Вниз по лестничной клетке

Намеки выражали то, что хотела она сказать, без всякого стеснения, прямо и по делу, на протяжении годов. То ли гордость не позволяла ей признаться, но все эти попытки выдали себя — Эдуард прекрасно знал, о чем заикается Дарина и о чем грезит. Да и странностью это было < невинный флирт, смешанный с «дружескими» чувствами. Все больше влияния имел на нее он: перемотав пленку назад, он видел, Дарина в гордом молчании всегда выставляла упорство, твердость характера, но переносила на себе все прихоти скончавшегося брата, принесшего ей лишь нравственное тирание, а затем — грешную радость. Эдуард помнил и все сохранил; она писала ему, и под таким удивлением, что строчила всю ночь, и уж неизвестно, где именно был ее брат в то время. Не позволяя с самого детства себе беспутство, глупое озорство, навеянное неумалимой строгостью родителей, Дарина постепенно забывала о беззаботности — существует она или на ребенка уже налагается ответственность? Чувство справедливости медленно угасало и оскорблялось в ней, и послушание было ее не из-за желания или искренности, а из-за тяжелой системы. Даже сейчас, будучи взрослой, освободившейся женщиной, она не перестает помогать нелюбимой матери и быть непрекословной с ней, зависимой от неё. Эту свою историю она упомянула прежде. Тотчас же следовала другая, в какой замешана была не только Дарина. — Ты знаешь меня, — проговорила она это тяжко, выдохнула и положила локти на стол. — Знаешь, как я иногда обидчива. Да и я все тебе рассказывала, удивляться и вправду нечему. Дело в том… да, вот тут-то у тебя будут вопросы, — Дарина закусила губу, посмотрела вниз. — Я рассказала матери о своих чувствах. Тогда я уже стала взрослым, самостоятельным человеком. Но она настаивала, что по молодости я сглуплю и не найду достойного мужчину. Впрочем… все разговоры о замужестве утомляли. Сильно. А мать не умолкала и настаивала там на каком-то мальчике. Я и не видела его! Говорила, мол, и мужик верный, и хозяйственный, и ответственный. Я это оставила без внимания… — Она хотела принудить тебя к браку? — Да, черт ее возьми! Насильно! Уже собиралась со мной за платьем идти. А когда сказала я «нет, люблю другого», то правда думала, что выгонит из дома. Конечно, имени я твоего не упомянула. Я тогда не была настолько глупа. — И как ты отделалась от свадьбы? — приподнявшись на локтях, спросил Эдуард. — Уехала в Сочи. Это стало спасением и разочарованием. Теперь, когда она больше ничего не хочет, то и жених этот ей не нужен. Все просто, но сложно. Я, честно, ничего не говорила ей! — с искренностью воскликнула она. — Только то, что ты живешь здесь, местный. И все… ну, в подробности стоит ли углубляться? — Как пожелаешь. Не хочу, чтобы после откровений тебе не стало хуже. Раздумай, для начала. — Вот ты ж… конечно. Но, уверяю, хуже мне стать не должно. — Тогда прошу… — Она не отпускала меня, да и наговаривала, что, вот, в девках останусь. Подробности скучные, но слишком… трогающие меня. Понимаешь? В каком-то роде они банальные, но вспоминаю о них — и становится лучше. Вот думаю, как это пережить можно было? Да все доходило до слежки… ох, говорить сложно. Очень сложно. Да, так бывает, —она хлопнула в ладоши. — Хотела провести этот день радостно, попрощаться с тобой, а драму какую-то развела. Можно разве? — Можно. Тебе можно все, если это не переходит за границы других людей. Ему хотелось приободрить ее, обнять, как и прежде, чувствовать непередаваемое тепло, быть тем, кто обязательно поможет, хотя бы из жалости — но это же совсем другое чувство, отличное от того, что заключено в груди? Поначалу он отказывался от всякого проявления доброго отношения, заботы, и замечая, как люди счастливы, не признавал зависти. Никак не прижился внутри этот разъедающий, опасный ком. «В конце-концов, кто-то может сказать, что я завидовал. Да, это правда. Я завидовал! Но мне противно от этой зависти, тошно от такого внимания, не принимаю такое, нет… лучше уж совсем ни с кем не соединяться. Зачем это все на глазах других? Им, наверное, дома мало, или вовсе его нет». Иной раз, садясь на скамье в парке, он видел, как напротив него, через брызжущий фонтан, усаживалась пара; девушка и парень; хихикающие и обнимающиеся. И какое невообразимое отвращение, какой стыд за этих людей сверлил ему душу, что Эдуард не выдерживал и осмеивал их, внушал себе, что это совершенно не касается его, что таких ощущений возникать не должно. Но верил ли он сам себе? Своим убеждениям? Нет: это были простые попытки успокоиться и перестать быть наблюдателем. Дарина нуждалась в тепле, причем добровольном. Если что-то произойдет не по ее хотению, то все это не