Добро пожаловать в детство.

В целом, Лере жить с бабушкой очень нравилось. Была здесь какая-то своя атмосфера, уют и доля мистики. Лера высыпалась и хорошела на глазах. Лизавета Михална учила внучку готовить, рассказывала ей жизненные истории, которые девочка слушала, разинув рот. — А расскажи про дедушку, — попросила однажды Лера. Женщина отмахнулась. — Та что там про него рассказывать? Ну, жили мы. Хорошо жили. Потом он зачем-то полез на крышу, свалился с неё и помер. Пауза. Повисшую тишину нарушали только мерный стук ножа о разделочную доску и тиканье часов. — Ты же его любила! — всплеснула руками Кошкина. Лизавета Михална оставила в покое свëклу и перевела взгляд на внучку. По поджатым губам было ясно, женщина темой разговора недовольна. — Он был хорошим человеком. — И ты любила его? — не унималась Лера. В её глазах читалась надежда на хоть малейшую информацию. Дедушки не стало, когда ещё мама и тётя Лена здесь жили. Понятное дело, что Леры тогда даже в планах не было. Мама вообще рассказывает о своих родителях мало, тётю Лену никогда не застать дома, осталась бабушка. И та говорить не хочет! — Не знаю. Может и любила… — Лизавета Михална как-то особенно печально посмотрела в окно. — В смысле, не знаешь? Ты же вышла замуж за него! Женщина выдохнула. Да, говорить не хотелось, но сердце сжалось от одной только мысли, что никто другой ничего внучке не поведает. Тогда действительно доброго и умного человека все забудут, а это нехорошо. — Много ты, рыба моя, понимаешь. Раньше не так всë было… Мамка сыщет годного парня, а тебе и делать нечего, должна замуж пойти. Кого ты там, собственно, любишь, кого — нет, всем до лампочки… — бабушка снова взглянула в окно, — Мне ещё повезло, что порядочный муж достался. А то, вон, вся деревня видела, как мужик порой надерëтся, что черт лысый, и давай жену лупить… — А зачем он с женой-то дрался? — перебила Лера. Лизавета Михална замерла. Секунду или две она не могла понять, когда только успела такое сказать. — Ты, голуба моя, не сбивай меня с мысли. Дак вот, мне хороший человек попался, дед твой. И дом построил, — она обвела рукой комнату, — и детей воспитал. Грех жаловаться. Не пил. Не курил. Работал много. Девок остальных замечать не хотел. Всё со мной да со мной… — тут бабушка рассмеялась, — те девки даже говорили, что де я его околдовала, раз он, сволочь такая, не изменяет мне. — Не понимаю, как можно замуж без любви выходить! Это ладно, если как у вас с дедушкой, а если муж грубиян и дурак? — хмуро сказала девочка. От необходимости отвечать женщину избавил стук в дверь. — Кого это принесло? — проворчала хозяйка, — Тихо тут сиди. И она ушла открывать. И хотя в большинстве домов дверь закрывалась редко, на ночь в основном, в доме Лизаветы Михалны она закрывалась постоянно. Чего бабушка так боялась, Лера не знала, но вряд ли причина была пустяковой. Поэтому, наверное, дом располагался на самом краю деревни. — Ба! Какие люди! Чего тебе надобно, старче? — Радует, что ещё помнишь Пушкина, Лизок. Как твоя деменция? — Передаёт приветы твоему дряхлому позвоночнику. Чего надо? Лера хихикнула. Судя по голосу, пришёл Максим Петрович. *** Утро нового дня ознаменовалось кое-чем приятным: в Леркиной комнатке появился стол. Широкий и красивый письменный стол. Три ящика, резные ножки. Из-за нового жителя кровать пришлось чуть сдвинуть, так что теперь перед сном Лера могла наслаждаться только малым кусочком ковра на стене. Всё это ничуть не волновало девочку. Она раз за разом проводила ладонями по идеально гладкой от лака поверхности. «Чистота… Это минут на десять», — подумалось Кошкиной. — Ну? Угодила тебе бабка? — усмехнулась Лизавета