараясь сделать это как можно внушительнее и раздельное. — Теперь ты уверен, что ничего общего нет. Извини, правда. Но мне нужно идти, — Эдуард шагнул назад, и обернулся напоследок, — прямо сейчас. — Подожди. Он вовсе не кричал, не издавал ужасных звуков, какие вытекали из-за рта Лукьянова, нет — это был совершенно спокойный, властный тон, какому хотелось покориться, ведь звучал он куда страшнее и ненавистнее. — Дай мне свой номер. — Зачем… не стоит, — Эдуард ответил уже неуверенно, порываясь уйти прочь. — Ты дашь его… им? — Кому — им? — он вздернул бровь, потушив сигарету. — В крайнем случае своему другу. Ивану Иванычу. Что, и впрямь некому, да? — Друг… чуть ли не убивший меня. Он хотел было расспросить об этом, но телефон в кармане завибрировал; звонила Дарина. Без слов Эдуард развернулся и ответил. Совсем скоро, через несколько минут кошмар оттолкнет его, но нужно ли быть настолько настойчивым? Отвечал он тихим, еле слышным голосом, какой даже она не различала — лишь переспрашивала, и, приходилось ему невольно делать так, чтобы и Володя услышал. Звонок долго не продлился: ее слова постоянно сбивал какой-то шум, и без объяснений понятно — Дарина в пути. Бросив сигарету, Володя подошел к нему, и протянул какую-то бумажку. «Что за.?» — проговорил про себя Эдуард, пристально вглядываясь. — Это мой номер. Надеюсь, сомнений больше не возникнет. Можешь звонить с другого, мне все равно. Хочу, чтобы ты понял, что я не преследую целей, которые ты заложил у себя в голове, — сказал он, кладя бумажку в его ладонь. — О чем… поговорить? Что я должен сделать? — Ты —только позвонить. И все же печально, — он наигранно вздохнул, прикусил щеку изнутри, — что ты, будучи уже освобожденным, сам не веришь, что существуют такие же, как и ты. — Верю! Просто это странно, а не печально. Почему бы мне не подозревать тебя после такого? — ответил он тихо, размышляя сам с собой. — Как знаешь. Жду твоего звонка. И он ушел; бесцеремонно развернулся, не оставив даже и доли того, что могло бы привести к разгадке. Появление его и ожидание Дарины — то, что Эдуард не мог вообразить, хотя бы через еще несколько лет. Володя был для него темной фигурой: и внутренне, и внешне. Та же куртка, те же широкие плечи напомнили о том происшествии. Как наяву; человек, мелькнувший на мгновение, не проронивший ни слова, и стоящий у стены, как статуя — настоящий наблюдатель. Да и не странным это представлялось — будь на его месте, Эдуард тоже бы молчал, и, придавал значение всем деталям, если событие выгодно и значимо. Образ того самого Володьки, бегающего по пятам порой возникал в голове и напрашивался на улыбку. Да, он возмужал, стал серьезнее, но что же осталось от того мальчика? Имя? Нет, тогда это был просто Володя, а сейчас — Владимир Грачев. «И как только фамилию его запомнил?» — думал Эдуард, следя за его уходящей фигурой. — «Приелась так. И чего необычного? Грачев так Грачев. Почти как тот же Лукьянов. Одного поля ягоды — мутные мужики». Дарина прибыла совсем скоро. Машина подъехала к парковке у рынка: она вышла и сразу же скорым шагом устремилась к нему. Эдуард только улыбнулся и подумал о везении — наверняка она стала бы расспрашивать о Володе. Заправив каре за уши, Дарина приобняла его. Что-то вмиг мазнуло по щеке. Оказывается, она украдкой поцеловала его, а тот, на счастье, секунду эту пронес мимо. — Ты купила билет? — Да. Все в сумке. Долго ты тут стоишь? — Да нет… совсем не долго. Пойдем уже. А-то непогода какая-то намечается. Мороз проникал под одежду, щекотал тело и нервы. Дом ее был недалеко; свернув за угол, они пересекли, аллею зашли в