Вниз по лестничной клетке

— Короче, тут дело есть неплохое. Выходи, я встречу. Бабло нарубим. — Какое-такое дело, ты слышишь меня? — Эдуард заговорил громче и, взяв в руки кастрюлю, пошел к раковине. — Я сейчас не в состоянии и занят. Объясни сейчас, и какое дело? Не отмалчивайся, прошу. — Да тут особо не спеши ты, я не скоро. Просто говорю, чтобы ты был готов, и все. Не кипятись, все пучком. Дело… да в общем потом расскажу. У меня лимит на звонки. — Я не пойду никуда. Тем более, не знаю, что ты придумал. И… вообще, не знаю тебя практически. Давай ты сам нелегалить будешь, меня моя работа устраивает еще как. Не понимаю, к чему ты клонишь и почему так с ходу. Будто лотерею сорвал. — Это не совсем деньги, но тоже вещь ценная. Золото. Я тебе из чистого уважения и хотения серьги отдам, а ты вот так вот отказываешься. Впрочем, никуда не денется. Они останутся у меня, а ты пока раздумай все. До скорого. Володя говорил так быстро, что Эдуард едва ли улавливал ход его мыслей — все слова сбиты, прерваны каким-то шумом и писком, точно он позвонил тогда, когда обворовал какой-нибудь ювелирный магазин. Предлагаемое золото — уловка странная, и уверенность, что Володя вновь вернулся к темным вещам затмила все убеждения, что совесть его очистилась. «Не дурак же я, чтобы соглашаться. Может, это ловушка, так еще и золото, предполагаю, ненастоящее. И откуда ему брать? Родственники? Вряд ли кто-то будет так ювелиркой разбрасываться. Подозрительный этот Владимир. Если оно украденное, то он хотел меня подставить? Перевести на меня свои грешки? Ну конечно! А зачем я ему понадобился с ходу? Чтобы грязь было обо что вытирать. Так и есть. Были же такие случаи, и их не мало, этих мошенников. Володя, видимо, сейчас этим и промышляет. Только с умом это нужно было делать, а не так… или думал, что я идиот? Раз уж когда-то согласился на перепродажу, то и сейчас возьму, » — Эдуард хмыкнул, обтер лицо полотенцем. — «И никак теперь не поверит, что люди меняются». Весь обед он не спускал глаз с окна, и до того задумался, что и позабыл о делах насущных. Заказ задержек не терпит и не проломится под внешними обстоятельствами — это он прекрасно понимал и наматывал на ус привычку вовремя отключаться от фантастических метаний. Однако к вечеру вопрос этот все не утихал. Сообщения разрывались в навязчивом звуке, какой после Эдуард выключил, но вскоре послышалась вибрация — нервы натягивались, особенно страшила мысль, что Володя ворвется к нему с намерениями в высшей степени не благими. Пять непрочитанных уведомлений: заперев дверь на балкон, Эдуард прежде думал, что игнорирование — лучший способ избежать недоброжелателей; но прогадал. «В любом случае золото тебе дам. А как получишь, подумаешь, отчего отказывался». «Добра тебе от жалости желаю, и встречи хочу». «И насчет него не волнуйся. Оно никому не нужно. Сдашь в ломбард, и деньги тебе будут». «Так и тебе лучше будет. Можем еще на базу сгонять, пойло так не мерзкое. Нормальное, коньяк». «Я бы отправился сам, но одному скучно. И компашка у нас дружная, все вот эти на любой вкус. С любой полосы. Тебе-то скучно, должно быть, а мы тут в баре, поезжай». «База — это бар?» — коротко ответил Эдуард, листая заново ленту его бессвязного бреда. — «Ты выпивший?» Володя дожидался его; он вошел в сеть, и напечатал за несколько секунд: «Типа того. Мы так говорим. Да и ты это место знаешь, в центре. Выезжай, я встречу». «Сколько людей? И кто они?» Прежде всего, ему было необходимо знать, с кем водится этот человек и куда так сильно его заманивает. Сообщение Володя писал долго, как предполагал Эдуард — отвлекался на шум, все же в людном местечке. Его нетрезвому состоянию нашлось опровержение; уж слишком грамотно, пусть и отрывками он писал для пьяного. Несомненно, тот желанный коньяк взбудораживал и мешал ряд мыслей, но ведь не странно ли дело было — сидя среди своего круга, он все пялит в экран телефона и набирает текст? Или тем дружелюбным людям, в чистых побуждениях, понадобился еще один собутыльник? В воображении, в каком выстроился образ собранного, надменного мужчины такая развязность не допускалась; наверняка Володя попросту использует их отсутствовие скованности и выискивает болевые точки ради негласной выгоды. «А этот мужик не простой, можно сказать, с неким сюрпризом. Но все же идти не надо, и соглашаться. Я и с Димой не иду никуда в такое время, а тут компания каких-то фриков накаченных, скорее всего. Зачем ему общаться с обычными людьми?» Дожидаться пришлось недолго. «Тут всякие. Я же писал тебе. В основном тут нефоры и педики тусуются, больно их много. Даже закадычились с одним. Но он в порядке, пусть и рыжий грубиян. Давние знакомые, тут уж что… хотел сестру пригласить, она не захотела, прямо все боятся. Что я вас, в конце-концов, сдам? Я не из того десятка. Ты и своих зови, если один боишься. Кто там у тебя, не знаю, но эти люди должны быть пьющими». «Я не могу. У меня гости, смекаешь? Извини, но я не часто пью и отказываюсь от алкоголя вовсе». «Да ничего. Тут и коктейли есть, » — Эдуард вздохнул; не