Михална. Лера согласно кивнула. — Чего тогда нос повесила? Кошкина и сама не знала. Всë теперь есть! И стол, и стул, и кровать, и шифоньер, и часы, и ковёр. Чего ж только не хватает? — А у тебя есть карандаши? — спросила Лера. — В мамкиной с Ленкой комнате поищи, я открою. Бабушка нежилые комнаты всегда запирала. Лера знать не знала, что это за суеверия такие, а спрашивать было как-то жутковато. Комната двух сестёр расположилась рядом с кухней. Дверь была выкрашена в белый, а над ней висел скромный светильничек из жёлтого стекла в форме пары тюльпанов. Замок врезали явно недавно, потому что он с лёгкостью поддался ключу, впуская гостей, чего не скажешь о дверных петлях. Они протяжно мяукнули, когда Лерка вошла в комнату. А внутри всё оказалось ещё страшнее. Нет-нет, кругом царили чистота и порядок. Тоски наводил вид голых панцирных сеток без постельного белья и матрасов. В день приезда, ещё при родителях, бабушка спросила Леру, хочет ли та жить в бывшей маминой комнате, а когда девочка без лишних раздумий отказалась, ей отвели другую комнатëнку, хоть и сильно поменьше. С тех пор об этом не говорили и даже не вспоминали. Теперь же Кошкина стоит здесь! В этом самом месте прошло мамино детство, и Леру это ужасно захватило! Не составляло труда вычислить, кому принадлежала та или иная половина комнаты. Над кроватью тёти Лены висел большой плакат и какие-то фотографии. С одной из них улыбались двое: девушка в парадной форме с короткими рыжими кудрями и высокий худой парень. Волосы у последнего никак не желали улечься должным образом, так что на фото причёска вышла чуть размытой. Лицо же казалось Лерке смутно знакомым, хотя она могла поклясться, что никогда прежде такого человека не встречала. «Красивый какой…», — подумалось девочке. На другой фотографии Кошкина узнала маму. Она стояла рядом с сестрой и натянуто улыбалась. Мама коротких стрижек не носила, её волосы были собраны в косы. На фоне сестры Лена выглядела как-то особенно неряшливо. «Хулиганка и отличница…» Были фотографии из раннего детства. На них тоже был мальчик с взъерошенными волосами. А ещё вся семья Рыжовых: молодая Лизавета Михална с мужем Афанасием и двумя девочками. Одна из них улыбалась так сильно, что чудом не порвала щеки, а вторая глядела в камеру исподлобья и с обидой. «Рубрика: узнай маму на фотографии…» Дедушка весь светился изнутри. Волосы у него были светлые, лицо округлое и с очень добрыми чертами. Про таких людей обычно говорят, что они улыбаются глазами. И то правда! Бабушка… Ох, эту сердцеедку сложно было не узнать. Лера в шоке разглядывала её платье, туфли, макияж и причёску. Пышные кудри рассыпались по полным плечам, помада подчеркивала улыбку, а платье! Ох! Какое же это было платье! Светлое, подол чуть выше колена, с длинными рукавами… «Это явно где-то в городе, праздник был, наверное…» Кошкина оглянулась. Над второй кроватью ничего интересного не было. Просто книжные полки. Расставленные по алфавиту книги с головой выдавали занудство своей хозяйки. Ещё была какая-то маленькая коробочка, а в ней медаль. — Н-да, Маринка все свои документы забрала, одну только гордость мне оставила, — на разочарованном выдохе сказала бабушка. Девочка аж подпрыгнула на месте от неожиданности и едва не выронила находку. — Ты меня напугала! — И что мне, колокольчик на шею нацепить? Как корове? — съязвила Лизавета Михална в ответ и выхватила из детских рук коробочку. Лерка хмуро глянула на бабушку, желая поведать ей о том, как до смерти можно напугать человека, но почти сразу об этом забыла. Озорные детские глаза метнулись к фотографиям. — А кто этот мальчик? — Кошкина пальцем указала на красавца. Лизавета Михална