первый подъезд. Дарина была, на удивление, не так разговорчива. Пусть он и не сильно знал ее, но тут все на лицо — опущенные веки, подбородок, поникшие уголки губ. Совсем другую Дарину он встретил недавно; отъезд омрачил ее, заставил о чем-то раздумать, только в мысли уж никак не влезть. Остановились они на третьем этаже. Оперевшись спиной о стену, покрытую наполовину противной облезшей краской, стал ждать: она упорно рыскала ладонью в сумке и, найдя ключ, наконец-то улыбнулась, отворила дверь. У порога тут же повеяло запахом чем-то испеченным — такой сладкий и вкусный, что хотелось подольше постоять и думать, чем так пахнет. Посторонившись, он пропустил Дарину вперед, осмотрелся: планировка квартиры едва ли отличалась от той, в которой он живет. Тот же темный, узкий коридор, совмещенная уборная и кухня в двух шагах. Пройдя вслед на ней, он заглянул в зал. Дарина стояла напротив него и, держа в руках круглый поднос с пирогом, поставила его на стол. — Я тут, чтобы уж совсем не заскучали, сварганила пирог. Сегодня я не настроена на выпивку. Завтра лететь. Вот так уж повернулись обстоятельства, — она пожала плечами, встряхнула руки. — Ты садись, да и сейчас я… а тебе что? Кофе, чай? Или ты только воду пьешь. — Я бы и от воды не отказался, если она вкусная у тебя, — Эдуард улыбнулся, вышел в коридор. — Подожди. Мне нужно руки помыть. Эта грязь… сильно ощущается. — А ты что, по трубам лазил, что так ощущается? Ну, да, это хорошо, — она замолчала и тут же поправилась. — То есть, хорошо, что за чистотой следишь. Только у тебя это иногда до какой-то зависимости доходит. И это неплохо! А-то соседи развели уже тараканов… я бы их сама… Фраза так и осталась неоконченной. Быстро включив свет и подняв кран, он с облегчением намочил ладони, затем тщательно растер мыло. Никогда не было так сладко ощущение, как скольжение на руках и пена, плавающая в воде. «Наконец-то. Он такого и вымыться полностью хочется. От этого… Грачева с Лукьяновым». — Кого сама? — громко спросил он, взяв полотенце. — Соседей? — Да хоть соседей. Такое чувство, что они с улицы всю эту гадость специально заносят. Не знаю, может, в закуску прикусывают, едят… для чего же они им нужны, в конце-концов? Чего добру даром пропадать? Только не на ту напали. Я не любительница экстремальной еды, или как оно там… — Того и лучше, и вкуснее. Ты не утомилась, когда ждала в очереди? Эдуард подошел к плите, обвел взглядом полки: пахнущие специи, масло и пакеты с макаронами. Спустя минуту в ее руке оказался нож. Повертев его в руке, Дарина стала разрезать пирог на куски. — Да… — вытерла она лоб, — знаешь ли, мне еще повезло. А вот как к вам летела… жесть! Собиралась, точнее. Такая толпа, что прям и кассу не видать. Ну, все обошлось. Я, честно говоря, в первый раз так летала. Столько смертей пережила, — Дарина засмеялась, и, заметив, как Эдуард достает чашки, сказала. — Да что ты, я бы сама. Ну, раз уж начал, то давай, ставь чайник. Друг ты мой. О самолете говорила, да?.. И вот, конечно, незабываемые ощущения. Я вообще боюсь их. Страшно боюсь. — Начиталась новостей, — предположил он, — вот и боишься. Меньше знаешь, крепче спишь, как говорится. —: А вот и хорошо, что знаю. Так бы что? Да и говорят об этом везде. Куда не глянешь — там кто-то разбился, другой утонул, третий повесился, что думаешь, вот, как коротка-то жизнь. И рек этих опасаюсь. Ты читал, что у нас случилось на реке? Трагедия. Мужчина в воду зашел с девочкой, а ее как унесло, — положив нож на стол, она дернула плечами, мотнула головой. — Хочется, чтобы это было фантазией сумасшедшего. Да и то, таких нужно под