хотелось ему лишаться временного спокойствия. — «И все. И бабы красавицы. Ты мужик холостой, тебе ничего не будет». «А ты не холост?» «Сейчас это не имеет значения, » — ответил он спустя десять минут. По собственной воле Эдуард не стал начинать разговор заново. Нежась под одеялом, он выключил телефон и, положив ладонь под затылок, смотрел в экран; серые глюки мелькали, прерывая все краски. Разорванный сигнал, заедавшие пластинки, снотворное, от какого он так отстранялся — все это вернулось, и пойдет по новому, безутешному кругу. Эдуард старался бежать от того, что и так нагонит и загрызет, совершенно не оставляя то, чего он набрался, будучи на свободе. За тот день Дима не звонил, не писал ему; видимо, все еще пролеживался без дела, но никак не стыдился — натура его не поддавалась внутренним угрызениям. Чему Эдуард иногда завидовал, потому только, что не потому ему, как это — не смущаться каждого неверного шага? Принцип недумающих людей привлекал, заставлял грезить и недовольно вздрагивать. Когда же наступит рассвет и все исчезнет? Паразиты, разъедающие и уничтожающие все живое, какие внушают смешанные чувства — в них разобраться сложно, если уж не невозможно. Свет заморгал; три лампы в люстре на мгновение выключились, точно кто-то играл с выключателем. От такого воображения хотелось избавиться, особенно в ночи; «может, и вправду сходить куда-нибудь? Нет, не к ним. Так, на прогулку… некоторые же люди гуляют ночью в парках, на набережных. Почему бы и мне не попробовать? Главное, обходить всех подозрительных, и не очень… вообще всех! Не нужен никто!» С этим побуждением, стоит сказать, сильным и настойчивым, Эдуард скинул одеяло, расчесался. Волнение, как слабые волны, то утихало, то угрожало обратиться в цунами. Вмиг стало как-то задорно от такой мысли. Отражение глядело мутным, непробиваемым взглядом, как и прежде, то же похудевшее лицо, та же робость в движениях, следы мертвецкой тоски дремлют на веках… а как жаль, что завяла красота, жаль, что Дарина в разочаровании, все так обманчиво и напрасно блеснуло перед ним — печаль способна изменить даже мельчайшие крупинки. Ночь обежала быть безветреной и спокойной — Эдуард обещаниям не верил и, завязав волосы в вьющийся хвост на затылке, надел вязаную кофту. Тем временем пришло еще одно уведомление, от Володи. «Все же жаль. Испустил бы дух, как и я. Здесь не имеет значение, холост ты или нет. Веселись, чувак, отдыхай и не думай. Тут все можно». «Тут все можно, » — с мерзостью проговорил он это про себя. — «Тут не меня надо жалеть, а его спутницу. Изменник, на какого бросаются те, кто денег хочет. Хотя, кто его знает — может, с теми педиками и развлекается. На все он способен… аморальное». Володя заманивает его не напрасно, он это понимал. Давление на его проблему о трате времени, рассвета молодости, самостоятельности тревожило, и не до конца забыто. И куда он схоронит свое лучшее время? Точно не на бесконечные пьянки и веселье в барах — нет, Эдуард не любитель такого. Оправданы ли надежды на будущее? Еще не время, говорил он себе. Еще не сведены все концы, вот, как наступит хорошая, безмолвная пора, тогда и нужно отдышаться. Но когда она наступит? В гробу? Такие запросы вели только к смерти. Как-то раз Дима уже шутил об этом и верно подметил: — Ну, как знать, брат. Ты идеально описал тление в гробу! Выйдя из квартиры, он шагнул по ступеням — тихо, будто крался. Вспоминая о Диме и о его замечании, Эдуард нащупал складной нож в кармане, убедившись, что он на месте. Легкий озноб встретил его на улице; тело муражило, в легких застрял непосильный вздох. В этот раз он повернул напротив труб, ведь там — круглосуточная аптека и незнакомец, подозреваемый Лукьяновым, вернется туда, зная о его слабостях. Пол одиннадцатого показывало на наручных часах; кожа непривычно сдавливала запястье, а циферблат показался тяжелым — он упрямо тянул вниз, к складному ножу. Двор, какой раньше представлялся единственным неприступным убежищем, стал клеткой, или того хуже — заточением. Здесь все еще в поздний час доносились возгласы из приоткрытых дверей подъездов, на скамьях, зажав сигарету между пальцами, сидели люди, а света, что, кажется, из иных окнах не выключался, не было. «Кажется, выключили. Интересно, в моей квартире тоже?» — он обернулся, взглянул в маленькое окно на лестничном пролёте. — «Не горит. Значит, и у меня… тем лучше, что я вышел и успел собраться. Тогда кто знает, что случилось бы». Фонари погасли, мотыльки разлетелись. Вопреки холоду, Эдуард шел вперед и надеялся, что на двух улицах продолжается жизнь, и в окнах не ходят тени с огнем — картина пугающая, особенно если не ничего не знать и не догадываться. В такие времена хотелось ему оказаться на теплой постели, и увидеть подле себя приветливое, ласковое лицо молодой матери, встречавшей его пробуждение; хотя бы во снах такая фантазия была допустим, и невозможна в исполнении, как бы часто не задумываться об этой неге. И никогда прежде не видеть строгого, насупившегося мужчину, что порой врывался в кошмары Эдуарда и Вари.

