Вниз по лестничной клетке

— Ты меня слышал. Даже и не думай, что ты жив останешься, тебя сразу закопают. Поди еще и сотворят что-то. Меня в это не посвящали. Самую малость о тебе слышал, да и ты особой шишкой никогда и не был. Так, чисто как гончая собака — быстро, неразумно и послушно. Хорошо, что я не ввязывался в это дерьмище… — Володя сделал паузу; тишина оставалась такой же нетронутой и чистой. — Зато этот ушлепок хорошо так позарился на меня. Наверное, тоже в коем-то веке свободы захотелось. Куда только органы смотрят, а? — Значит, следят за всеми, кто ушел? Необходимость знать об этом подняла градус; Эдуард дышал этими мыслями, боялся их так, что не спал ночами, остерегался каждого прохожего и уж думал, что все дойдет до той самой грани, измазанной слезами и кровью — кража. Несомненно, успех бывшего Иванки не пересек его окружения, да и попадали туда от скуки и бедности, но, как правило, летели вниз, раздираясь от острейших проблем. Эдуард видел и слышал порой, как это происходило — жалко и слезно, и унизительно до боли в собственной груди. До кражи группировка еще не доходила; но пустит ли Иванка на колючие языки такие подробности? — А ты как думал? Тут-то и думать нужно, и не заполнять голову всяким хламом из вышки. И она врет, все врут. От меня уже отстали, да и жизнь медом не текла потому только, что противен он. Только хорошей самогоночкой и сырными косичками… мечта, а! Им нужно знать, что ты не опасен. Но, по-моему, глупо подозревать, что ты на что-то способен. Опасное, конечно, конечно… А так за всеми. База данных, все дела, все вот эти хакерские штучки. Он ими тоже окружение свое напичкал. Хорошо, что не дошли до всякой грязи на коже. Какая там преданность? Даже Иваныч этакому бизнесу не верен, — он говорил громко, не подбирая выражений. — А то это было бы, отвечаю, шапито какое-то. — Грязь на коже? Ему показалось, что связь прервалась и голос по ту сторону странно завибрировал, затем прерывался. Спокойно пройдя мимо четверного этажа, Эдуард по привычке достал ключ, крепко сжал, выставил острие вперед. Теснила и пугала мысль, что даже идя в собственном доме, он медленно становился жертвой обстоятельств; сумасшедший сосед, исчезновение друзей, проблемы с заказами и угроза из внешнего мира, каково же продолжение ожидает? С Володей было пора завязывать, ведь, увлекшись, он мог совсем позабыть о том, что откладывал на сутки вперед. Если после корейской кухни его встретит и сожмет в объятьях только провал, то конец безуспешен. — Ну а как еще? Не от хорошей жизни себе татуировки же набивают. Это тюремное, вот все… как зэки какие-то. Я бы, как узнал, что себя там уродуют, даже и интересоваться бы не захотел. — Но… подожди, — Эдуард улыбнулся, и, остановившись, начал, — ты же набивал себе тату. Зачем противоречить собственному слову? — Ошибка молодости. Модно же это до сих пор. Взгляды меняются… — Я не могу долго говорить с тобой. Пора заканчивать, — переходить на резкий тон он не мог, но хотел. — Понимаю… Эдь, ты хоть осмотрись и подумай. Это не конец света, в конце концов. Знаю, что ты сейчас как заяц, которого за уши тянут. На двоих они не силятся. Рано или поздно он забудет, что ты вообще есть, как и тогда. Помнишь? Ну не может так быть, чтобы они к тебе как ужаленные привязались. Либо ты ценен, но навыков у тебя нет. Либо просто не использовал до конца свое время там… как знать. Ладно, пока давай. Шибко не забывай про меня. — Будто тебе так важно внимание какого-то неумехи… Но в ответ прозвучали пикающие звуки. Володя завершил вызов, даже не ответив, видимо, тоже дел наклевал. Остановившись напротив своей квартиры, Эдуард спрятал телефон в карман и, навалившись на дверь, вставил ключ; послышался быстрый треск. Закончить разговор пришлось по многим вольностям судьбы, не исключая собственного желания. Ведь что он мог знать о некогда бывшем товарище? Помнил лишь детские обиды и разочарования, но все — абсолютно бесполезно и размывается по исходу других масштабных бед. Эдуард не понимал, как стоит разговаривать с ним. Его грубый, бесцеремонный тон иногда заставлял прогибаться, что никаких шуток не возникало, никакой отдачи — только неловкий нервный смех. С трудом ему вспоминается голос того Володьки: звонкий, и при этом спотыкающийся, с легкой шепелявостью. Может, позади него и сидит тот Иванка, указывая жестами, что стоит спрашивать? Вдруг это все обман и неявная провокация? «Шибко не забывай про меня…» — прокрутил он в голове его последнюю фразу. «Ну да. Такого лишиться… пойти, что ли, голову расшибить, чтобы все эти потехи забыть?» Зайдя в квартиру, Эдуард немедленно затворил дверь, вытащил телефон: никаких пропущенных звонков, никаких непрочитанных сообщений. Волнение за Дарину и Диму не утихли, как бы он не пытался убежать от этого страшного, зловонного чувства. Поспешные выводы делать нельзя, чего и приходилось придерживаться. Оставалось слепо надеяться, что прозвенит звонок, и в глазке появятся Дима с Дариной. А дальше и представлять не надо, либо неконтролирование фантазий приведет к неоспоримому желанию их исполнить. Но претворяются в жизнь они совершенно криво. Пришла весточка