семью замками держать, чтобы никому не навредили. Я уж слишком сердобольная. Особенно ребенок! За что же так? Так еще и лучезарная такая, светленькая, а в ней, поди, уже черви какие-нибудь плавают, да тело вспухло. Как-то видела я утопленницу, жутко, ничего не скажешь… — Где ты видела? Чайник закипел. Эдуард подошел к столу с тряпкой и аккуратно вытер его. Дарина же поправила шторы и, усевшись на стул, продолжила: — Как-то с матерью, давно еще, ходили на озеро. В деревне-то моей родной. Смотрю, недалеко в зарослях плавает что-то. Ну, думаю, мусор какой-нибудь. А воняло так, знаешь, гнильем. Мы пока деда звали, царство ему небесное, хотели подойти к другому берегу, ведь на том, котором были, не пройти, — вдохнув побольше воздуха, Дарина с легкостью заговорила. — И вот. Нужно было идти через эти заросли. Идем, идем, и вот, угораздило же меня рассмотреть! Вижу, как показалось, белый мешок, перевязанный посередине тонкой тканью… подхожу, а там девушка, — она взглянула на него до сих пор удивленным взглядом, точно не пережившем событие. — в бюстгальтере. Дальше все так понеслось, честно, не хочу вспоминать… — Да. Лучше не надо, — как можно эмоциональней сказал Эдуард, — по-крайней мере, ты знаешь, как выглядят утопленники. Правда?.. — Да мне и без этого знания жилось хорошо. А тут женщина какая-то, как оказалось, еще и раздетая внизу, плавает вниз головой… нет, Эдь, такими познаниями не хотелось набраться! — Как скажешь. Сделалось ему жутко неловко — он мог представить себе картину, переживания и ужас, но полностью вовлечься в ее чувства — нет. Даже при сильном желании, едва ли не рвущем изнутри, Эдуард не в силах был помочь: какая-то преграда, выстроенная с годами им самим же, сотворила из него человека, умеющего сочувствовать, но не умеющего предоставить эти эмоции. Уж сильно терзало в груди: зачем эти пустые, никчемно выжатые из себя слова? Помогут ли они? Если и да — как? Неужели какое-то правильное утешение заставит страдающего человека взглянуть на окружение свежим, ничем не испорченным взглядом? В это верилось всерьез, и то немного влияли чужие убеждения, что такое и вправду действует. Звучит как сказка, или как заклятие какое-нибудь. Метнешься не туда — все испортишь, и выбор так велик, что совсем мала возможность, что поддержка подействует. Нужно бесконечно много ткнуть на болевые точки, чтобы когда моральное состояние целиком истощилось, человека выручила бы единственная, незамысловатая фраза, или еще более — намеренное прикосновение. Но он уверен, что страх Дарина пережила, да и спустя час разговоров ни о чем она повеселела, жуя пирог, и стала прежней — слегка надменной, но суетливой Даринкой. В тот день Эдуард узнал о ней куда больше, чем представлялось ему прежде; неудавшийся брак, поездка, чуть ли не вышедшая ей смертью, болезнь тети — вся эта потешная несуразица ударила по душе. После того, как тетя ее вылечилась и уже могла сама обходиться, Дарина и села на ближайший рейс: «Ну, о-о-очень сильно хотела я тебя увидеть!» — говорила она, — «Так заскучала, что ты мне снился. Представляешь? Чудесные сны… правда, что происходило не помню, но это было сказочно…» Часто на протяжении беседы встречалось упоминание о снах, но Эдуард тут же ощутил подозрение: «Разве сюжет ярких снов не забывается? Или она так замечталась, что придумала для них другую реальность?» Когда речь зашла о ранних их годах, он совсем замялся: с таким выражением, с такой улыбкой и искренностью Дарина говорила обо всех встречах, что ему стало совестно, что то время не несет для него столько хорошего. — Ох, и не говори. Как вспомню