***

Часто он, как и Варя, представлял себе человека, что когда-то звался отцом. Мать не распространялась и ничего, кроме оскорблений, не предъявляла — порой на Эдуарда накатывал стыд за того мужчину, что причинил вред всей семье и до конца заявлялся, с чем — детям неизвестно. Когда его не появлялось, они были вместе, они были свободны! В отчаянии слыша, как чуть ли не умоляя отца уйти, она ругается, Эдуард желал осудить его строго и неумолимо, как бескорыстный судья; однако тому быть не дано. Скованность и страх держали обоими лапами, не позволяли защитить ее, прогнать отца и угрожать — детская несбывшаяся мечта! Один раз Варе удалось его разглядеть; в коридоре, спрятавшись за развешенной одеждой, она притаилась и, схватившись порозовевшими пальцами за угол, смотрела из щели как шпион. Разговор их продлился недолго. Эдуард все волновался, не мог устоять на месте, глядя, как Варя тянется на носки, поднимает подбородок, и… едва ли не падает на вешалку! В последнюю секунду она ухватилась за цветочный угол, удержалась на ногах. Прибежав, Варя выдохнул и, рухнув лицом в подушку, нервно затараторила: — Я смогла! Успела… они почти, почти… он ушел, Эдь. — Как ушел? Уже? Эдуард вмиг подскочил к ней и сжал в объятьях подушку. Она медленно поднялась, притворила дверь; раздался щелчок. — Так что? — все торопил ее он, ерзая на кровати. — Что-что? Неприятный он, этот дядька, — выплюнула Варя противный привкус увиденного. — Такой, знаешь, ну… — прислонившись к его уху, она прошептала, — страшный! Как чудище! Я похожего по телевизору видела… вот, в «Простоквашино» есть отец дяди Федора, как его… Дмитрий! Вот, он такой же, только еще худее и чернее. — Чернее? Худее? — с недоверчивостью спросил Эдуард, облокотившись назад. — Как это? Не кричи так, мама услышит… — Так вот в чем и дело, — она едва ли не навалилась на него, придерживаясь ладонями за одеяло. — Чернее, потому что у него борода и волосы на голове, а выглядит как… как черт! Вот почему его мама боится, я сама чуть ли не упала. И голос такой строгий, и сам он не дружелюбный. В общем, не надо… он скоро уйдет. — Что не надо? Эдуард старался слушать ее, но с каждым шумным вздохом, с каждым словом, она едва ли не касалась лбом кончика его носа, глядя на сухие губы — чувства, самые разные, в беспорядке затмили всю картину, лишили здравого рассуждения. День изо дня он видел ее, слышал ее голос, но никогда прежде не приближалась она так сильно, что, кажется, воздуха на двоих не хватало. Ресницы подрагивали, высокий хвост бился в копну, а щеки — сущее загляденье, какое он увидел и смутился еще больше! Порозовевшие, полные, с едва ли видными веснушками — Варя была горда, горда до упрямости этой особенностью и, когда находился случай, тыкала себе пальцем в щеку при знакомстве. Уж очень она желала быть девочкой, подобной сказочной принцессе, но совсем не феей — их Варя никогда не покупала; хрупкие крылья пугали, а платье — что уж от платья! — лишь пластмассовый не снимающийся кусок, пародирующий зеленый лист. Любо было глядеть на нее из-за угла в минуту смущения; никакого раскаяния, извинения, напротив, обиженно нахмуренные брови, настороженные глазки. Пусть и ни один мальчик не подносил ей цветы, чего, впрочем, он совсем не понимал, но тайный обожателем Варя все же завелась; да таким, какого и совсем не представляла в такой роли. Он упрямо сторонился ее, старался смотреть вниз, при всем виде, какой выдавал тот хаос, что творился внутри. Все уже позабыто — никакой отец, никакая мать сейчас не имели значения; только Варя, что бормотала что-то очень тихо, что если бы не дрожь в губах, Эдуард и не понял бы, что она рассказывает ему, именно ему. — Ты меня слушаешь, нет? Говорю, что не надо говорить о нем. Хорошо, что нас никто не слышит. — Ты так уверена? — Я так думаю. Ты ничего ей не расскажешь? — Кому? Маме? — прошептал Эдуард, глядя на дверь. — Ну, конечно! Она не хочет, чтобы он видел нас. Мама говорила, что этот урод хочет забрать нас… — Как… забрать? Насовсем? — непонятливо спрашивал он, наконец, очутившись на другой стороне кровати. — Он что, с дубу рухнул? Мама не отдаст нас какому-то мужику. — Она говорила, что он думал, что якобы мы слишком бедно живем. И мама не содержит нас. Но это неправда, ведь неправда же! — повысила она тон и тут же стихла. — Это ничего… ничего. — Угу, не содержит, — саркастично ответил Эдуард, хватаясь за пульт. — Ты видела, как он был одет? Он богат? — Обычно, даже, по-нищенски. А представляет из себя какого-то, я не знаю… попугая! Разноцветного! Да, сделай громче, пожалуйста, а то мало ли что… Разговоры об отце всегда заходили в тупик — Варя невольно кивала носом, отмахиваясь, а Эдуард и вовсе недопонимал, почему какой-то мужчина так часто принуждает мать страдать, биться в истерике. Натура ее так истощилась, иссохла, что каждый раз, как из уст Эдуарда или Вари вылезет нечто об этом случае, она бранила их, твердила, что они глупые, безрассудные дети, и их несозревший разум еще не способен понимать тяготы суровой жизни… однако, разве не жили они в них? Разве не видели, как эта женщина раскаивалась, разве не ощущали робкие прикосновения, пробиравшие до глубины