от отца. Какой год Эдуард пропускал их мимо, однако безуспешно — от этого человека не избавиться, а держат его родственные связи. «Ну да уж, мать породила меня, — он разулся и зашел в чат, — а он убьет». «Привет, сына. Чего папке не пишешь? Совсем забыл про меня?» «Забыл, если бы ты так не навязывался, » — подумал Эдуард, и хотел уже было написать это, но остановился. Раскинув о прошлых их отношениях, он был уверен — никто и ничего не сломается, не рухнет, если этот человек получит такой ответ. «Забыл, если бы ты так не навязывался». «В смысле навязываюсь? Ты таких вещей не пиши. Скажи ей, чтобы ответила». «Ты ей не нужен, успокойся уже. Ведешь себя как школяр в пубертате, а не взрослый мужчина». Он не раз упоминал про мать, беспокоил ее звонками и, когда придется, обсыпал очищенный чат звонками и просьбами поговорить. Эдуард отговаривал ее, иначе ей же хуже будет — он сделал так, чтобы выбора у нее не было. Об отце он слышал лишь одни оскорбления и с самого детства не видел, а объявился он в его жизни в годы учебы в университете, тогда, когда тот совсем был не нужен. «Противный человек, душу только губит, нельзя с ним, нельзя…» — лепетала мать, пересиливая себя, чтобы не взять трубку. В подробности сына она не посвящала, потому только Эдуард и не знал до конца, чем заканчивались их ссоры, и как засыпала мать, опустошенная и тоскующая. «Ты как с отцом разговариваешь? Вот вся твоя благодарность». Ответил он в ту же минуту. «Иди поплачь об этом на плече любовницы. Если таковы еще остались. Я говорить с тобой не хочу, также как и мама. Она ненавидит тебя. Как ты не понимаешь этого?» После тяжелого дня, потрясенного множеством плохих событий, злость закипела так, что стремилась, наконец, расставить все по местам и избавиться от проблемы, волнующей мать. Сообщение его было прочитало; Эдуард дожидался его оправданий, но, не получив их, отошел в ванну. Тогда и раздался резкий звук, а после второй. «Не отвечай за нее». «Если она не позвонит, я продолжу. Приеду домой, тогда и поговорим». «Это не твой дом. Оставь ее в покое и не позорься. Примерный отец. Если опять будешь следить за ней, то точно пущу по 137 статье. Под арестом не нагулялся, видимо…» Продолжать разговор не было никакого смысла, зная, что итог будет один — отец станет настаивать на своем, не делая ни единого шага. Раньше Эдуард говорил обо всем матери, теперь же посчитал это в высшей степени бессмысленным, тем, что без причин расстроит ее и заставит вновь как помешанную бояться каждого шороха. Иногда дело доходило до угроз, напоминающих действительно серьезные и решительные, только вот его отец не был из того десятка «сказал, значит сделал», все напротив. Ни Дарина, ни Дима не отвечали на звонки. Вечер плавно утекал в ожидании вестей. Злость и ненависть проскальзывали в сердце, вынуждая ныть и сжиматься. «Я не знаю ничего. И не могу позвонить полиции. Может, все намного проще, чем я себе придумал?» Не преследуя другие убеждения, Эдуард, включив телевизор, лег в кровать. Взгляд его, удрученный и туманный, бродил по стенам, и застыл, наконец, в темной арке.

***

О пропаже мальчика никто не говорил; родители не распространяли об этом — все сохранилось в странной тайне. Ни Иванка, ни остальные ребята ничуть не волновались. Все они не следили друг за другом, и если так случилось бы когда-нибудь, что Иванка исчезнет, то все бы прочесали ближайшие районы, рассказали его родителям и были фигурирующими людьми в этом расследовании. Но Володя никогда не был таковым, и значимость его становилась все ниже и ничтожнее. Эдуард был последним, кто видел этого негодяя, и знал, что он во временных бегах. Куда и насколько он отправился — знать не дано. Зато тревога более не калечила, и из дороги по своей воле выметался провокатор Иванкиных шалостей. Тогда Эдуард погорячился; он играл мелкую роль — подавать другу всякие идеи для проказов, шпионить за другими, на каких они уже положили глаз, и, как было известно, говорил, где можно украсть какую-то мелочь. К сожалению, Иванку — честнейшего и благоразумнейшего — война за пачку конфет перестала интересовать. Он даже подумывал подделывать купюры, но совесть явилась раньше действий: она умело отговорила его, угрожая крепким отцовским кулаком. Сначала заметили девочки со двора. Не видя задиру, идущего против всякой системы, и танцевавшего под сломанную дудку Иванки, стали шептаться, пока не спросили у одного из мальчиков: тот пожал плечами и махнул рукой, в знак отрицания. Лица их искривил хохот, да такой, что без боязни они разговаривали о нем, пускали оскорбительные шутки и одним большим сердцем желали, чтобы Володя затерялся среди пустынных перекрестков. Эдуард все чаще и чаще появлялся у Веры. То было обыкновенное желание общения и сближения, и, повторяя вместе пройденный материал, они ходили во двор радостными и беззаботными. Варя же, его младшая сестра, украдкой стала встречаться с девочками, беспрерывно качающимися на качелях, и произошло это весьма забавно. Никак не говорила она, на что так разозлилась; щеки ее горели алым заревом, руки на боках, и, шагая из комнаты в комнату, Варя болезненно стонала, точно