смотрела на фото несколько секунд, а потом дала внучке лёгкий подзатыльник. — Эх! Балда! — Чего это я «Балда»?! — Лера обиженно вздернула подбородок. — Того это! Что у тебя в школе по арифметике? Кол? Или пара? — женщина потрепала девочку по волосам. Та сразу взвилась: — Почему сразу кол?! Пятёрка! — Да какая тебе там пятерка, если ты «два плюс два» сложить не можешь? — Могу я всё сложить! Четыре будет! — протестовала Кошкина под бабушкин хохот. Карандашей в комнате не оказалось, поэтому Лерку спешно послали в магазин за новыми. Худо-бедно Лизавета Михална объяснила внучке дорогу. — До речки добралась, до магазина тоже доберешься, — с усмешкой сказала бабушка и, можно сказать, отправила девочку в свободное плавание. Дорога к магазину была пыльной, ноги утопали в этой пыли по самые щиколотки. В целом, если никуда не торопиться, дойти можно спокойно, даже без потерь в виде обуви. Другое дело, если бежать. На велосипедах проезжали взрослые парни. Они о чём-то переговаривались, громко смеялись. Лерка сперва решила, что это они над ней, но потом один из юношей тепло улыбнулся. «Они крутые такие… Им, наверное, лет по четырнадцать…» Мимо прошла стайка девчонок постарше Кошкиной. И все такие красивые, что Лерка невольно посмотрела им вслед! Красотки тоже о чём-то шушукались, но в их разговорах ничего отталкивающего или пренебрежительного не слышалось. Чего не скажешь о стариках. Завидев девочку, одна пожилая женщина перешла на другую сторону улицы, мерзко скривив губы. Вторая, заметно старше первой, перекрестилась и свернула с дороги. Самое интересное заключалось в том, что другие рыжие Лерке в деревне пока не попадались, поэтому девочка и плыла по дороге одним-единственным оранжевым пятном. Кошкину беспокоила странная реакция прохожих. Лера силилась найти ей разумное объяснение, но на ум приходили только бабушкины рассказы о том, как в молодости её считали ведьмой. «Но ведь это же бред! Подумаешь, красивой женщине муж не изменяет! Какой из этого повод для обвинений?! И… И какой повод не любить меня?» — Ой! Какая красота идёт! — воскликнул старичок с тростью. Лера едва в него не врезалась и очень хотела извиниться, но не успела вставить и слова. — Это ты чья? Ленки или Маринки? — добродушно спросил дедушка. Голос его был сухой, как хруст давнишнего печенья, а лицо отдалённо напоминало сушёный финик. — Марины, — смущённо ответила Кошкина. Старичок радостно улыбнулся, обнажив золотой зуб. Он хотел сделать какой-то жест руками, но чуть не выронил трость, так что движение вышло скомканным. — Хорошая девочка, значит. Здоровья тебе! Заходи к нам в гости! И бабушке привет. И мужчина пошёл своей дорогой, оставив Кошкину в гордом одиночестве. До заветной цели оставалось чуть больше тридцати метров. Лера стояла рядом с магазином уже добрые десять минут, потому что умудрилась прийти как раз во время обеда. Любой нормальный человек развернулся бы и пошёл домой, чтобы вернуться позднее, но Кошкина для себя твёрдо решила, что переться через добрую половину деревни ради жалкого получаса она с пустыми руками не будет. Вот и стояла, рисуя резиновым тапком ромашки на дорожной пыли, разглядывала дверь. А поглядеть было на что: верхнюю часть двери украшал рекламный плакат с какой-то голой блондинкой, грудь её была заклеена альбомным листом с надписью «Магазин», а ноги полностью закрывал огромный жёлтый плакат с рекламой семечек. И Лерке почему-то от этой картины стало так смешно, что она засмеялась вслух. — Ждёшь? — раздался за спиной знакомый голос. — А? — девочка обернулась, — Привет. Рядом стоял Серëжа. Обычный. Самый обычный Серёжа, который ей помог. Который не смеялся над ней. И Лера