души? Нет, это совсем не то; это было что-то гораздо легче, то, что Эдуард отрицал, считая жалость за слабость. Варя видела, как мать, плача и мучаясь, утешала ее, наставляла на путь истинный, какому, по ее словам, маленькому Эдуарду не понять. Просидели они некоторое время молча; она насупилась и о чем-то упорно раздумывала. После снова начала говорить, но вдруг явилась мать; вид ее был серьезен, даже угрожающий. Примкнув к самому углу, Эдуард сжался в нем, чувствуя, как матрас прогнулся под ее весом. — Хотите погостить у Веры? — пробубнила она монотонно. — У Веры? — Варя, видимо, не сразу поняла, о ком пошла речь. — А… Вера. — А ты с нами, мам? — спросил он, скрещивая руки на груди. — Вам опасно со мной. Нужно переждать. — Нет, нам очень-очень не опасно! Варя, взбудораженная и возбуждённая, примкнула к ее плечу; чувства ее возмущены чем-то терзавшим совесть. Конечно, оставлять одну ее не желалось никому, особенно зная, что ей с детьми нужно бежать — но куда? К сестре? Убежище временное, ненадежное. Да и нынешняя квартиры подставлялась им крышей, способной рухнуть под сильным ударом. В тот раз никакого крику не было; мать, ужасно огорчившаяся, сообразила, что, вопреки этой привязи, они мало любят ее — совсем неискреннее. Тщетны, слепы были те взгляды, худо насыщенные добром. Это ранило Варю сильнее, чем побои, чем страшная ссора. Чувствительность, доходившая порой до раздражительности, поражала их, ребят, и заставляла быть куда осторожнее на грядущее время. — Не нужно за мной бегать, — утвердительно кивнула мать сама себе. — Вы не такие уж и маленькие, чтобы лезть за мою юбку. Завтра, в восьмом часу, вы просыпаетесь и едете к тете Марине. Собирайтесь сейчас. — Мам! Ты чего? Почему ты хочешь оставить нас? Увезти? — Варя, схватившись за ее рукав, потянула к себе. — Мы не поедем без тебя! Что будет… с тобой? А с нами? — Успокойся! — прикрикнула она, резко отдернула руку. — Вещи, говорю, собирайте, или прямиком отправлю! И не нужно таких тупых вопросов. Все вы знаете, — начала мать голосом, дрожащим от волнения. — И ты давай, Эдик. Все-все… все собирайте. — Насколько мы уезжаем? — настойчиво спрашивала Варя. — Как Бог повелит… — Бог — это тот урод? — Варя, все, замолчи… — сказала она сурово, — слушать это невозможно. Завтра буду будить вас. И не звука чтобы… — …о том, что произошло, я сама расскажу Марине. Эдуард замер, тихо ожидая, как мать вновь обвинит ее в распутстве и легкомыслии; само рассуждение о том, что характер сестры выдержал и отбил прямое ее игнорирование, вгоняло в ступор — неужели Варе и впрямь скучно, и она всеми порывами сердца хочет навести озорства? Только того не произошло. Вместо ожидаемого, мать бесцеремонно взглянула на нее, чему-то усмехнулась, и вышла из комнаты; шаги раздались по правую сторону, на кухню. Ни румянца, ни слез на щеках и глазах — она лишь закусила губу, легла на подушку. С того момента и началось необычное, ни на что прежде не похожее безмолвие, что ничего не нарушало — а напротив — гармонировало. «Варя сама напросилась будто. Если бы не ее наглость, то мы, может быть, остались бы рядом с мамой, » — полагал Эдуард, засматриваясь на пустующие качели. — «И из дома не выйти, даже если постараться. Но… нет, я неправильно думаю. Не так нужно, не так… Варя не виновата. Виноват только отец».

***

Дорога его шла по парку, в котором не было ни души в тот час. В отдалении от города, в том районе, где он проживал, никогда не встречались ему шумные посиделки, развязность и незнакомцы в ночи — когда солнце закатывается за небосвод, тогда время здесь замирает. Кажется, что вот-вот и наступил закат, принесся за собой все новые, давно позабытые беды — и придут тогда и знакомые, и друзья, и родственники, но все это несчастье, сущая тяга. Эдуарду никак не хотелось делить свое одинокое счастье с кем-то, ведь знал, что останется без ничего. Он не ждал неожиданных приключений, какой-нибудь опасности за переулком, ночных кошмаров наяву; попросту шел, как человек, не знавший о закономерностях и всего прочего. Ноябрь полностью обнажился; вот, еще немного, и на землю опустится снежный сон. Задумавшись о зимней поре, Эдуард глядел то на небо, то на тропинку, лишь бы не сбиться с пути. «Помнится, хотел я улететь куда-нибудь. И зачем только мечтал? Только раззадорил себя этим, нет, это нехорошо… сейчас хочу тоже самое, на удивление. И теперь знаю, что это невозможно. В этот раз. Сбережений недостаточно, ну, на билет хватит, а где же жить? Сочи, Сочи… выживу ли я в этом климате? Даже если приеду к Дарине, обустроюсь, то, раз так, и лучшая жизнь наступит? И работа хорошо пойдет? И воображать я буду лучше? Да ну, это несерьезно… только хуже могу сделать. И перспектив у меня нет, ну, это случай не единичный. Стоит посмотреть на другое, а не вестись на дружбу, а то чую, и она меня начала подводить похлеще простого знакомства. Хорошо, » — он вздохнул, замедлил ход мысли. — «Я избавлюсь от преследования, но тут вопрос — надолго ли? Кажется что-то, что и Володя ненадежный передатчик информации. Совсем неисправный. Я придумал себе, может, все уже давно закончилось и он меня пугает? А что, не способен разве? Никаких