чем-то потрясенная. «Это личное!» — кричала она и вздрагивала, как только Эдуард пытался разузнать причину истерик. — «Ты не поймешь! Иди к Вере и жалуйся… знаю я…что ты там делаешь». Ее чувствительность изумляла и трогала одновременно. С искренним любопытством она выпытывала о его прошедшем, желая услышать все в интимных подробностях, и после таких рассказов делалась все серьезнее, невозмутимее. Гордо Варя поднимала подбородок, кивала и отворачивалась, с нахмуренным лицом смотря «Ералаш» в обеденное время. Долгих разговоров, как прежде, не возникало. Эдуард скучал и понял лишь тогда, что называют тоской — сладкое страдание о том, что более не повторится. Вечером двор кишел детьми, точно муравейник. Качели вновь были заняты; болтая ногами в кружевных гольфах, три подруги кивали друг другу и после смеялись. Он видел зависть в на лице сестры — да, ей хотелось таких же подруг, а они были настолько недоступны, что Варя сама созналась потом, что испытывает отвращение. Сидя на скамейке, Эдуард глядел по сторонам, изредка хватая сестру за руку; ладонь ее похолодела, костяшки порозовели. Не отказался бы он от одного наслаждения — делать все, что могло доставить ей хотя бы малейшее удовольствие. Болезненная раздражительность непременно усугубится, тогда уже помощь будет напрасна. Дневная жара уже спала; на их маленький район опустился сумрак, зажглись фонари. Свет в окнах соседних домов, то синий, то желтый, тоже вскоре появился — некоторые и вовсе задернули шторы. А жизнь во дворе только начиналась: по всюду бегали ребята с полевыми цветами, с машинками и куклами, у подъездов сидела молодежь, критично глядя на расшумевшуюся толпу. Совсем близко сеВарей и Эдуардом сидели на качелях те самые девочки — Настя, Ксюша и Софья. Все в нарядных, кружевных платьицах, с пышными косами, точно сестры, а не подруги — и характер, будто один разделенный на три души. Настя, пережевывая что-то за щекой, едва ли внятно сказала: — А ты посмотри да отбери у него эту дуру, он самым несчастливым человеком сделается! И нечего тебе за ним бегать, только песок в туфли загонишь. Цветы, цветы… да разве они проживут больше какого-то дня? Я ему книжку читала, а он и слушать не стал. — Ему… и книжки! — Софья покачала головой, махнула вперед ногами. — И зачем? Еще опозорилась бы. Он же тугодум, и ничего серьезнее «Колобка» не читал, какая литература! Ох, ты бы еще умнее была… — Потому что это стало бы единственным, о чем можно было поговорить, — Настя медленно раскачивалась, убирая одной рукой волосы с лица. — И то он не понял ничего. Софья правильно сделала, а ты хоть думай когда-нибудь, прежде чем такого забияку подпускать к себе, — она замолчала на мгновение, а когда Софья хотела что-то проговорить, воскликнула. — И они шумят! Нигде не спрятаться! Мы недооцениваем поступок Володи… он правильный! — Ну ты нашла время говорить о нем… — Ксюша обвела их ленивым взглядом и вновь принялась ковырять носком землю. — Что же он все был гордый? Все зол он на всех. Я вам правду говорю. Гордый и дурной павлин… — Почему павлин? — спросила Настя. — Да потому что… не на то внимание обращаешь! Я его, кстати, видела недавно. Но никому не сказала, только вам, девочки. А-то ему все взглядов не хватает… натравить Иванку на него? Сказать, что он побежал всем рассказывать? А что, Софа? Что так смотришь на меня? Это честно, а ты все боишься. — Это как-то жестоко… — задумчиво промямлила Софья. — Это же шутки у него такие, а ты серьезно хочешь обман донести. Да его же… убьют! — Ага, скорее так же пошутят, — выдавила из себя Настя писклявым голосом. — А мы посмотрим. И нечего выставлять из себя что-то. — Не нужно. Нельзя так поступать. Нам потом все эти беды бумерангом прилетят… Софья хотела отговорить их от затеи, настолько плохой и бессмысленной для нее — лучше понять и простить, и никакой глупой мести, считала она, но не высказала эту мысль. Лицо ее отражало почти наивное, незащищённое, и будто боящееся за каждый порыв сердца — тихая грусть, как у пленницы, поникла в глазах. Она слезла с качели, и на них тут же запрыгнула Ксюша, болтая ногами. Голоса их спали на тон ниже и так зашуршали, точно договаривались они о чем-то секретном и ужасном, да о таком, что и Иванка не смог бы придумать. А Софья стояла рядом и смотрела на них проницательно, и столько светлого и ясного выражали эти глаза, несравненное с праведной любовью, ведь такая спокойная сладость, вмешавшаяся в уныние — загляденье, как голубое небо после дождя. Позже она и вовсе ушла, а подруги, увлекшиеся местью, и не заметили ее отсутствия. Эдуард ощутил легкий толчок; Варя положила голову на его плечо, беспокойно задышала. Такая же тихая, недвижимая — в такие минуты она выглядела воодушевленной. — Они не правы, — заключила Варя, проводи взглядом Софью. — Они хотят только увидеть, как он страдает. Будь кто-то другой, то они поступили бы так же. Я никогда не была так обижена… — Прямо-таки не была? — спросил Эдуард, не двигаясь. — Мне кажется, еще как была. Просто не хочешь вспоминать. — Ну, глупости городишь! Я не обидчивая, тем более уж не способна на месть! — Да-да… Эдуард смирился с ее настойчивостью, и, решил смолчать, чтоб уж точно Варя не вспылила. Конечно, все ее слова — лишь повод показаться куда выше каких-то девочек, мудрее и осмотрительнее, но выходило все наоборот. «Они не смогут их уговорить. Иванка и остальные не послушают их… да и зачем? Эти мальчишки уже наверняка знают, что Володя ничего не может сделать. Так что лезть за ним нечего… только время на лишнее тратить». Вечер их кончился так же; Варя просидела на кухне, листая журналы, а Эдуард, ожидая мать, не сходил с окна, прикрываясь шторкой. Идея с местью, однозначно, не привела бы ни к чему хорошему, и, отхватив свое, Володя бы вновь начал проделки — и пошло бы все по бесконечному кругу…