должно существовать, ибо стесняет и подчиняет ее дух к обстоятельству. Конечно, она часто лезла на шею без разрешения — это было допустимо для нее, и так Дарина говорила, что готова. «Нет. Лучше подождать. Рано или поздно она сама попросит. Так было и не один раз. Почему этому не повторится? Тем более инициатива в ее крепких руках». Но Дарина не подошла и не попросила; сидела, задумчиво глядя куда-то через него. — Да, можно… если бы ты говорил правду, Эдь. — Разве я лгу? — А почему не можешь? Ты раньше был любителем вешать лапшу на уши. — Ты. о чем? — недоверчиво проронил Эдуард. — Да о том, что ты, Эдь, совсем отличаешься от Димы. У него все на лице написано, а ты темная лошадка. Когда же ты говорил мне все, как есть? Почему я не слышала правды? — Я не лгал тебе, — голос его прозвучал внушительно. — Да и зачем? Какая из этого выгода? — Мне не понять, знаешь ли. В этакой твоей выгоде есть что-то. Тогда ты перенес ангину, и после нее стал каким-то… — Еще больнее? — с улыбкой продолжил Эдуард, наклоняя голову вбок. — Тут уж момент спорный. Ладно уж, ты обо мне все знаешь. Мне скрывать нечего, мы ведь друзья, да? К этой лжи он прибегал неоднократно — ему хотелось, чтобы действительно ничего прятать не было. Эдуард считал, что еще немного, и конфликт полностью исчерпает себя, по крайней мере убег от него — это лучшее развитие событий, если не его небытие. Дарина смотрела на него искренне, как маленький ребенок, выпрашивающий конфету; нет, она слишком непредсказуема. Да и черты ее постоянно поддаются эмоциям — то сдержанно, то ярко. С ним подобного не случалось, и в том то и было отличие — Эдуарду приходилось что-то выдумывать, чтобы случайно не оскорбить собеседника, а Дарина всегда выражала то, что следовало, и, как ему казалось, чувства ее не поддавались подделке. Ему приходилось изменять себе в начале их отношений, и все это, как он считал — обыкновенная антипатия, разрушавшая весь строй и внутреннею гармонию, выстроившиеся с годами. Результаты их совместного развития были искренни и прекрасны, но подпитывались сомнениями до сей поры. — Да. Друзья. Но, честно, я бы прошлая сильно оскорбилась, и назвала бы это влюбленной дружбой, — Дарина усмехнулась, поднесла бокал к губам. — Почему именно влюбленная дружба? И как так вообще вышло? Ты не рассказывала ни разу, что могло привлечь тебя. Да и… странно это звучит. До конца он и впрямь отрицал ее чувства: думал, что это простая выдумка, спровоцированная одиночеством, или симпатия, проходящая очень скоро. Но когда Дарина беспрерывно упоминала об этом вскользь, и Эдуарду начало казаться, что это уж не влюбленность, а уже привязанность — настоящие цепи! Страшно и тошно было осознавать, но от правды скрываются лишь те, кому все равно. Желание все разузнать, тем более, что именно могло понравиться ей в нем — все превратилось в такую несуразицу, что и говорить об этом не хотелось, ибо если уж слово скажешь — все дойдет до признания. Думая об этом каждый раз, он тихо надеялся, что все это лишь игра воображения. «По-идиотски, конечно. Но как еще? Если заговорить об этой ее любви, то дружбе конец, а я ничего не чувствую. Вот надо же этому случиться со мной!» — Я говорила тебе, врушка. О харизме и прочих этих вещах. Я правда не разбираюсь. Но да, именно это, наверное, и привлекло. Все же в таких вещах я не спец. — Надо же. Да это… чудо чудное, — с сарказмом ответил Эдуард. — А ты? — Что — я? — Как ты относишься к этому, — она отставила пустой бокал, — к моей любви? — С пониманием. А как еще? Я понимаю твои чувства, понимаю, что ты пережила. И я полностью искренен. Хоть ты и сомневаешься иногда в этом. — Ну, каждый бы сомневался, Эдь. Это не должно удивлять! Я вот думаю, — сделав интригующую паузу, она задумалась, — ты, может, у меня на ночь останешься? Все равно завтра у нас еще денек есть. До вечера. Да и с Димой можно повидаться. Он меня-то не простит небось, если я не попрощаюсь с ним. Будет мне при каждом звонке говорить, что, мол, вот я так поступила с ним… но в этот день ты был мне важнее. — Я так понимаю, это все, что ты хотела сказать? — Эдуард сел, облокотился о колени. — То есть про чувства. Это все, Дарин? — То, что я ожидала от себя — да. Но ты неоднозначно и размыто ответил на вопрос о том, что думал тогда. Полагаю, тебе было противно? Или еще того хуже — ненавистно? «Она хочет вывести меня на чистоту. О ее дальнейших действиях я не могу знать. Но если все осталось как прежде, то Дарина, наверняка хочет узнать меня больше. Да, я обманывал, раскаивался про себя… но она ведь не знает? Ничего не знает, только догадывается. А слова не подтвердить. Пусть будет так. Я не готов к этому, а она