звонков не поступало, что логично, сим-карта другая совсем. Никаких неожиданных, » — с насмешкой подумал Эдуард, — «стычек не происходило последние месяца. Никаких денег от меня не требуют, и… этот черт появился. Вот уж, белой полосе не настать. Может, он и пытается соединить меня с этой бандой? Вернуть обратно? Но зачем? Да и в его ли это… приятельских интересах?» По ходу раздумий вопросов появлялось все больше и больше; вымученных, взятых только из личного соображения ответов все меньше и меньше. Эдуард не опирался на них, а старался облегчить задачу, лишив себя ненужных тягот — получалось крайне плохо. Наконец, выбравшись из той пучины, что чуть ли его не завела в тупик, он огляделся: незнакомый двор со светящимися окнами, вдалеке виднелась тонкая труба, постоянно дымящаяся, с какой поблизости и стоял его дом. Неужели попытка упорядочить мысли довела его настолько далеко? И насколько дальше он зайдет? Впереди — ряд таких же панельных домов, с такими же дворами, с такими же пустующими окнами. Благо, с собой был кошелек и нож, чтоб аппетит ублажить и его спасти. Бродить оставалось недолго. Свернув за поворот, Эдуард наткнулся на светящуюся вывеску «Продукты». Холодный ветер бодрил, щекотал шею, только морозил, и хотелось ему поскорее избавиться от этого ощущения. Перейдя дорогу, он остановился прямо перед дверьми; окна завешены жалюзи, сквозь щели сквозит белый свет. Куча объявлений, реклам, навешанных на друг друга, и листовки о розыске — весь этот хлам висел на стене. Подойдя поближе, Эдуард, бегая взглядом по измятой, грязной бумаге, наткнулся на одну интересную листовку:

ПРОПАЛА ДЕВУШКА!

ВАРВАРА ЧЕРНЫШЕВА, 26 лет (1980 г.р)

8 сентября 2006 года оборвала связь с родственниками, и до настоящего времени местонахождение девушки неизвестно. Описание: рост 168-171 см, полного телосложения, волосы каштановые, глаза карие. Была одета: белое кружевное платье, черные капроновые колготки, темные туфли. Особые приметы: веснушки.

МОЖЕТ БЫТЬ ДЕЗОРИЕНТИРОВАНА!

МОЖЕТ НАХОДИТЬСЯ В ВАШЕМ РАЙОНЕ!

Справа вырезанная семейная фотография; Варя, сложив руки на колени, смотрит внизу вверх спокойным, даже стеклянным взглядом. Эдуард помнил то событие, помнил то, как звонко она смеялась, и то, как временами фотографировалась, вот только никакого из ее хвалебных снимков не было размещено ни на одной листовке. — Все еще висишь, Варвара… — еле слышно проговорил Эдуард, но так нежно, как не осмелился бы сказать ей. То мгновение пролетело с волной сожалений; вопреки убеждениям матери, эти «розыски» не помогли. Обзванивая всех ее друзей, знакомых и даже потенциального возлюбленного, он слышал лишь одно — все в один голос твердили: «Мне откуда знать?» Страннее всего было понимать, что Кирилл — мужчина, проводивший с ней не один час времени в сутках, ничего не знает и, кажется, совсем наплевательски относится к ее исчезновению. Несомненно, все подозрения пали на близкий круг, хотя Эдуард сомневался и в дальних — ведь от неизвестности и идут все невзгоды? Мало что осталось решенным, сказать точнее, вовсе ничего. Сколько звонков, сколько денег ушло, и все одно: «абонент все зоны действия сети». Вера в то, что она погибла, не оставляет выбора, будь не так, Варя бы уже давно вернулась, еще в прошлом году. То чувство испепелило надежду… Варвары Чернышевой больше не существовало. Пережитый кошмар уже кажется сном, будто и не было никакой сестры. Светлая память почернела, налилась кровью и теперь больно вспоминать ее детский, еще несозревший образ, потом выросшую Варю, поступившую на журналистику, а тут — безмолвная фотография, вырезанная для розыска. Последняя из тех, что застал затвор фотоаппарата. — Это уже бесполезно, — прошептал он, отодрав лист от стены. Ее фотография уже почти что стерлась: вот, уже в углу новогодней елки, увешенной расписными игрушками, ее пальцы, точно тоже вырезанные. Остались лишь глаза, такие же пустые и прозрачные. Эдуард предположительно понимал, с легким стыдом, почему ей захотелось вмиг исчезнуть. То был бунт против ограничений и жажда свободы, против беспомощности, против материнской «заботы» — все это походило на очередное ребячество, какое и ранее Варя пыталась проворачивать глупыми оправданиями. Идея справедливости разгоралась в ней и, видимо, не выдержала оков. Розыск этот очутился в левом кармане — наверное, там и будет позабыт навсегда. Конечно, он не мог быть сторонником только своих догадок, повлияло и расследование — дело замудренное и схоронившееся спустя полгода. Счастье съёживается в памяти; это грызло вместо него безысходность, не миолетную, в отличие от смеха и радости. Мимо с шумом и гамом летело время, экстренные выпуски газет, с заявлениями и тревожными новостями. Но все это царило будто в другой реальности, суровой и поддельной. Вечностью текла тоска, мешалась с унынием, пока, наконец, не настигла берега — отчаянного смирения. Сколько времени прошло, видел ли его кто-нибудь, напряженного и одновременно примирившегося, он не знал. Озираться по сторонам не хотелось, а впереди была тяжелая дверь, за ней —свет и люди. Неважно кто, с чем и почему, даже если и Ибрагим с Володей: пусть смотрят, лишь бы отстранились