***

Сон был целой пыткой. Возвращались былые кошмары, ощущения и дикий холод — все решилось бы одним спасением, но его не очутилось! Плюя на угрозу зависимости, Эдуард быстро включил свет, порыскал по ящикам — снотворное и вправду кончилось. Вещи с грохотом падали из рук; даже за соседней стеной давно стих весь шум, а недром всего хаоса являлся именно он. «Нет… нигде нет! И что делать? Бежать в аптеку? А работает ведь… ну, есть круглосуточные. Не уверен, что поблизости есть, да и заблужусь еще…» Лампа горела тускло, да так, что другая половина комнаты потонула в сумраке; из широкого окна, выходящего на балкон, струился теплый, нежный свет. В спокойные времена, когда тревога не доставала его, не прожигала дыру в сердце, Эдуард бы окунулся в этом плавном течении времени, какому не препятствуют никакие волны. Схватив телефон с тумбы, он включил его: повышенная яркость экрана резала глаза. Отвернувшись, Эдуард быстро заморгал и, привыкнув к тому, посмотрел вновь. Пропущенный звонок. Всего лишь один, от Дарины. Вспоминая о случившимся сегодня, он опустился на диван, потер виски: «Хорошо… она помнит, а как же забыть? Тем более столько пропущенных от меня. Но надо же так? Дарина, наверное, уже улетела, не попрощавшись… может, она и хотела как раз таки об этом и поговорить? В одиннадцать ночи… да, тогда она должна быть в аэропорте. Но почему все это так секретно?» Думая о звонке, Эдуард совсем не заметил висевшего сообщения: «Я улетаю. Прощай, Эдь». Прощай? Почему же короткое слово заставило сердце так дрожать?.. Дарина действительно ушла в закат, не встретившись и не обнявшись снова? Этому верилось с трудом, но такова правда — но почему? Это сообщение смутило его не хуже звонка. Время отправки тоже; вероятно, не получив от него ответ, Дарина все же сжалилась, зная, что волнение Эдуарда так может вдарить в голову, что он не послушает даже Диму, но он — он тоже причастен! Такая тоска разрывала изнутри, что никакое снотворное, никакой сон теперь абсолютно не тревожили. Пусть хоть явятся эти фигуры, придушат его, пусть! Грязно и мерзко было на душе; поступок, какие бы оправдания не лезли в голову, достойный лишь отбитых мерзавцев. Но они не такие? Какая же Дарина? Эдуард всегда прикрывал ее, выискивал предлог, чтобы простить, однако все это не ради ее блага, а ради его успокоения и знания того, что она так же невинна и честна, как была прежде — тщетными оказались старания, повергнувшие Эдуарда в мертвую пучину. Пальцы дрожали, мысли сбивались: ответного сообщения он написать не мог. В лоб прилил жар, в ушах зазвенел треклятый звук. «Когда это кончится?» — повторял он себе, падая на диван. «Я не хочу, но могу это принять… как мне общаться с ней по-прежнему?» Хотелось выяснить все, но расскажет ли Дарина? Не будет ли его сообщение пролистано, не прочитано? Какое сырое, больное время! Он оделся и перед выходом написал ей, уж не надеясь на ответ: «Разве достойны мы были этого «прощай»?». Дарина появилась в сети так скоро, точно поджидала его. Целых пять минут она писала, то останавливалась, видимо, стирая прошлый текст, и наконец отправила: «Я всего достойна. Мне нужно улетать. Я уже приземлилась. Спи спокойно, Эдь». «Но почему так внезапно?» Как бы сильна не была надежда, но Дарина все же вышла из чата. Нужно было пережить это заново, понять, на каком моменте их связь так подорвалась. Но вместо этого он вышел из квартиры. Ушла она из его глаз, не оглянулась и не поволокла за собой; как молния возникло это сообщение, и, именно эти строки дали понять, что все кончено: «Спи спокойно, Эдь». Эдуард стоял в подъезде, как убитый. Проверил кошелек, перечитал он все, впитывая в себя те фразы, как засохший цветок прохладную воду. Невыносимо было верить, особенно принять — разве не шутка это? Эдуард мог воспринимать это как угодно, даже преувеличивать, однако факта не изменить — что-то с ней случилось, оттого она и упорхнула от него. «Я не говорил ничего резкого, и выслушивал ее… может, после откровений той ночью Дарина сильно смутилась? А может, это обычная усталость? Все же сидеть в самолете, где вокруг столько людей слишком утомительно, что уж говорить. Просто хочется получить хотя бы намек… намек… она прочитала, не ответила. Ну и ладно. Напишу еще чуть позже. Нужно позвонить Диме, если тот не видит уже десятый сон». Лестничная клетка была без единого просвета. Тихо отойдя от двери, он наклонился к перилам; полную тишину прерывал лишь вой собак. Шаги