слишком переспела. Нужно дать мне и ей время. Но что измениться? Я полюблю ее? Только насильно, не по-настоящему. Может, так и сказать? Горькая правда лучше сладкой лжи, да?» Эдуард остановился на честном слове — лгать, как и прежде, представлялось ему еще более глупым, чем просто молчать, не подавая никаких признаков. Давно бы пора, и одна проблема бы медленно оторвалась из его сердца. Дарина повзрослела, и все в голове было подвержено рефлексии — все поменялось, и это не может остаться где-нибудь в теньке или исчезнуть. — Ненависть я испытывал только к себе. Ничего не касается тебя, смекаешь? Я говорил, что чувства твои понимаю, — коротко ответил он, набираясь сил на следующие слова. — Из-за чего… эта ненависть? — осторожно проронила Дарина, закрывая бутылку с шампанским. — Причина несложная, но тяжело говорить о ней. Кисти его напряглись и сжались в кулаки; выступили вены и костяшки. Он смотрел в пол, прикусывая нижнюю губу. Все внутри закипало, и неожиданно это буйство оканчивалось, и чувства тихо плыли друг за другом, очерченные границами. Это недро, в котором накапливалась грязь и холод, было почти что на грани, да так, что разум был подвластен. Дарина смотрела на него выжидающе, и по лицу её было видно, что тоже далеко не спокойствие нежится в груди. — Я не знаю, как это назвать. Зависть, обида? Нет, обида точно нет. Мне просто некомфортны эти… отношения, понимаешь? Я не могу ничего сделать с этим. Все подводит к разочарованию. Но это тогда. Сейчас я смирился. Мне стало… все равно? — И больше ничего не ждешь. — Ничего, — он улыбнулся сам себе. — И это разве плохо? — Это отлично. По-крайней мере, я не терзаюсь тем, что у меня никого нет. Хоть какое-то расслабление, — он выдохнул и, видя, что Дарина оставалась как прежде, замолчал. — А ты заглядывался хоть на девчонок? Хотел, может, ночь с какой-нибудь провести? — голос ее все больше робел. — Знаешь, в последнее время мне явно не до этого. Стресс, стресс… ни о чем другом думать не могу. Только о проблемах. Может, в будущем точно к тебе перееду. Если ты будешь рада мне. Возможно, в юношестве я и задумывался об этом самом, но все выходило ни к чему. Раз уж на этом все, то можно сходить в ванну? — Да, да… ой, щас, Эдь, — она подскочила, схватила обе бутылки. — Подожди немного. Уберу одну в холодильник и полотенце тебе дам. Дарина скорым шагом вышла и тут же свернула; послышался шорох в кухне, в мусорное ведро рухнула пустая бутылка. Эдуард медленно поднялся с дивана, огляделся вокруг: все было чисто, за исключением помятого покрывала. Согнувшись, он подтянул его и не успел взглянуть, как рядом упало длинное серое полотенце. — Вот. Иди. У меня и щетка зубная новая есть. Привезла с собой, — Дарина стояла напротив, оперевшись ладонью о стену. — Если не пожадничаешь… — Да если б жадничала — не предлагала бы! И тут же вновь убежала она в ванну. Когда все было готово, Эдуард зашел внутрь, мученически выдохнул; да, расставание не могло пройти мимо него, и приходилось выплескивать все наружу таковым, какое оно вышло, неподвластное рассудку. Ванна ему нужна была и чтобы уединиться, ведь, столько проведенного времени с другим человеком сильно давило, несмотря на то, что Дарина хорошо знакома. Вода — то, что избавляет от плохих мыслей и недугов. Она промывает его, да так, что и рассуждать ни о чем не хочется. Эдуард лишь догадывался, чем занимается она за стеной: думает точно так же, или наслаждается тем, что смогла вывести его на откровения? Загадка, кажется, и разгадке не подвластная. «На какие-то пару минут я снова один. Не стоит долго задерживаться. А-то подумает чего… да и начнет стучаться. Знаю я ее». Волнение проскользнуло в горячих струях. Этот день, пусть и не загруженный работой, но вывел из сил. Во второй раз он уснул, ни о чем не тревожась. *** — Вот так-то и бывает, Эдька. Ничего не поделать. Я отдыхал вчера, да и лень было, знаете ли, ехать к вам. Теперь уж, когда такое обстоятельство, я просто обязан… Дима примчался быстро; услышав от Дарины, что та вынуждена срочно уезжать, он тут же завел машину и помчался по трассе. Для него это событие тоже представляло особую важность. С того времени, как узнал он о ней через Эдуарда, зауважал так, как, кажется, и своего друга давнего не уважал. Сильно уж сблизились они, что Эдуард стал раздумывать: «А не позабудет ли она обо мне?» Как оказалось, совсем нет. Стоя у киоска, она держала руки в карманах и с играющей улыбкой на лице, тихо слушала, не вмешивалась. На удивление, недуга после вчерашнего у нее не было. Напротив, Дарина чувствовала себя прекрасно и даже на утро не мучиэалась от головной боли. — А ты детей-то опять одних