от него подальше. Воображение снова сглупило: никакого народа, никакого шума в стенах магазина не было. И свет больше не был таким ярким и слепящим, напротив, лампы моргали, скрывая стенды, примкнутые к углам. Эдуард вздрогнул, идя вдоль холодильника, но пропустить их он был не намерен. Ни списка, ни знания своих желаний — этого и след простыл, перед глазами всплыл образ пустых полок и понимание, что там несомненно что-то должно быть. «Сколько хоть у меня? А на карте? Может, что-нибудь легкого взять? То, над чем не нужно заморачиваться, » — думал он, проходя вдоль полок с лапшой быстрого приготовления. —» И не дорого. И вкусно. Очень практично, хотя прежний я возмутился бы не на шутку». Камера в небольшом отдалении привила его взгляд: совсем небольшая, но понимая, что за ней прячется какая-то угроза, Эдуард закусил губу, посмотрел в сторону. Неожиданность и вправду встретилась сразу, на последних шагах. Он едва ли не навалился на девушку, что старательно выискивала что-то в дальних рядах. Корзина ее пошатнулась; все продукты вывались на грязный пол, покрытый следами от подошв. Темные веки, ленивый, слегка надменный взгляд, лишенный всякого переживания — неужели она существует? Незнакомка поднялась на ноги, видя, с каким благородным порывом Эдуард бросился скорее на помощь, и сказала: — Да не бойсь. Ничего не испортилось. А то поплатился бы. Нет или есть — неважно. Поначалу, подверженный тревоге, он и не понял смысла ее слов. Положение его было бедственно, даже унизительно и, как бы не желалось — относиться со смехом к неприятностям не выходило. Задумавшись, Эдуард и не обратил внимание на внешний ее облик, на странную, но не удивляющую манеру притопывать. Ощущение чего-то тяжелого появилось на плече; глаза увеличились, в голову точно кто-то ударил. Ее рука в кожаной перчатке по локоть потрепала его и вмиг отстранилась. —Я, конечно, все понимаю, — заговорила она вновь, наматывая черную прядь на палец. — Но не стоит на колени передо мной. Поднимайтесь. Еще один стук; низкий каблук ее стучал по плитке, отбиваясь эхом. Он ощупал карманы. Кошелек, листовка и нож на месте. Перед ним возвысилась настоящая тень, ухмылявшаяся и будто что-то стрекочущая. С силой поднявшись, Эдуард извинился еще раз, что ему самому показалось глупостью и излишней навязчивостью, однако даже видя выбор, что-то внутри стремится пройти по той же истоптанной дороге. Тогда свет казался ему чертовски смутным; высокие стеллажи прятали за собой лучи. Теперь все это было сущим пустяком. Первая мысль, какая была допущена, это: «Она полная противоположность Дарины. Так кажется. По крайне мере, сравнивать два образа нельзя, но что-то подсказывает, что и характер у этой девицы не сахар». Эдуард никогда не был любителем наверстывать на себя предрассудки, общественное мнение или позиции, впрочем, неудивительно, ведь прибегал он к этому всего самую малость. Люди в черном, называемые сатанистами и людоедами, вызывали лишь белую зависть. Только та девушка совсем не такая: пусть и обличие ее было мрачно, но никаких следов темных теней, помады на лице он не рассмотрел. Да и когда же? Все время пролетело безумно, словно хотело уберечь от какой-то опасности. — Ничего страшного. Правда. Есть проблемы посущественнее, — она опустилась на колено и, разглядывая упаковки продуктов, клала их в корзину. — А ты так извиняешься, не знаю, будто смертный грех совершил. Ну, это и не точно… — О чем вы? — спросил он, все порываясь ей помочь. — Нет. Пустяк. А ты… — подозрительный взгляд скользнул по его лицу, — увлекаешься музыкой? В смысле, слушатель? — Зачем это вам? — Да хотя бы из интереса спрашиваю! Что уж, зря ты мне все рассыпал? — Извините. Но, правда, я не сильный любитель. Но слушаю иногда, — смущенно ответил Эдуард, шагнув назад. — Ладно. Короче, если интересно и ты определишься наконец, то вот, — незнакомка вытащила из кармана сложенный листок, протянула ему. — Сам прочитаешь и сам все поймешь. Нужно как-то продвигаться, знаешь ли. — Спасибо… Не касаясь ее пальцев, он быстро взял вынутую бумажку, и, забывая совершенно о сказанном ею, спросил: — А что это? — Что-то типо приглашения. Раскрутиться хотим. Будет жаль упустить этот момент. Приходи, скучно не станет. Бросив на него еще один испытующий взгляд, она подняла корзину, а затем умчалась к кассе. Спину стало морозить; позади стоял мясной отдел. Названное приглашение дрожало между пальцами, совсем простая белая бумажка, и вызовет лишь желание поскорее избавиться от мусора, прежде чем куда-то ходить. Эдуард перевернул ее: на другой стороне оказался яркий логотип группы «Пегас». Чрезвычайно странным показалось то, что незнакомка прожевывала слова без особого энтузиазма, а после выплевывала что-то ненужное и невкусное. Внешний вид, манера общения — все это выдало ее, и, кажется, незнакомка и есть та самая барабанщица. «Наверное, это какая-то фишка. Таким тоном говорить о выступлении в каком-то баре, конечно, подозрительно. Может, они так завлекают людей? А чего бы и нет? Я же, идиот, поведусь на это, от скуки, а не от безделья. Первого ноября, в девять часов вечера, а они и вправду что-то масштабное затевают, раз уж устроились