было не скрыть, но кто будет обращать внимание? Тем более Эдуард и сам себе не верил и стремительно побежал по лестнице, преодолевая четвертый этаж. Только вот в ту ночь, там совсем не было так же безмолвно…. Звон бокалов, музыка и ни единого голоса. Значит, Лукьянов не один. С кем же? Конечно, он не посвящал Эдуарда в истории своих знакомств, оттого ему стало жутко: «Получается, после вчерашнего дня он вовсю веселится. Интересно, у Лукьянова настолько бескостный язык, что он может все выболтать? Да и… что мне с этого? Пусть пьет, главное, чтобы ко мне ни шагу…» С этой же мыслью он умчался вниз. На этажах в углах валялись набитые мусорные мешки, окна с разбитыми чашками, потушенные сигареты. У одного такого окна ему пришлось остановиться. Едва ли не оперевшись ладонями о грязный, уже ничуть не белый подоконник, Эдуард пригляделся к дороге за окном. Все-таки ночь куда лучше и живописнее дня! Хотя бы потому, что на тропинках никого нет, никакой полиции и скорой помощи — от вида этих машин он приходил в ступор. Здание напротив прятало луну; почти все окна затаились в беспечном мраке. Свет фонарей моргал, некоторые и вовсе потухли. Серые толстые трубы вырисовывались с стороне, покуда намечался конец двора, а там уж поджидает такая же размеренная, никудышная жизнь затворщиков. И представлять не хотелось, что все это голое уродство уже вот-вот покроется снегом, все сотрясет метель и мечты о прохладных деньках пропадут, словно вовсе не появлялись. Все пойдет по кругу неспешно, и спустя какие-то месяца людей встретит солнце, ясное и улыбающееся, забрызгает всех теплотой душевной и настроит на прежний лад. Мечты умерли. Ведь сколько не обманывал он себя, от правды далеко не убегал. Что-то трогательное Эдуард видел в этом несовершенстве, какое после сна упестрится цветами — то были несчастные семьи, настоящие заложники. Вопреки нелюдимости, он смотрел на них с сожалением, с сострадательной любовью, что приходилось невольно спрашивать себя: «А ведь они тоже глядели так и проклинали такое житие? Немногим удалось сбежать… Хочется быть совсем не в этой среде. Она заставляет лишь лениться и созерцать. Как гаснут звезды, или улетают птицы, как крепким сном засыпают люди…» Он позвонил Диме, тот взял трубку после второго звонка. Медленно продолжая спускаться, Эдуард озирался по сторонам и периодически светил экраном на ступени. — Да? — тихо пробубнил Дима. Послышался резкий шорох. — Тебе удобно говорить сейчас? — Понял… На минуту наступило молчание. Он куда-то пошел, щёлкнул выключатель. Задумавшись, Эдуард открыл входную дверь; ветер проник под штанины, щекоча голени. Спустя какое-то время Дима вновь заговорил; — Что, Эдь? — Что случилось сегодня? — без промедлений спросил он. — Пришлось отлучиться. Извини. Дело мелкое, но важное. Да и Даринку сопроводил, думал, тебя уже смысла не было тревожить… — Не было смысла? — Эдуард обомлел от его высказывания и, выйдя на дорогу, громко продолжил, ничуть не волнуясь. — Ты хоть головой думал? Был смысл! Еще какой! Я бы примчался сам, не надо было бы кататься… Не ожидал от тебя такого, Дим. Не думал, что ты можешь так подло поступить. И ее отговорил наверное. Придумал что-нибудь, лишь бы меня не видеть, да? — Какой? И чего? — голос его был еще дремлющим, будто не выспавшимся. Похоже, Эдуард разбудил его. — Да, это… — продолжал Дима, — с тобой часто какая-то фигня происходит. Тем более ты, вроде как, болеешь. Знаю, что неправильно поступил, но и ты меня пойми… псевдоожидальщик. — И как тебя понять? Как вас вообще можно понять? И думай теперь, что случилось на самом деле… спасибо. Ты выпил? Много пили? Уняли душу? И с какого перепугу ты надумал, что я больной? Сама мысль о выпивке без него появилась из ниоткуда и чрезвычайно неожиданно. Только после, раздумывая о сказанном, Эдуард допустил еще одну теорию, которую, по всей вероятности, они и не подтвердят. Звучал Дима как пьяный. «Понимал важность звонка, знаете ли…» — усмехнулся Эдуард. — «Значит и вправду не в разнос пошел». — Да, это… ну, Дарина говорила. Ты пропиваешь что-то? Это надо, брат, надо… ладно, давай потом? У меня дети спят. — Нет, сейчас. Неужели ты откажешь и оставишь меня одного? Совесть включай, хоть иногда. Завтра мы не поговорим об этом. — Почему же? Да и ничего мы не пили, так, я вообще не понимаю, что ты хочешь. Бредни какие-то несешь… плохо вышло, ну, прости. Что еще сделать? Ты задержался сильно, так вот, мы и это… — И о чем вы говорили? — поднимаясь по расшатанной лестнице, Эдуард переходил через трубы. — Меня обсуждали? Мою болезнь? Почему не дождались? Нет, я не могу… я ходил в ближайший продуктовый. Тем более, она мне свои деньги дала. Почему вы уехали? — Дела есть дела. Я уже говорил, и повторяюсь в последний раз, Эдь, — Дима заговорил внушительнее. — Что за дела такие, что мне их сказать не можете? Людей убиваете, наркоту продаете? Секреты, видите ли, дела! И после всего того, что я вам говорил, вы какую-то мелочь скрывать будете? — Все, Эдь, закругляйся. Мне надо идти. Дима замолчал, а Эдуарду сказать было нечего. Едва ли не поскользнувшись на последней ступени, он удержался за перила, чувствуя, как