оставил? — спросила она. — Не разгромят? А то приедешь, а там все верх-дном. — Да не должны. Старшей десять, младшей шесть. Нормально все, а то паникуешь, больше меня. — А как не паниковать? Я как-то приехала с подругой домой, а у нее все дети в фломастерах и зеленке… да, хватило мне тогда крику. Они засмеялась и, пройдя во двор, сели на лавочку. Дарина, отвлекшись, посмотрела на стоящего Эдуарда и, вынув сторублевую купюру, сказала: — Ты иди, пока, Эдь, водички купи. Сегодня пить так хочется, не могу… — убрав со лба волосы, Дарина положила купюру ему в ладонь. — Хватит же, да? А то в Сочи у нас и подороже стоит маленькая бутылочка. У матери вода фильтрованная и не вкусная. Вот прям… не могу ее пить. И вчера ходила в киоск, и сегодня хотела, а чай и все прочее запивать надо. —Зачем же запивать? — Эдуард стиснул бумажку, отошел в сторону. — Акакой вам? Да и, наверное, лучше сразу большую бутылку брать. Я если что добавлю. Проверив в кармане кошелек, он, не получив ответа, пошел в сторону. Их счастье проникало в душу и, постепенно, заставляло на некоторое время оставить беспокойство и вернуться в то, в чем он физически находится. В тот день Эдуард никак не мог понять, что делать с номером Володи. Было бы разумнее дать неверный своей номер, но он порешал, что они обязательно встретятся, а то, что не поступил звонок — простой человеческий фактор. Немало оснований, чтобы подозревать его; да и правду ли он говорил? Одно ясно — нужно держаться подальше от этого района. «Чего же он совсем не съехал отсюда? Нужно было так оставаться, рискуя тем, что может встретиться тот же Иван Иваныч. Или все у них обошлось мирным путем? Так рассудим, но… вдруг он и не участвовал? А просто заходил, чтобы повидаться? И многие, не зная истории, придумали свою. А как они еще бы объяснили? Иваныч бы не сказал, да и… я ему зачем? Я незнакомец, прошлое. Такой же, как и он для меня. К чему эти сценки?» Размышления о Володе отвлекали, он мог чувствовать себя вполне отреченным от того, что произошло вчера. До некоторого времени. Идти предстояло по той же дороге; через площадку или рынок. Остановившись посередине, он оглянулся: нигде ли нельзя свернуть и есть ли другой магазин? Правда, сквозь голые деревья и высокие бетонные ограды мало что можно было рассмотреть. «Да и что? Раз встретил, так значит, он теперь по пятам за мной? Ну нет… этого не должно быть. Слишком уж по-идиотски это. Особенно для него». Невзирая на все, Эдуард проскользнул мимо покачивающихся на ветру качелей, перелез через невысокую разноцветную ограду. Увидя, наконец, яркую вывеску, разъедающее тепло окончательно стихло в груди. Там, за дверью, безопасно, и какой труд возникнет, чтобы быстро домчать назад? Володя бы не вмешался туда, где другие, незнакомые люди, как думал Эдуард, вспоминая, как однажды его отвергла компания и усмехнулся. «Мальчик-то с самого зарождения был там, а его выкинули, вот он и стал мстить… а там новенькие появились, забоялся. Даже как-то жаль». На обратной дороге он пошел в обход. Нужно было пройти по тротуару и, свернув, зайти во двор, а там уж и лавочка с Димой и Дариной. Он и не догадался тогда, что есть другие ходы — так быстро овладело волнение, не давая сориентироваться. Проходя мимо идущей толпы, Эдуард заметил те дома, какие были недалеко от его района — точнее, лицевая часть. Точно каменные, отполированные глыбы с черными прорезами, какие пересекает паутина. Тогда и пришла странная, дремлющая мысль: «Да ну это все? Что я буду с ними делать? Она разговаривает с ним, а воду себе сама купит. Может, так отвлекла меня, чтобы Диме что-то сказать. Да, наверное… оно того стоит!» Но, стоя на светофоре и дожидаясь зеленого света, Эдуард помедлил. Только подлец так поступит, никого не предупредив. И вот, оставалось десять секунд, и они все переменялись, пока вовсе не исчезли. Пешеходы двинулись вперед, а он назад. «Нет, это не правильно. Прежде всего. Они что подумают? И еще общаться со мной после этого не станут. А разве мне это надо?» Держа бутылку у горлышка и не смотря по сторонам, он все же свернул во двор. Что им двигало тогда? Никакой обиды, зависти, ревности –—ничего, что прежде так обжигало. Какая-то внезапная и колющая до боли идея, тянущая его на тот же пешеходный переход. Раздумывая об этом, он никак не мог найти связь, и тогда вспомнил: «А свет я точно выключил? Не видел, Дарина последняя выходила. А плита? Я точно выключил? Может, это предчувствие? Нужно непременно спросить у нее, нельзя молчать, нет…» Но лавочка пустовала. В отдалении не виднелось ни одной фигуры, смеха более не слышалось. Все обязательно повторится, уверял он себя и тут же подтвердил убеждение.