там на два часа». Бумажка эта до того отвлекла его, что Эдуард и не заметил, куда пропала девушка. Меж тем, касса оставалась пуста. В голове все еще витал снимок, сделанный во время выступления: юноши в ярких, облегающих одеяниях, а сзади — та незнакомка с красными дредами. Фотография не совсем четка: детали размыты, свет сгущен, и зрители у самой сцены выглядят точно кукольными. Сухость ее тона навеяла ему наивные домыслы. Теперь, кажется, этот снимок будет преследовать везде: выйдя из магазина с худо набитым пакетом, Эдуард заметил именно это же приглашение на стене, только в больших размерах. На сей раз он не усмотрел в происходящем ничего удивительного — очередная гадкая реклама, мрачные лица, а главное — яркость и видимый цинизм. Обычно такие представления не знают ограничений, никаких правил и условностей. Домой он шел совсем истощенный. Однозначно, прогулка эта принесла пищу для назойливых мыслей, подпитала их тараканами, вскоре расплодящимися. Карманы стали пустыми: самое ужасное, что несло за собой чудовищную ауру — оборванная, оплёванная бумажка с именем и фамилией сестры. Сверхъестественного доселе не происходило, потому и не было фактов, обосновавших веру. Эдуард смирился уже давно и в глубине сознания воображал, как Варя, возможно, уже и позабыла о них. Хотелось допускать лишь ту единственную мысль без спланированной кражи или убийства. «Все. Спать надо. Лучше бы свет вырубили, когда я уже засну». Благо, темнота рассеялась. Свет, такой же, как и раньше горел в люстре, оседал тенями в иных углах. Покой отгонял незабываемый розыск. Перечитывая обо всем, смотря на нее, почти размывшуюся, Эдуард понимал о сотворенной глупости. Дивная ночь встретила его недоброжелательно, напорола на восстановление утихшей тоски. Больше смотреть на это не было сил, он так и сделал: разорвал на толстые куски, прилипавшие к пальцам и, не глядя вниз, выбросил в мусорное ведро. После совершенного Эдуард уж придумал себе, что уснет без снотворного, но и без него не обошлось — та же белая банка, те же таблетки, те же надежды. Кажется, до рассвета было недолго. Только сомкнуть глаза и ждать, медленно уходя вглубь сознания, туда, где прикосновенна до него исключительно фантазия. Впрочем, неразумная, нисколько неправильная фантазия. Правила ставились везде, даже там, где грани и места для них не существовало. Вдруг показалось, что из окна несет сквозняком. Он встал, проверил: окно хорошо закрыто. Ручка внизу, а за ней гнетущая пустота. Фонари горели в дальних дворах, там, где Эдуард проходил, не замечая ничего. Еще минут десять он смотрел в окна, бродя по кухне и залу, а затем подошел к двери: мертвая тишина. Ни эха, ни шороха, а все ощущается, что вот-вот выскользнет неприятная гримаса, какая обычно бывает в фильмах ужасов. Или Варя, такая же колкая и надменная — ей слезная радость заранее вручена. Выбежит из какого-нибудь пастельного дома, решительная и глупая, и постучится, обязательно вломиться, и все ей будет известно… все до мелочей. «Мечты, мечты. Хотя что-то страшное и здесь есть. Как же она узнает? Сам вот себе и создаю ограничения… захочу, и о таком подумаю! Что, в голову мне кто-то залезет, погрозит пальцем? Только если я сам…» Рассвет встретил его не выспавшегося, дремучего и вида болезненного. Вчерашняя ночь вспоминалась как сон, ни во что ему не верилось. С трудом поднялся, с еще большим переступил порог, вышел в коридор, еще немного — и Эдуард дошел бы до ванны, но как гром ударил — зазвонил телефон! На экране высветилось имя, ставшее на ступень выше по подозрению —Дима. — Что? — едва ли не поперхнувшись водой, выплеснул Эдуард. — Да утра доброго! — воскликнул Дима будничный тоном, несравнимым с давешним. — Брат, я тут это… можешь в долг тысяч пять занять? Мне машину страховать надо, а я все на детей и потратил. Может, найдется у тебя, так сказать, лишнее… — Иди другому богачу звони. У нуждающегося лишнего ничего нет. — Прямо совсем нет? Последняя надежда на тебя была, но уж ладно. Допытывать не буду, — ответил он спокойно. — И понимаешь, вот знал, знал! Знал, что скоро продлевать ее надо, а все на сборы в школу ушло. Ни копейки, и то на хлеб осталось. — Ты кредитки погасил свои? Вопреки возмущению, Эдуард старался держаться спокойнее. «Нужно выяснить ситуацию, и потом уже думать, как реагировать. Иначе уж не знаю, что может случиться». — Еще нет. — Таки всех обзвонил, и один я остался? — он сел на табуретку в коридоре. — Тут и выбора не остается. Бери еще кредит, но ты, конечно, сам решай… я тут бессилен. — Какой еще один! Чтобы совсем уж схорониться? Я еще батьке позвоню, может, у него что найдется. А хотя разницы-то особо нет. Родственники назойливее банков. Вот честно тебе, брат, все говорю. Ничего не скрываю… а я, дурень, представляешь, покупал еще бухло на дурную голову. И не думал о страховке. А тут как-раз таки школа, и туда-сюда их возить. А нам в город, не в свои округи, куда они сами дойти могут, нет… — Я так понимаю, что ты раскошелился на днях, думая только о моменте? — сухо говорил Эдуард, слыша, как отрывисто и надрывно он рассказывает. — Уж тебе как-никак должна быть понятна семейная жизнь. У тебя два