тебя, ну, прилежный мальчик с какими-то непонятными загонами! Пытался на понтах выкрутиться, но это выглядело… — она замолчала, подбирая слово, — забавненько и миленько. Понравился мне ты, и я, честно, говорила себе, когда выучусь, так сразу тебя с собой в Сочи возьму. — И вправду так понравился? Чем? — со скепсисом спрашивал Эдуард, подкладывая подушку под подбородок. — И не знаю. Вот говорят, внешность, внешность… нет, у тебя с этим все нормально. А другие говорят — харизма. Наверное, это так и привлекло меня. Дима мне совсем показался странным. Прям переплюнул тебя старик! — Не так уж он и стар… очень даже молод. И старше тебя всего-лишь на год. Слишком уж ты недооцениваешь его. — Оценила уже! — И на какую оценку? — На два. Он никогда не выделялся особыми умениями. Но за тобой бегает, как укушенный. В чем секрет твоего успеха? — Не знаю… — Эдуард хмыкнул, зарылся носом в подушку. — Дима захотел, Дима сделает. Я не в силах как-то противоречить этому. Пусть… — Я бы тоже не отказалась. Наверняка он бы вел себя со мной так же, если бы не отъезд. Дарина поставила на стол стакан с шампанским, взглянула на него. Вопреки «нехотению» она все же достала бутылку, объясняя это последней встречей; Эдуард и не мог предположить, почему они больше не увидятся. Наверняка истории о болезнях и мошенничестве напугали ее, заставили усомниться. «Я совсем немного, » — говорила Дарвина. — «Что будет? Да я умею пить, умею…» И теперь, когда он вдоль и поперек узнал о ее жизни, устройстве в новом обществе, бытовых трудностях, хотелось лишь раздумывать: «Сказала бы она обо всем этом, не будь пьяна? Да, как говорят, хочешь узнать человека, напои его». Вмиг немая грусть исчезла с ее лица. Включив телевизор в зале, она принесла двое бокалов. Эдуард улегся на диване, вдыхая впитанный запах ее волос. «Лаванда? Грейпфрут? Что-то явно такое…». — Он тоже будет скучать, — сказал Эдуард, и, подняв голову, добавил. — И я. Буду тебе писать, а ты как прежде высылать фотографии. — Только боюсь, что все красоты я тебе показала. Даже не знаю, что еще можно, кроме креатива на стенах. А ты вообще собираешься выезжать куда-то? Может, переезжать. Только к климату придется привыкать, но это ничего. Свыкнется — слюбится! — Дима уговаривал меня. Но, знаешь, хочется куда-то подальше, и свою квартиру. Я и так снимаю то жилье. Или домик какой-нибудь на окраине. Кто не мечтает об этом? — Много кто. Так ты это, ко мне приезжай, как вся эта движуха стихнет! В незнакомом городе сложно, особенно когда ни друзей, ни родственников нет. Вот мне повезло. Тетя меня приютила, потом я сняла квартиру. И хорошо живется… ты можешь жить со мной, а когда найдешь дом, то пожалуйста, — мечтательно проговорила Дарина, сделав очередной глоток. — Но это, наверное, свершится через несколько лет. Я буду ждать тебя, если ничего не испортится. — Я думаю, тебе не стоит больше пить, — серьезно заявил Эдуард. — Почему это? Вечер только начинается! Могу я позволить себе выпить с лучшим другом юношества. И нынешней жизни, — она лукавила, и он до жути смутился этому. Конечно, он рад был бы услышать несколько подробностей, несмотря на их оттенок, но за этим последует обида. Однажды такое и впрямь случилось: напившись, Дарина выболтала о походе в бар с подругой, о танцах и предложении, что стоило шуточно упомянуть об этом на следующий день, так она раскаялась и вмиг пожалела. «Это было только моей ошибкой. Мне не стоило этого делать во всяком случае». Вопреки отрицанию этого возможного выхода, Дарина все же упомянула то, что прежде, какой-то час назад, считала щепетильным и не требующим огласки.