***

— Тебе-то какое дело? Был и был, а он не был! Все, отстань от меня. Или подлизываешься через меня к Иванке? Глядя на разрумянившиеся, полные щеки Володи, хотелось смеяться, особенно когда он один и безобиден. Ведь без друга он слаб, да и словами кидается неумело, подражая Иванке. Сидя на бетонной плите у подъезда, он все отворачивался, грозил друзьями и «необыкновенной местью» — а Эдуард тихо смеялся в ладонь и, всякий раз, когда Володя замахивался, отпрыгивал в сторону. -— Твой Иванка не пуп земли! Перестань уже, Володь, — отрывисто восклицал он, сдерживая смех. — И вообще, я тебя обидел? Так иди ему пожалуйся, раз такой слабак и не можешь ничего! Все-то тебе Иванка… не достоин ты его. Щеки порозовели; не было сил сдерживаться. Володя яростно, даже ненавистно косо глядел на него, чесал кончик носа, и, покачиваясь, пытался подняться. Эдуард, чувствуя, что тот непременно ударит его, едва ли не споткнулся о бордюр. — Да кто тебя слушать будет? Он занят, ты не знаешь ничего! И вообще… иди куда подальше, дурачок! Ты предатель. Я не такой… они сами меня. Но я вернусь, и ты еще посмеешься, посмеешься… — говорил он с жаром, давясь слюной. — Уходи! — Да какая разница, кто кого выгнал? Он просто заменил тебя, а ты… ты ни к чему не приспособлен. Ты молодец, возьми с полки пирожок, — взглянув наверх, туда, где возвышались этажи и балконы, сказал, поразмыслив. — Хотя, тебе уже не надо. — Лучше бы сказал, черт, зачем они выгнали меня. Ты-то у нас со всех углов следишь… аж тошно иногда, — он состроил мерзкую мину; обидчивый взгляд, искривившиеся губы, втянутые щеки. — Я никогда не… — Следил! Следил, следил! Я сам видел, даже Иванка замечал, как ты шатаешься вокруг нас. Уж не ври, Эдик, — так закричал, что распугал птиц в листве деревьев, — или что? Все это случайно, да? Он нам про тебя все рассказал, и как ты… фу! — Что как я? Может, в прошлом — да. Сейчас вы мне не сдались. Не нужны, понимаете? Эдуард хотел уж уходить, но, раздумав с минуту, решил, что этот поступок Володя сочтет за слабость и неумение выстоять — лишь ради сломившейся репутации пришлось выслушивать вопли обиженного мальчишки. Он не способен ни к чему, кроме как позвать старших или своих «приятелей», которые в высшей мере, чертовски ненавистны и неприятны, надеждами Володя воздыхал только к Иванке. За многоэтажками и гаражами загудел поезд, птицы вспорхнули ввысь, разлетаясь в разные стороны. До жути ветреная погода ударяла по лицу, заставляла щуриться от летящего песка. — Ты так специально делаешь. Все ты знаешь, может, даже тебя послали шпионить! Не зря о тебе так много говорят. Скоро и эти твари исчезнут. Он их выгонит, а я вернусь. Ага, надо им еще мои комиксы рвать… — он всхлипнул, кулаками протер глаза от слез. — Гады редкостные… — Какие еще комиксы? — Да какие, какие… самые обычные. Но очень обидно за них, — Володя опустил голову; тело его теперь было расслаблено. — Ну, раз уж самые обычные, то почему бы не купить новые? — Эдуард подошел к нему, и, вдыхая пыльный, загрязненный воздух, сказал. — Вот проблема-то… они не дорогие. — Ты вообще замолчи! Ничего не знает, а еще судит, что дорого, а что нет! Ты не знаешь… не знаешь, что со мной сделает отец! Убьет меня за это, и не поверит, что не я, не я их разорвал. И я ничего не могу сказать… не могу! — он вновь напрягся, а черты его уже вторили о горе, — а они спросят, я точно знаю. И попросят принести, что я скажу? Скажу, что собака разорвала? Отец не поверит, а мать… она предательница! Они купили мне их за хорошие оценки, а я так подвел, что стыдно, но это не твое дело! Даже от того, что я тебе рассказал, ты не узнаешь! Не поймешь меня. «Неужели его так тронуло мое слово? Он на эмоциях, я не могу доводить его до бешенства. И какие оценки? Он что, хорошо учится? Так посмотришь, и, кажется, мальчик еле связывает слова…» — думал Эдуард, задумчиво смотря на него. Конечно, все эти шутки, высказанные, чтобы вызвать в нем обиду или оскорбление, были из-за злости — та сцена неподалеку с магазином окончательно разрушила представление о Володе. Он не имел ничего своего: зависимый, несчастный и брошенный — кажется, такая жизнь и ожидает его в дальнейшем. Эдуард понаслышке знал о родителях: те самую малость следили за ним, отпускали допоздна на улицу, не разговаривали с ним, да и в общем — картина этого семейства была далеко не примерной. Глядя на них иногда, когда те выходили из подъезда, Эдуард облегченно вздрагивал и с наслаждением переминал одну и ту же мысль: «Прекрасно, что это не я». Никогда прежде он не видел такого отчаяния; сердце обливалочт кровью от жалости. Эдуарду и не нужно было представлять истасканную, убитую вещь, ведь все это он ощутил на себе. Володя, пусть и натворивший много бед, был лишь «пробой» и никакой значимости не имел для них — что же тогда, для прикрытия? С этим справятся другие, а он — пережиток, возможно опыт, чтоб Иванка набрался умений общаться с людьми. — Я не хочу сегодня идти домой… мне нельзя, — добавил он так тихо, точно скулящая от боли собака. -— Твои родители точно любят тебя? — Эдуард сложил руки за спину, слегка нагнулся влево, чтобы разглядеть его. — Наверное нет, раз так поступают. Но они купили мне это… а его уже нет. Не приду сегодня, не приду! Пусть подумают, что я потерялся. Поволнуются, вспомнят обо мне… но тогда… — Тогда ты отхватишь еще больше, — заключил он, садясь напротив него на корточки. — Нет! Если я уйду надолго, то они заскучают и не будут ругать меня. А если на вечер, — всхлипы и заикания прерывали фразы, — будут точно. Если ты кому-то расскажешь, то я… — Не расскажу. Не надо плакать. Но это не приведет ни к чему хорошему. Лучше пойти и сказать все как есть. Володя лишь повел плечами и, дрожа коленками, поднялся. В замывающей, серой тишине Эдуард чувствовал, как беспокойно он дышал, видел, как часто моргал, пытаясь скрыть слезящиеся глаза. В тот момент он вспоминал, как Володя насмехался, бросался мусором, и, если бы был в ярости, то подумал бы: «Да ну его! Пойду и расскажу. Нечего тут устраивать всякое…»Теперь, выслушав все напрямую, не через кого-нибудь, он посторонился от этой мысли, считая, что действо это требует продолжительных наблюдений. «Эта месть не равносильна. Тем более я не знаю, как он живет, как с ним поступают. Не рассказал же он мне всю правду? Что-то наверняка скрыл. Но узнавать не хочу — кто-то заподозрит и вспомнит о нем, а Володи уже и нет. Пропал». Ответа на вопрос он не получил. Володя из упрямства и обиды не стал говорить, куда собирается и что будет есть: «Не твое дело», и только. Впрочем, своим словам этот мальчик был верен. После того вечера Эдуард наблюдал за двором; вон там качались девочки, чуть дальше — новые ребята из банды Иванки, позднее и сам он явился; как всегда радостный и наполненный силами. Только вот одного не хватало, что меняло всю встречу — Володи.