грязь вместе с холодом растекается по ладони. Противное ощущение, от какого хочется отмыться, а в карманах никакой салфетки не нашлось. Благо на горизонте уже горела вывеска аптеки; на парковке пусто, на тротуаре тоже. Чуть подальше стоял грузовик, светя фарами, и поблизости он разглядел черный автомобиль, припаркованный со стороны запасного выхода. В ночи спальные районы и вправду дремлют. Дорога чиста, завалена пожелтевшей листвой, почти все магазины закрыты, кроме круглосуточной аптеки — она-то и чертовски нужна была ему. Порыв ветра уносил вперед, на противоположную сторону. Из-за стекла горел свет; препараты на полках, касса и развешенные рекламы. Потянув на себя тяжелую дверь, Эдуард быстро проскочил внутрь. «И сколько они отмалчиваться собираются? Думают, наверное, что я забуду и прощу. Да как бы… нет, я не прощу, мне нужно узнать. Может, они что-то против меня заделали? В это верить я тоже не могу, да и не хочу. Что же тогда? Дело, дело… и вправду. Без никакого предупреждения, выслали меня за какой-то водой, а потом и смылись. Мне бы еще с Дариной поговорить, пока та совсем не отвернулась от меня». Размышляя о звонке, о том, как звучал Дима и как сильно он напился, Эдуард невольно запутался до того, что не заметил, как клиент впереди него отошел. Фармацевт, совсем юная девушка, глядела на него непонимающе, и, видя, как Эдуард будто очнулся, спросила: — Здравствуйте. Что вам нужно? Впрочем, справился он быстро. Никаких рецептов у него давно не было, так что приходится ему свыкнуться с простым снотворным. Расплатившись, Эдуард хотел было выйти, но взгляд его зацепился за мужчину, стоявшего в проходе. Яркие лампы совсем не касались его лица; красная кепка закрывала глаза, а поверх нее — капюшон. — Можно пройти? Совершенно неважно, что это был за человек; перед ним была одна цель — поскорее вернуться домой и лечь спать. Мужчина был чуть выше, широк в плечах, и, едва ли отступив в сторону, пропустил его. Протиснувшись между ним и стеной, Эдуард вышел и, не оглядываясь, метнулся к дороге. Только вот не без следа. — Подожди! — крикнул незнакомец. Он был совершенно рассеян, даже пуст: мысли сбивались, превращались в круговорот. Этот выклик Эдуард поначалу воспринял как то, что не относится к нему, ведь не один же он на улице? Сжимая в кармане бутыль, он пошел вдоль дороги, ускоряя шаг. Камни терлись, мешали под ногами, листва шуршала, а фонари продолжали светить — нигде не скрыться. Ярких кругов не избежать, как и поднимающийся шум позади. Останавливаться — сущая глупость, приходилось только бежать. Эдуард не знает, сколько прошло времени; он посмотрел по сторонам и видя, что вдалеке движется фура, быстро перебежал, надеясь, что машина прибавит скорости. «Успеть бы… да он, нет, за мной… говорили же, ночью не гулять…» — думал он, обходя трубы. — Стоит, как смерть. Только косы не хватает. Да и капюшон бы побольше». Опасность застряла позади, однако неожиданный рывок — и жертва окажется в пасти. Пальцы до того замерзли, что еле как удержали ключ. Дальше — тепло и чувство некой защищенности. Лишь думая об этом после, перебирая каждый шаг, он понял, что и не совсем-то это был и незнакомец — понимание всего так замылилось, что, Эдуард пропустил мимо знакомый голос, все внимание ушло только на выкрик. Разбираться по дороге назад — завести себя в ловушку, даже с пониманием происходящего. Пятый этаж дался тяжело. Одевшись наскоро, он и не думал, что за столь короткое время сможет окоченеть. Главное, что в руках было лекарство, с остальным справится быстро, как думал Эдуард. «Зараза-то этакая. Теперь, как я ему морду набил, будет таскаться за мной? Если и случайность это, то зачем на меня кричать? Не в обиде он разве? Все еще хочет меня придушить, но зачем? Я что, им всем какое-то зло сделал? Где ответы?» Слишком много таинственных проблем навалилось за день. Все знают, но он, как центр всего случившегося, находится точно вне истории, и, как наблюдающий ждет развязки. В постели думалось всякое: и о предательстве, и о распускании слухов, и о том, что случилось бы, будь он не так уж напуган. Встречаться и тем более уж говорить с Лукьяновым считалось оскорблением, и они вместе могли бы отхватить еще несколько порезов и синяков. Былого товарищества нет, и было ли оно когда-нибудь? «А не обезумел ли он случаем? Возможно, ему как кролику вкололи какой-то яд, и теперь он так желает что-то сделать со мной? Почему именно я? Хочется быть потусторонним и вообще не знать об этом, только и всего…» Впрочем, снотворное подействовало, пусть и не сразу. Пришлось задернуть шторы и включить свет в зале — так уж точно разглядит, что это за чудовище! «Мы всегда были и будем друзьями. Легкомыслие приведет тебя туда, откуда ты вылез». Эта фраза представилась ложью, на какую Ибрагим и не был способен — так бы подумал прежний Эдуард, не знавший о его явной недосказанности. И вообразить страшно ему, что его с Дариной ждут дни, в какие пренебрегут они своим счастьем, сколько месяцев не будут разговаривать, вспоминая о том недоразумении — и она не сознается, чтобы сохранить то, что уже трескается и угрожает обломиться.