думала, что он неплохой мальчишка, просто попавший в дурную компанию. — Меня мать за хлебом отправила, а тут вот… Никак не привыкну к их расписанию, закрываются, когда захотят, — он устало вздохнул, — а сколько стоять ещё? — Минут двадцать, не больше, — пожала плечами Кошкина. -Ясно. Лерка совсем его не знала, но молчать с ним рядом было легко. Тот самый случай, когда человек не делает ничего, чтобы понравиться, но всё равно впечатляет больше других. Летний ветер шумел в листве деревьев, ярко светило солнце. И Лера, прикрыв глаза, вдыхала аромат цветов с пышной соседней клумбы. Пение птиц, которые, кажется, знать не знали новых мелодий, а потому раз за разом исполняли одну и ту же песню, очень напоминая нынешних звёзд, успокаивало девочку. Яркие краски деревни невероятным образом контрастировали с городскими пейзажами. С той привычной летней серостью, туманами и холодом. В городе Лера с мая по август носила теплые кофты, ветровки и джинсовки, а тут можно было бегать в одной только майке, не страшась заболеть! — Слушай, если магазин обойти, можно и на скамейке посидеть. Хочешь? Я уже устал стоять. — Ты здесь всего минуту. — А ты сколько? Что, вошла во вкус? Тренируешь выносливость? — по-доброму улыбнулся Серёжа. И Лера, улыбнувшись, его предложение приняла. Место действительно оказалось неплохим: слева и справа от скамейки цвели дивные пионы. Белые и ярко-розовые. Сама скамейка была деревянной, а кое-где уже облупилась светло-жёлтая краска. — Значит, ты Лизаветина внучка… — невзначай начал мальчик. Лера кивнула. — И как оно? Котел не мешает? Не спотыкаешься ночью? — он улыбался. И Кошкина даже сердиться на него толком не могла. Так нежно и тихо он говорил. — Знаешь, иногда в каше нахожу летучих мышей, а в целом всë неплохо, — максимально серьёзно ответила девочка. Они беззвучно рассмеялись. — Ты мне недавно про ребят рассказывал, — вспомнила Кошкина. — Что? А, точно. И? — Почему ты не с ними? — Лера заправила прядь волос за ушко. Она очень боялась, что ее излишний интерес мог породить странные мысли у мальчишек. Скажут ещё, что она за ними увязалась… Но Серёжа отреагировал как всегда: спокойно и чуть снисходительно. Ему не нужно было смущать Леру, чтобы выглядеть круче. — Влад наказан, Совята тоже, а с Жекой у нас мало общего. Он со своими запчастями для частокола мне малость на нервы действует. — Понятно… — Кошкина прикусила язык. Как она сразу не догадалась? Как она не услышала, что Максим Петрович ругает Влада за вылазку? И, словно озвучив её мысли, Серёжа выдал: — Я удивлен, что ты про Влада не в курсе. Вы же с ним соседи. — Дела мне до него нет! — внезапно резко заявила Лерка, скрестив руки на груди. — Не сердись на него, Кошка. Он же не всегда такой. Привыкнешь… — Не хочу я к нему привыкать, — буркнула девчонка себе под нос, — даже ты нравишься мне больше! Серёжа очень смутился. Глаза внезапно забегали, а губы превратились в тонкую нить. Он хотел что-то сказать, но никак не мог решиться или подобрать нужные слова. Лера смотрела на него, не отрывая взгляда, и думала о том, что часто выглядит точно так же. Потом, правда, до Кошкиной дошёл сам смысл того, что именно вылетело из её рта… — Пойдём! — девчонка вскочила с насиженного места. — Куда? — В магазин, — последовал бойкий ответ, — его должны были открыть! — Разве? А в магазине пахло копчёной рыбой, и на полную работал простенький вентилятор. Лере даже показалось, что бедняга вот-вот отбросит свои пожелтевшие лопасти, на которых особенно выделялись мерзкие оранжевые капли жира, покрытые слоем пыли. — Натусь, у меня весы встали! — басом кричала грузная продавщица за прилавком. На ней был странный синий фартук