***

Ни в подъезде, ни в окраине, даже у машины их не было; Эдуард пересек двор несколько раз, чтобы убедиться, что все это не самообман — получалось худо. Шум звенел в ушах, в затылок медленно стекала боль, точно он ушибся об металлический прут. Побродив вокруг, ему стало тошно от взглядов из окна, от их исчезновения, от холода, а ведь будет еще куда страшнее и непредсказуемее! В конце-концов, сомнения увеличились и достигли того, чтобы внушить мысли об ошибке: «Может, это не тот двор? Может, я перепутал?» Снова осмотрелся: те же серые соты, то же белье на балконах, те же скрипящие качели. Он всегда замечал и знал, что дворы уж сильно похожи, но не в каждой же есть китайский рынок и невыносимый шум, режущий заживо? Судорожно держа телефон в руках, он позвонил Дарине — те цифры, вперившиеся в память настолько, что и тревога не способна их вычистить. Звонок шел долго; прерывающиеся гудки напрягали, заставляли оглядываться и молиться, что все это — всего лишь его ошибка или совершенный пустяк, но вероятность тому была мала. После послышался голос. Эдуард обрадовался и, испуская облегченный вздох, хотел что-то сказать, однако это был автоответчик. Такой же номер провернулся с Димой — тот вовсе был вне зоны действия сети. «Куда они могли пойти? Домой? Стоит подняться? Но вдруг ее мать уже пришла?» — поразмыслив и ковыряя носком землю, он резко топнул, размазывая грязь, — «Ладно уж. С такими мыслями от меня точно бежать можно». Благо вскоре прошла женщина, с пьяными глазами и с темными губами — червями, лезущими изо рта на свисающие щеки, и позвонила в домофон. Эдуард подскочил с лавочки и, молча стоя позади, выжидал. Кудри ее настырные, как пружины, торчали повсюду и кажется даже на расстоянии лезли в нос и в глаза. Взгляд ее был невозмутим и высокомерен, на подбородок спущена медицинская маска. Без каких-либо вопросов ей отворили дверь; ухватившись за ручку, он проскользнул в подъезд. Из углов пахло сырьем — так же, как и вчера. Лестничная клетка, совсем неосвещенная, вела низкими ступенями по этажам — темная дорожка, обрамленная грязно-коричневыми полосами. Незнакомка, видимо, еле переставляла ноги; вздрагивала на каждом этаже, тяжело дышала и вновь, совершенно не властвуя собой, двинулась дальше. Эдуард уж было хотел подхватить ее за руку, потому только, что на нее может напасть любая беда — вдруг рука ее не выдержит, и она покатится вниз, а того и гляди, разобьется? «На безумное пьянство надо особый запрет ставить. Видите ли, моральные принципы… ну-ну. Вот, ходят такие, не думают, а после мимо проходящих обвиняют в бесчувствии. Я хоть контролирую себя, да и алкоголь в глотку не лезет в последнее время. Это к лучшему…» Но на третьем она остановилась; кулаки ее яростно застучали в дверь, каблуки цокали на месте, и молчание резко переросло в крик. «Яросла-а-ав! Бесстыдная овца! Еще вздумал хозяйку не впускать, балбес!» Эдуарда она не замечала, хоть и взгляд ее гулял по стенам. Наступала неприятная, мерзкая минута, которая длится очень долго. Ярослав все же отозвался. Музыка прекратилась, как и ее крики. «Нужно сейчас. Я хоть и не причастен, но бог знает, что у таких на уме!» Он стремительно протиснулся вперед, перепрыгивая через две ступени— вовремя! Раздался шум и на пол вылился приторно-желтый свет. Пройдя выше, Эдуард, не долго думая, осмотрел номера дверей. Две из них черные, а третья красная. Он помнил цвет, а вот номер — нет. Даже, будучи уверенным в своей правоте, Эдуард, не следуя собственной воле, продолжал подозревать даже то, что очевидно… на первый взгляд. «Черная дверь слева… я стоял вчера, а напротив была красная. Да, так все и было. Сомневаться нельзя». Три робких стука. Дожидался он недолго. Спустя минуту тут же выглянула низкая, старая женщина, спустившая очки чуть ли не на приплюснутый кончик носа. За ней все было так же —темный коридор, свет из кухни, впереди — бежевая дверь в уборную. Только вот Дарина — где она? Прищелкивая языком, она сощурилась, оглядела его. «Нет. Она говорила, что даже не знает ничего, корме моего имени. Ее мать не должна узнать, или мне кранты уж точно». — Здравствуйте, — проговорил он, подступая ближе, — здесь живет Дарина… Дарина Труфина? Дарина… ох, извините! Дарина Трошина… живет здесь? — А тебе что надо? — с неприязнью бросила она. — Мне нужно увидеться