***

Наутро он, успокоившись, поразмыслил обо всех довольно странных вещах. Несомненно, решение не в его руках, да и как же судить дело, довольствуясь лишь своими выдумками? Ответа от Дарины не последовало, от Димы тоже ни одного звонка. Обычно он уже в раннее время посылает сообщения с пожеланиями о хорошем дне, сейчас же алкоголь воспретил этому. Отвлекаться от нынешних ситуаций удавалось редко, работа пусть и освобождала от дум, но все же перерывы делать не хотелось. Принимая заказ, Эдуард уже окончательно пригвоздил себя к стул и, сутулясь, думал только о конструкции. Никакой весточки, никакого звонка — ожидать их было глупостью, гораздо важнее было поскорее накопить вдоволь денег, чтоб переехать, куда судьба укажет. До разрешения конфликта с Дариной в Сочи ехать не хотелось, да и кошелек не позволял. «Как знать, там все намного дороже. Еще потону в долгах, и мать… ей тоже бы помочь. Один я у нее, и тут уезжаю… но она поправилась, так что нечего беспокоиться. Нужно сконцентрироваться на работе. Хотя бы сейчас». День разлуки не состоялся. Расставание произошло тогда, когда он и не мог его ожидать — так резко и подло. Обида жалила сердце, не позволяла унижаться и написать хотя бы простое «привет». Но так было всегда, почему же не осмелится и сейчас? Эдуард думал, что рассудок ее прояснится, и это наболевшее сердце раскроет тайну, однако лишь плохие фантазии порой воплощаются в действительность. Отвлекшись от работы, он взглянул в чат; сообщение его висело без ответа. «Но почему так внезапно?» — прочитал Эдуард и тяжело вздохнул. «Привет. Как ты?» Не слишком ли навязчиво? Но ведь это обычное осведомление, или, диктуя иначе — забота. Только в его случае это означало вывести ее на серьезный разговор. Дожидаться Дарину Эдуард не стал. Придвинулся к креслу и, услышав звук уведомления, подскочил и, преждевременно не заглядывая, увидел: «Все в порядке». «Ничего плохого не случилось после посадки?» «Я же говорю, все в порядке». «Мы можем поговорить сейчас?» «По звонку?» — моментально ответила она. «Да. Я сейчас позвоню тебе. Пожалуйста, возьми трубку». Наконец-то удалось уловить связь с ней — вера в то, что ничего больше не сложится чуть ли не вытрясла его из себя. Пытаясь успокоить волнение глубокими вздохами, Эдуард серьезно смотрел на ее контакт, и недоумевал: «И впрямь сейчас все решится? Да ну. Может, она выльет мне воду в уши, как и Дима, и дело с концом». Зная этого человека, он не мог утверждать, но и Дима, по его соображению, должен был ответить совершенно иначе. Оставалось надеяться, что их побег от Эдуарда не обернется ссорой. Набрав ее номер, ему пришлось подождать, но утекшее время того стоило — вторая попытка оказалась удачной. — Дарин? — робко спросил он, слыша лишь молчание. — Ты здесь? — Здесь, — коротко сказала она. После ночи необычно было слышать ее голос, вздохи. Эдуард сразу понял, что и за собой она держит терзающую совесть. — Я не побеспокоил? Ты, кажется, устала. Но и откладывать звонок я не могу. Прости… — Все нормально. Не кипятись ты так. И, по поводу звонка, — на этом слове связь прервалась. Голос ее разделился на обрывки, — … не… хочешь… — Что-что? Подожди, у плиты связь плохая. Подожди… — в один миг он оказался в зале, — слышно, Дарин? — Да. Теперь все отлично. Ты-то, говорю, можешь, но не хочешь. Приврал же вот, Эдька, как всегда. — Я не врал. Я и вправду не могу, потому что знаю, что случится. Мне важно, чтобы мы выслушали друг друга, смекаешь? Вот, я, как бы… — Эдуард стыдливо замолк; заикание явилось не вовремя. Выдохнув, он продолжил. — В общем… мне поговорить с тобой серьезно надо. От Димы ничего не добился толком, он выпивший вчера был, а ты… не болеешь? — В смысле не болею? Нет, со мной все хорошо. А ты чего это с Димкой разговаривал? — Хотел узнать, что за дела у вас такие, ради которых, вы бросили меня. Все-таки нужно знать, на что меня променяли. Разве я не прав? — Ох, Эдь! Та же шарманка! Не начинай давай, а то и так голова болит. Единичный случай это. Ну случилось и случилось, что теперь, конец света? Ни к чему хорошему это не доведет. Нос не вешай, все отлично. Я уже в Сочи. — Да я, знаешь ли, и сам догадался. Удивительно, да? — раздраженно сказал Эдуард, встречая в ее словах тот же ход, что и у Димы. — И почему вы избегаете говорить об этом? Я не достаточно близок, чтобы посвящать меня? — Близок, близок. Это уже в прошлом решено, зачем сейчас вспоминать? — Почему ты не сказала мне, что улетаешь? Я бы прибыл и мы бы попрощались, как надо. Думал, что с вами случилось что-то… кто вас знает. А тут, оказывается, дело! Ну ничего себе! Ты сама себе хоть веришь и соображаешь, какой бред вы несете? Пока что нет, потому что напились вчера. Дима еле разговаривал со мной, еле два слова связывал, и, не побоюсь спросить, это и было ваше дело? Не хотели еще одного собутыльника, потратитесь слишком, да? Вот проблема, глобальнее всех мировых! А ведь это