из дешёвой клеенки и такая же шапочка. Как, правда, можно ходить в такую жару с настоящей теплицей на голове Кошкина не понимала. И только мысленно сравнив голову продавщицы с теплицей, Лера заметила, что волосы у женщины красные-красные, очень похожи на помидоры! Продавщица громко стучала указательным пальцем по кнопкам торговых весов. Те были безучастны к её проблеме. — Слезь с них, Катюнь! — из подсобки возникла вторая продавщица. На ней тоже были фартучек с шапочкой, только красили они, если такая форма вообще способна кого-то украсить, её больше. Женщина была маленькой, тощей, безумно напоминала спичку. Очевидно, спичке собственная шутка пришлась по вкусу, а Теплица в ответ замахнулась на коллегу какой-то мокрой серой тряпкой. Спичка вжала голову в плечи, но легко увернулась. — Я худею! — Это поэтому ты втоптала с утра четыре бутерброда и кусочек сала? — противно захихикала Спичка. Второй удар пришелся как раз по сухому цыплячьему блонду. Теплица осталась довольна собой, так что вскоре устремила взор на ребятишек. — Серёжа, привет! Ба! Это с тобой кто? Спичка новой покупательницей тоже заинтересовалась. Она встала в позу сахарницы, уперев руки в бока, и с недобрым прищуром выдала: — Это Лизаветина. На патлы глянь. Тон девочке не понравился! Теперь пришёл её черёд выражать недовольство. — На свои посмотри, крыса тощая, — словно невзначай сказала Лера, но Спичка всё услышала. Кошкина просто стояла у витрины с карандашами и в сине-зеленом отражении наблюдала за тем, как меняется в лице продавщица. Теплица расхохоталась. Очевидно, отношения с напарницей у неё не складывались, поэтому радовала любая возможность унизить зазнайку. Серёжа быстренько купил булку хлеба и испарился, оставив Кошкину в неприятной компании. — Как тебя звать? — спросила Теплица. — Лера, — уже приветливо ответила девочка, — а можно мне альбом с котиком за пятнадцать и карандаши за тридцать? Кошкина надеялась, что её обслужит Теплица, но к противоположному концу магазина метнулась Спичка. Шаг у неё, как выяснилось, был размашистый, так что она в пару движений преодолела всё расстояние. Женщина почти швырнула покупательнице канцтовары и отвратительным голосом заявила: — Сорок пять… Лерка послушно протянула пятьдесят рублей. — Сдачи нет… — Как это?! Серёже только что… — хотела было возмутиться девочка, но Спичка ее перебила. — Ты глухая? Сдачи нет, говорю… На, вон! И в лоток для мелочи посыпались пять деревянных жвачек по рублю. Какие-то с прикленными к ним колечками, а какие-то с переводными татуировками. «Вот ведь! А могла бы дать шипучку и кислинку! Они по два пятьдесят!» Делать нечего. Злобно зыркнув на Спичку в последний раз, Кошкина забрала жвачки и вышла из магазина. *** Лера бежала домой, прижимая к груди заветную коробочку карандашей и альбом. Несколько раз Кошкина теряла тапки. Они умудрялись застревать в дорожной пыли. Сама пыль была горячая от солнца и тяжелая, но пальцы ног в ней приятно утопали. Кругом пахло травой и зноем. Ветер стих. Уже около дома девочка выдохлась, перешла на шаг. — Золушка! — вслед выкрикнул Влад. — Отвяжись! — не глядя ответила Лера. И только потом до неё дошло, что одного тапка снова не хватает. Благо, Влад слыл настоящим джентльменом, так что левый сланец вернулся тут же! Прилетел в спину. — С радостью! И, рыча от злости, Кошкина окончательно сняла обувь. Теперь она несла тапки в одной руке, а покупки в другой. Влад крайне удивлённо глядел на соседку, но молчал. Видимо, потерял дар речи. Лерка проскользнула в огород, а оттуда к дому. Пару раз она умудрилась вляпаться в политую грядку и, чтобы следов не было заметно, притоптала землю сланцем. «В кого ты