с ней. Мы встречались недавно, я отошел, а ее нет… может домой зашла? — Что… хахаль приперся? — Мы знакомы и мне важно видеть ее сейчас. Она, Дарина Трошина, не отвечает… на звонки. Ее мать прикусила палец и, затворив дверь на маленькую щель, с недовольством сказала: — Нет ее здесь. Валите, молодой человек. Дверь захлопнулась; повсюду стояла страшная темнота. Он вспоминал, как его чудом едва ли не уволокло по пешеходному и только сейчас посчитал это решение верным. Но куда они могли пропасть? Неужели Дима и Дарина оставили его, пока он отвлекся? «Нужно домой. Скорее… желательно». Скорые шаги его барабанили по стенам, нервы натягивались и готовы были разорваться под грузом произошедшего. Без причин и объяснений они исчезли, точно стали невидимыми или их забрало бурей. «После всего того, после всех этих встреч, слов, обещаний… по-свински поступать? А может, не стоит так обвинять? Может, с ними что-то случилось? Думаю как типичный добряк, который отчаялся и так глупо… нельзя! Они могли предупредить, да и им есть, что скрывать? Вот, все эти года не были, а сейчас появились! Быть не может… что они, хотят против меня устроить что-то? Дима может, но я не думаю, что стал бы. Разве столько стоят года дружбы? Да и Дарина… та же краса. После вчерашнего захотела покончить?» Впрочем, мысли его в дальнейшем противоречили друг другу. Спустившись в подъезд, он задержался, взглянул вверх. Быстрый шум проскользнул, а после грохотом взвалился мужской кашель. Эдуард надеялся, что мать ее сорвала и на самом деле знала обо всем, но, в конце-концов, не мог ведь он сказать об их отношениях? Тем более заикнуться об имени. «Палка в двух концах», — ухмыльнулся Эдуард. — «Если бы сказал, то тут же выгнала бы, а если бы солгал, ничего бы не изменилось. Видите ли, у моей дочери нет такого знакомого». Двор промелькнул как ненужная вставка из фильма — незаметно и стремительно. Он лишь понял, что на площадке и лавочках по-прежнему никого нет. Уносясь все больше в раздумья, Эдуард не мог не представить, каковыми будут их слова, если все прояснится. «Чем отмажутся? Срочный делом, которое нельзя откладывать? Да номер-то не сработает… но ответить на звонок можно было. Да и что у них за дела такие? А Дима… ох этот Дима… вот же ж скажет, что ей куда-то нужно было съездить. А он такой джентльмен предложил свою компанию!» Он был уверен в этой возможности и, даже если Дима скажет что-то другое, все равно не поверит. Снова дожидаясь зеленого света, Эдуард порыскал в карманах и нащупал смятую бумажку; номер Володи. Семь цифр, но что они принесут? Семь несчастий? От одного лишь Володи? До дома идти было далеко, тем более пешим ходом. Все же любопытство настаивало на своем — непременно позвонить. И как черт его дернул; перейдя дорогу, Эдуард набрал номер, не силясь нажать вызов. Вдруг одним звонком испортится все то, что он упорно выстраивал? Если Володя звонит ему не из личных интересов, а из-за дел группировки? Доверие к нему было равносильно тому, в какой степени он испытывал это чувство к себе. Ненужные, накрученные мысли теснили голову; что будет дальше? Назначит ли он встречу? Если так, то Эдуард точно не пойдет — об этом и не нужно рассуждать. Шаг этот будет абсурдным, и наверняка он не выдержит и пяти минут, если тот начнет пускать речи о чем-то важном. Снова гудки: до боли назойливые и надоедливые. Сколько раз этакая мелодия тянулась, заканчиваясь голосом не менее раздражающим? «Никто из друзей не отвечает. Погляжу, вдруг, незнакомец ответит», — думал Эдуард, обходя толпу. И угадал. Спустя пару секунд вызов кончился, и из динамика послышался обкуренный, грубый голос: — Кто требует? Реплики он заготовил еще давно. Ночью перебрал возможные вариации его вопросов, и заготовил, как казалось ему, неплохие ответы. Но гвоздь был в тоне голоса: вновь задрожит, и Володя воспримет Эдуарда как шутку? Да и всего лишь два слова внушили ему, что Володя не на хорошем ладу — либо всплыл, либо тонет. — Это ты требовал меня, — Эдуард попытался сказать таким же серьезным, невозмутимым тоном. — Хм, Чернышев. Ты посмотри! Воскликнул он, но тут же закашлялся прямо в трубку. — Не побоялся, Эдуард? А я-то думал, что ты еще от эмоционального шока недельку, максимум три отходить будешь. Вот ведь как жизни повернулась, а… — По делу звоню, — ответил