ребенка, а ты тратишься на выпивку. Разве на это тебя наставляли? — Помню, помню, на что наставляли… ошибся, у всякого бывает. Я же не бросаю их, они одеты, сыты, счастливы, пока их батя парится о кредитах. Буду ждать аванс, что ж делать… — Ты все же не сказал, как провел время с Дариной, и куда вы ездили. Из чистого любопытства, конечно, Дим, — он сделал паузу. — Но, как я понимаю, напились вы на славу. — Ты-то откуда знаешь? — тон его голоса поднялся. Очевидно, алкоголь стер ему память о том звонке. — Да так. Разговаривал на днях с одним другом, который не очень-то честным был. И манера общения, тон голоса — все это его выдали. Я не против, но вы поступили противно. Но нет, не в том плане, что выпили, а в том, что бросили меня без предупреждений, а еще так… — Дело такое было, ну и мы, впрочем, подумали… и вообще это ты трубку не брал. Ты смотрел пропущенные? Дарина звонила тебе и хотела предупредить. Ну и подумал, раз не отвечаешь, значит, ушел к себе. Не так ли было? — У вас правда своя. Нет. Никаких звонков не было. Я разговаривал с ней, она ничего про это не говорила. И не ожидал, что манера придумывать на ходу все еще с тобой. Дойдя до ванны, он улыбнулся — подвернулся такой случай, когда ему стала известна правда, ни в чем не облеченная, и потому ложь распознается так скоро и предательски для Димы. Он понимал, что ему необходимо оправдаться и признавал себе, что сочинил бы нечто такое же, ни разу не подумав о том, что настоящий расклад дел может быть раскрыт. В этой комнатушке не было перед кем притворяться, строить гримасы. Зеркало ничего не скажет, ни о чем не смыслит. И, как бы ни хотелось, а в той ситуации Дима — посредник, подвернувшийся в удачный момент. Если уж напоить его, Эдуард был уверен, то тот и не такую песню запоет. Разговор прекратился. Будни после тех слов пролетели одним махом. В то время он, как человек, планирующий переезд, рассматривал аренду жилья в Сочи, выбирал подходящее по вкусу, но никак не вписанное в накопленную сумму — все было мало, недостаточно. Эдуард уж подумывал совсем отложить поездку и уехать в другой город, но и так бы проиграл. В других краях не было никого: ни матери, ни двоюродной сестры, ни Димы. Хотя тот бы, при всем желании, примчался бы на всех порах. А остальные родственники? О никаком дальнем родстве слышать не удавалось. Еще с детства мать никого не приглашала, ни с кем не виделась, разве что с Мариной — самой близкой женщиной. Меж тем ноябрь подходил, укутанный скудной шубою; снежинки скатывались по стеклам, превращались в грязные, совсем не прелестные крапинки. Порывы ветра завывали, с севера надвигался циклон. Оставалось немного, а там, пожалуй, и все решится. Неважно как, главное — наступит другая пора, неизвестная, и, если фортуна улыбнется, то в Новый год Эдуард улетит на юг. В удачу верилось мало, но, как бывает, в минуты отчаяния хочется питать надежды даже к самому немыслимому. На этой неделе он редко заглядывал во двор: не появились ли там новые лица? В воскресенье все горки покрыты снегом, все качели, и вот, кажется, мороз уже барабанит в двери. В один из вечеров, не находя себе места, Эдуард спустился к первому этажу, прислушался; у домофона послышался хриплый, старческий кашель. Трубку кто-то взял, и абсолютно безмолвно дверь с писком отворилась. Потянув к подбородку шарф, Эдуард примкнул к углу, выжидающе смотря на спину. То был мужчина, впрочем, и не так стар: ни седины, ни кривой осанки, просто заболевший, возможно, измученный человек. Из-под шапки лица не рассмотреть, однако, так было до некоторого момента… Вдруг ключам суждено было выпасть; по воле судьбы ли или по воле случайности. Его накрыла волна ядовитого раздражения — почти вышло! Никак не скрыться от лишних глаз. Незнакомец повернулся и, присев, стал их разглядывать. Да так разглядывать, что Эдуарду на секунду показалось, что это его вещица, от квартиры. Но любое движение недопустимо — шорох подвести не мог. Шапка его сползла на лоб: из-за щели лился свет, проходя по образовавшейся морщине. Брови его, густые, нахмуренно прятали глаза. Еще одно, более невозможное чувство появилось тотчас, если бы ход событий пошел несколько иначе — подозрение. Неужели он не чувствует на себе взгляд пары глаз, тайно наблюдающих за ним и от которых хотелось отрешиться. То было немыслимо. Ни назад, ни вперёд пути не было. Ожидание, впрочем, долго не продлилось. Старик, опершись на колено, подхватил ключи и поднялся. Последние хлопки: вот, по куртке сползают снежинки, точно перхоть. Все же минуты молчания не затянулись надолго. Подбородок его задумчиво поднялся, пока взгляд не застал пугающую картину; в самом углу, в неприкосновенной темноте стоит Эдуард, и глаза его так же пристально бегают по нему, как все себя. Незнакомец охнул, схватился за сердце. Что-то затараторил, что абсолютно не разобрать: то ли ругательства, то ли молитва. Даже ключи вновь едва не выскользнули из покрасневшей ладони. Понимая, что ситуация ввела обоих в ступор, Эдуард вышел и, смущенно поклонясь, извинился. — Д-да вижу, вижу, молодой человек. — очки его съехали к кончику носа. — Чего ж вы так… народ пугаете. Ох, а вы ли это… Эдуард Максимович?