только такая бестолочь?» — послышалось в дальнем коридоре. Лерка стояла у самой двери на одной ноге, затаив дыхание. Дверь жутко скрипела, так что сдвинулась бы девочка хоть на сантиметр — поднялся бы дикий вой железных петель, бабушка бросила бы трубку, а Лерка бы так и не дослушала разговор. Сердце же упрямо твердило Кошкиной, что дослушать непременно надо. «Не знай я, что рожала тебя столько часов в адских муках, решила бы, что твой отец мне с кем-то изменял. Иначе я твоего поведения объяснить не могу!» В детской голове со скоростью света стали ворочаться крохотные шестерёнки. Кошкина первым делом подумала на тётю Лену, которая слыла позором семьи. Мол, ни мужа, ни детей не завела. Наверное, бабушка могла быть этим недовольна. «Ты, родная, мне потом не хнычься и сопли на кулак не наматывай. Я тебе говорила уходить? Я говорила, что всё повторится?» Пауза. Собеседница, очевидно, спорила. «В гробу я видала такой ремонт! В гробу! Я завтра подохну, и ты будешь одна решать свои проблемы. И не к кому будет сосла…» Лерку от шока немного повело вперед, и дверь с оглушительным лязгом захлопнулась. Разговор оборвался на самом интересном месте! Лизавета Михална вышла к внучке. На лице женщины не читалось раздражения или недовольства. Напротив, создавалось впечатление вселенской усталости. — Купила? — Купила. Рука Лизаветы Михалны потянулась к выключателю. Раздался громкий щелчок, и коридор наполнился оранжевым светом. «Господи, в этом доме хоть что-то может происходить тихо?!» Однако все Леркины мысли потонули в тяжёлом вздохе бабушки. Сперва девочка не поняла причины, а затем проследила за придирчивым взглядом. Лизавета Михална смотрела на детские ступни. Они были в пыли, песке и грязи. Просто полный набор… — Оставляй свои манатки, выходи. — Кого оставлять? — недоуменно спросила Кошкина. Бабушка не ответила, но, судя по тому, что она практически вырвала покупки из рук внучки, явно подразумевала вещи. Лера стояла на крыльце, рассматривая собственные ноги. Она прикидывала, с какого такого ракурса они смотрятся менее грязными, чтобы именно этой стороной показать их бабуле. Ничего не получалось. «Хотя… Если отрезать левую пятку и правый указательный…» Через десять минут Кошкина сидела на большом фрагменте железной трубы около груши, намыливая ступни вонючим хозяйственным мылом. Вода в тазике была холодной, но жара на улице превращала это скорее в преимущество, чем в недостаток. Само мыло вечно норовило выскользнуть из рук, и девочка мысленно сравнила его с лягушкой, хоть никогда прежде лягушек в руках не держала. А потом пришла бабушка и увидела чёрную воду. — И как давно у нас канцелярия в шахтах стала продаваться? — проворчала женщина. Она одним движением вылила всю грязь под грушу и ушла за второй порцией воды. Лера же сидела на той трубе, поджав ноги, и думала о том, что мама бы никогда не отшутилась, дома бы непременно произошёл скандал. Девочка вздрогнула от нахлынувших воспоминаний. — Это что, сода? — Кошкина причудливо изогнула бровь, когда бабушка стала добавлять белое нечто в новый тазик. Лизавета Михална кивнула, — Ты хочешь запечь мои ноги? — усмехнулась девочка. — Естественно, сейчас схожу за мукой и солью… — женщина задумалась, — и где-то у меня был топор. Лерка испуганно округлила глаза. — Зачем тебе топор?! Лизавета Михална нарочито серьёзно продолжала, на ее лице не дрогнул ни один мускул. — Мне для выпечки только ноги нужны. Ты же большая стала, вся в печку не влезешь, — остаток фразы бабушка пробормотала себе под нос, — и не забыть срезать ногти. Жёсткие больно. Не прожую. Лерка завизжала и со страху перевернула таз. Девочка прижала сбитые колени к груди, из-за