Эдуард, перешагивая бордюр, — мне неизвестному… будь краток. — Так значит, чистым из болота вышел, — задумчиво проговорил Володя; позади была абсолютная пустота. — И чем ты заплатил? Телом, не побоюсь сказать. — Что мелешь… нет. Я не какая-то там шалава, так что кончай разговор об этом. По делу, повторяю. — Ну уж кто тебя в шалавы возьмет… житуха нынче такая, да? Ограничения повсюду, ну и ладно с этим. Зато ты не заклеймованный. Вот не был бы ты мужиком… да какой он из тебя? Физически только, и то не знаю, что в штанах у тебя. А то развелись тут, не то мужик, не то баба. Он засмеялся. Такой исход Эдуард предполагал — именно то, что Володя всячески будет избегать того, зачем тот решился гнаться. Начало положено заманчивое; дальше, кажется, он пойдет на спад. Вопреки всем шуткам, переходящим в ненависть, по дороге ему приходилось выслушивать много лишнего, и когда это закончилось, с облегчением подумал: «Столько воды в уши мне еще не лили…» Внимание Володя привлекал не ради забавы; Эдуард, будучи уверен, что тот от него что-либо потребует, неожиданно и просто после очередной уловки, что Чернышев и не заметит, оттого и согласится. В первую встречу Володя показался серьезным, деловитым мужчиной, рпзъезжающим на новомодном джипе, а сейчас — мальчик, выплескивающий обиды и всякую дрянь, лишь бы в голову не лезла. Сойдя с пошатанной металлической лестницы, Эдуард зашел во двор. Полусонный дворник облокотился щекой об кончик метлы и, подозрительно поглядывая, едва ли не засыпал. После обеда жутко похолодало; даже пальто не защищало от холода. Челюсти дрожали, щеки — единственное, что оставалось непривычно теплым. Листва скрывала ямы, точно мираж, все вокруг было точно подставным, тем, что лишь кажется. Говорить спокойно не выходило; Володя неспешно подводил их к крайней черте и резко сорвал ее. Ни о чем другом думать не получалось, только о теплом чае и мягкой кровати, да и успокоит ли это вполне? — Я ничего не понимаю. Заканчивай уже всякую ересь нести. И так тошно без тебя, а тут еще ты на горизонте заявился. Мы взрослые люди, в конце-концов, и можем поговорить по делу. Выкладывай быстрее. — Хотел узнать, как ты вышел оттуда. Пусть ты все разъяснил, но вероятнее было ожидать другой исход. Впрочем, я тоже не обошелся без наказания. Интересно тебе, да? Уж кукловод из Иваныча все равно, что из меня повар — идеальный. — То есть… — выжидая продолжения, сказал между его слов Эдуард. — Пока не узнаешь получше, несомненно. Мне нечего о нем больше говорить, о погибшем человеке. И ждать не комильфо, так что не ты один, не ты один такой уникальный. Я, между прочим, все знал о их торговых связях, но не участвовал. Даже едва сдержался и не позвонил органам о пропаганде этой гадости. Ну, — он тяжело вздохнул, — меня он убьёт, не успею я выехать из города. — Так почему ты все еще здесь? Ты не появлялся долгое время. Неужели денег нема? — Я только с долгами расплатился. О новой каморке и мечтать нельзя. Да и проблемы сейчас с мусорами этими. Хрень собачья, не то слово. Еще ты не особо рад слышать меня, Эдь. Ну… — раздался тихий, прерывистый смех, — будем держать связь. Слово товарища главы всей движухи с наркодилерством. — Честно или нечестно, вот в чем вопрос… Послышался пиликающий звук. Эдуард отворил дверь в подъезд, слегка отстранил телефон от уха; на этажах выше ничего не играло. На втором часто устраивались вечеринки, да так, что не унималась молодежь до утра. Он слышал это от соседей, проходя мимо; так лица их расквасились, посерели, что и колких шуток на языках их не вертелось. Тишину прервал громкий кашель, и Володя вновь заговорил. — Зря ты по районам шатаешься, особенно ленинским. Как ухватят тебя за шкирку, и не заметишь, как опять закладку в руках держать будешь. А честно или нечестно, это уже совсем другой разговор… — К этому я и хочу перейти. К этому разговору. —Так настаиваешь, но не об этом сейчас надо так беспокоиться. На шкуре своей знаю, что они лясы точить не будут. Свернешь не туда — могила. Я-то думаю, ты совсем номерком своим не поделишься, и тут дал свой. Чтобы не забывал. — О тебе? Конечно, всегда мечтал о тебе ночами! — саркастично сказал Эдуард, шагая по ступеням. — И не представляешь, как хотел позвонить… этот звонок дорогого стоит. — Даже дороже, чем ты? — Да. Если бы у меня не был без лимит.