верно отчасти, как не отрицай. — Эдь, все хорошо вообще? —прошептала она в трубку с насмешкой. — Да, пили… немного. Ты все равно не пьешь. Мне и с Димой нужно было попрощаться, с тобой же я так сидела… а про перелет. Обстоятельства такие были. Только не говори, что я опять вру. Уж слишком я завралась в последнее время, ох… куда бы деться, — Дарина наигранно вздохнула. — Пусть Димка отоспится. И не надо ему названивать. Не знаю, что ты там надумал себе, но мы только пили. Все, Эдь, кончай уже с этим. — Бутылка с водой — предлог, чтобы я ушел? — спокойно спрашивал Эдуард, слыша, как на заднем плане что-то загремело, включился кран. — Я бы прекрасно понял, есть бы сказали вы мне это напрямую. Правда, вроде взрослые люди… не знаю, как школьники, боящиеся взяться за руку. — Хорошее сравнение, — ядовито ответила Дарвина. — Похоже знаю, что ты там придумал себе. — И что же? — То, что у нас какие-то интимные связи. Ну нет! Не хочется мне быть пока мачехой двух взрослых детей. И Сочи не покидаю… так что… — Дима неподходящая кандидатура, — продолжил он, понимая, что дальнейший разговор об их исчезновении никуда не приведёт. — Не туда метишься. Ты пока слишком молода, и тебе тоже какой-то такой нужен. Но я не смыслю в этом, я не сваха. Все же нужно было хотя бы ответить мне, или предупредить, в конце-концов. А такое кидалово… — Ну, Эдь, придумал ты, сказочник. А то уж подумал, что все, поездка откладывается! Знаю я тебя. Иногда так обижаешься, хоть в подпол лезь. Я, когда уже выпила, в постель не ложусь. Да и дело тебе какое? Ни в чью и ни в свою, — добавила Дарвина. — Я до победного, ага, тебе-то не знать. — И что ты наговорила Диме обо мне? О какой такой болезни? Сам ее не знаю, видишь ли. Скажете, доктор? — Он все знает, что выдумываешь вот это опять? Тут Димка, получается, ходит к тебе, как собачка на поводке, и ему ли не знать? А я просто упомянула. Ты ее чуть ли не каждый божий день на себе испытываешь, вот как! Когда от бессонницы лечиться будешь? Это не шутки уже. Доведешь себя до белого каления, поди уже довел. — Я лечусь, лечусь, — подхватил Эдуард тихим голосом. — У меня и так проблемы. Оставлю это на потом. И не отговаривай, пожалуйста. Я отдаю себе отчет в том, что делаю. Об заклад готов биться, что исправлюсь. Хочу вот съездить к сестре двоюродной на этой неделе, надеюсь, что ничего не помешает. — Ты уже работаешь? — Да, приходится… — Значит, дело закрыто. Вот поработаешь, потрудиться и, того и гляди, все в норму придет. Не просто так же тебе говорю. А то совсем обмяк, ничего не делаешь. Может, и делаешь, но по работе ленишься. В здоровом теле здоровый дух! — С какого года у тебя пылится беговая дорожка? — смеясь, спросил Эдуард. — Или совсем вывезли? — А я не жалуюсь на трудоспособность. У меня здесь работы поле непаханное, так что не на ту напал. А дорожку я по ошибке взяла. Думала, что все, буду заниматься, а тут нетушки. Бегаю как ужаленная и без нее. Тебе тоже советую, иначе ноги болеть будут. Собираюсь на днях вывезти, делать нечего. Или продать, чтоб деньги назад вернуть. Она-то рабочая, все хорошо, только протереть надо, с этим ты не прогадал! Эдуард медленно стал забывать о намерении, которое держал в голове все это время — он получил ответ. На дальнейшие подробности рассчитывать не стоило, ведь он понимал, что встреча личная, и навряд ли, при всем его желании, возможно что-то разузнать. Ожидание уставшего, изможденного голоса Дарины после перелета развеялось; разговор их стал до того бытовым и ненавязчивым, что и она успокоилась, и ему полегчало. В обед поступил еще один звонок. Догадываться о человеке не пришлось: Эдуард и так знал, что Володя не оставит его просто так, тем более уж без дела. Свести его появление на обыденный, приятельский разговор — сущая глупость, в которую и поверить сложно, и Эдуард не поддавался исключениям. Намеренно он не обращал внимание и все раздумывал: «Если они в сговоре, то это все объясняет. Володя и Лукьянов знакомы с Иванычем, и кому известно, что у них там заготовлено. Но мне внимание это не нужно. Совсем нет. Может, Володя стал каким-то мошенником? Остался пушечным мясом? И попробуй догадайся под чем… ладно, в этот раз черт все расскажет». Ему хотелось узнать о его связях с Лукьяновым, и если уж не сознается, догадаться самому, а там уж — новая свобода. Сплошные звонки преследовали его, и, кажется, если он не исчезнет, то они продолжатся до далекого будущего. — Да? Я занят, — строго ответил Эдуард, приложив телефон к уху. — Ну конечно… звоню будто в регистратуру в поликлинике. Что ты сегодня? Загружен так? Он так и представил, как Володя, покуривая, говорит это с улыбкой, при всей любезности, тонкой; зубы выставлялись ровно, а взгляд был слишком испытующ и пристален. Прижав телефон плечом, Эдуард сморщился от этого воображения, помешивая закипающие макароны в кастрюле. — Короче, тут дело есть неплохое. Выходи, я встречу. Бабло нарубим.