чего чуть не упала с трубы. — Вот Кулëма! — рассмеялась Лизавета Михална. Кажется, она нашла себе годное увлечение: доводить внучку до инфаркта! — На кой мне ноги твои, если я руками питаюсь?! Отдельным пунктом бабушкиного участка был козлятник. Он располагался прямо за домом, но Лизавета Михална строго-настрого запретила внучке ходить туда одной. И вот, на другой день Лерке всё же удалось там побывать. Можно сказать, всё представления девочки о содержании коз рухнули. В самом козлятнике было много окон и белые стены. На полу солома. В кормушках сено, вода. И всё было бы просто замечательно, не будь там, собственно, коз! И козла. Кошкину они малость пугали. — Я домой, — категорично заявила Лерка, глядя на «невероятной красоты» бородатую морду. Бабушка хмыкнула, но настаивать не стала. Решила, что правильнее держать ребёнка подальше от своенравных животных. Не понравились? Даже к лучшему! Леркины радости начались тогда, когда Лизавета Михална поставила молоко кипятить. В прошлый раз девочка на это даже внимания не обратила (хотя бы потому, что ещё спала), а тут… В голову Кошкиной прокрались смутные сомнения. И стоило только пазлу в детской голове сложиться, раздался бабушкин крик: — Так, Валерия Александровна, откладывайте свои каракули, молоко отнести надо. И, скрестив все пальцы (даже те, что на ногах), Лера спросила: — Кому? — Максиму Петровичу. Будь у Кошкиной словарный запас хотя бы в половину того, что у Влада или бабушки, истошный крик одного ругательства услышала бы вся деревня! Но, к сожалению, до такого мастерства Лерке ещё пахать да пахать, поэтому на весь дом раздалось оглушительное: — Не-е-ет! Только не к ним! Пожалуйста! К кому угодно, но не к ним! В комнате появилась Лизавета Михална с полотенцем на плече. Лерка рефлекторно вздрогнула. Если у мамы на левом плече висело полотенце, это означало одно — полотенцем девочке прилетит по хребтине. Бабушка Кошкину пока не била, но её лисья походка устрашала. — Значит, как с Владом на речку сбегать, так это мы первые, а как молоко отнести — в кусты? — тихо произнесла женщина. Лера сидела и не могла пошевелиться. Девочку словно водой окатили. Лицо её густо покраснело от стыда. Откуда только бабушка могла узнать про Влада? Лера ведь ничегошеньки ей не говорила! — С каким Владом? На какую речку? — Кошкина кое-как ворочала языком, — Сдался он мне вообще… Обычный… Обычный… — Лера от смятения забыла все знакомые слова. Лизавета Михална расплылась в хитрой улыбке. Улыбке хищника, загнавшего свою жертву в угол. Всë теперь встало на свои места. — Хулиган? — Да! Женщина скрестила руки на груди, всем существом выражая издевку над тщетными попытками ей соврать. В конечном итоге, внучка сдалась и поплелась одеваться во что-нибудь приличное. Банки попались полегче прошлых, но на душе от этого почему-то не легчало. Не радовали зелень деревьев и пение птиц. Всё смешалось в один большой серо-буро-малиновый ком из ощущений. Вот же! Знакомый темно-зеленый забор, бархатцы, одуванчики. Ничего не изменилось. И доски на крыльце скрипят, и дверь никто не покрасил с прошлого раза. Только стучать было как-то страшно. В глубине души, Лера надеялась, что ей откроет Влад. Откроет, скажет что-нибудь обидное, назовёт кошкой и выгонит. В сущности, плевать. Но как же Кошкина боялась Максима Петровича! Точнее, не его самого. Она думала, что разочаровала старика, а от этого даже руки похолодели. «Может, оставить банки на крыльце и убежать?» «Нет, молоко испортится на солнце!» Лера так долго думала, что дверь открыли раньше. На пороге, к счастью, стоял Влад. В домашней одежде, весь лохматый и помятый. Кого-то он Кошкиной напоминал. Только кого? — Что, забыла, как дверью люди пользуются? — проворчал мальчик, забирая авоськи. — Да-да, забыла, — затараторила рыжуля, — всё, я пойду. — Стоять! — раздалось из дома, — Заходи. Чаю попьешь. Влад от изумления чуть банки не выронил. Каминский сделал несколько шагов назад и, ничего не стесняясь, спросил у деда, на кой черт им понадобилась Кошка. — Вам, лягушкам-путешественницам, полезно держаться вместе, — ответил Максим Петрович. «Всё. Он знает. Он всё знает…», — Лера судорожно вздохнула, — «Какой кошмар!» Но выбирать не приходилось. Девочка оставила тапки на крыльце и прошла в дом. Влад от недовольства закусил щеку, но промолчал. Молча ставил полные банки в холодильник, молча взял авоськи, составил в них пустые и чистые (те, что Лера принесла в прошлый раз). Кошкина успела подумать, что мальчик совсем не будет с ней говорить, но ошиблась. Влад схватил гостью за предплечье и утянул с прохода в сторону, чтобы деду их не было видно. Лера очень хотела возмутиться такому поведению, однако Каминский оперативно зажал ей рот ладонью. — Тихо. Начнёшь орать — запру тебя в курятнике. Моргни, если усекла, — одними губами шептал Влад. И девочка моргнула. — Молодец, ты обучаемая. Значит так, я прощаю тебя за то, что ты спалила нашу вылазку на речку, но о том, что мы с тобой пересеклись вчера ни слова! Иначе… — Каминский на миг задумался, но сразу просиял, — Я выкраду тебя ночью, завернув в одеяло, и отнесу в лес. На кладбище. К волкам и покойникам. Посмотрим, кто сожрет тебя быстрее. Видимо в зелёных глазах слишком отчётливо читался страх, так что Влад молочного почтальона отпустил. — Чего застыла? — громко начал мальчик, — Иди в зал! Бушевавший аппетит сменился липкой тошнотой. От обиды очень хотелось плакать. Подумать только, даже не выслушал! Просто заклеймил ябедой! А ведь, чтобы ребятам не влетело, Лере пришлось соврать родной бабушке… Выходит, всё даром? Лера обижено уселась за стол, исподлобья поглядывая на Влада. Он, чуть ли не закинув ноги на обеденный стол, сидел напротив и жевал конфету, складывая фантик сначала пополам, затем еще раз, а потом еще раз, пока не превратил зеленый фантик «Ромашка» в малюсенький квадратик. Лера вскинула бровь, но смолчала, поблагодарив Максима Петровича за чашку чая, что он поставил перед ней и предложил угощаться сладостями в вазочке посреди стола. — Бабка, поди, сильно ругалась? Она у тебя такая — громкая. — Максим Петрович отпил из своей чашки, напомнившей Лере миниатюрную версию алюминиевого ведра, и рассмеялся своим старческим скрипучим смехом. Влад тоже прыснул. — Совсем не ругалась. — буркнула Лера, но метнула взгляд на Влада, которому, кажется, единственному на всей деревне доставалось за подобные шалости по первому числу. Но гадкий мальчишка лишь показал ей язык. — Зря: вам было бы полезно пару дней из дома не выходить. Вот этот балбес, — он кивнул на внука, сидящего рядом, на что младший Каминский закатил глаза и громко отхлебнул из кружки, явно намеренно, — посидел дома трое денечков и делами наконец занялся. И ведь не сложно была, правда? Больше ныл. — последняя фраза была адресована Владу, который с видом ангела покивал головой: –Да, да, дедушка. А Леру пронзило неожиданное воспоминание и объяснение слов Влада. Она ведь действительно видела его вчера! Видела, когда переполненная эмоциями скакала домой с карандашами в руках, радуясь, как профессионально и круто поставила на место Спичку. Неужели она действительно не обратила внимание на то, что наказанный Влад метерилизовался на улице? Вот о чем он грозил ей пар минут назад! А ведь если бы не напомнил, Лера бы так и не вспомнила об их встрече. Но что он делал на улице?