Вишневые цветы на смоковнице

Сакура опускает взгляд нехотя, обвинение в словах Какаши больше режет по чуткому слуху, как-будто он и правда предает ее, находя подходящий момент, чтобы добить ее безразличием, которого раньше не было. Это ведь он всегда успокаивал ее, говорил, что все будет хорошо, а еще мягко опускал ладонь на макушку и растрепывал волосы, улыбаясь одними глазами, как никто больше не умел. И Сакура точно помнит тот момент, когда все изменилось, когда вместо улыбки в его глазах она увидела испуг, когда вместо того, чтобы успокоить ее и сказать, что все обязательно наладиться, Какаши говорил эти слова другому человеку.        — Ты что-то скрываешь? — Хатаке сужает глаза, смотрит на Харуно и не нуждается в ответе, он очевиден — в ее поджатых губах, опухших глазах, а она ведь даже не плакала.        — Что ты хочешь услышать? — Сакура возвращается взглядом к его лицу, кривая усмешка дрожит в попытке спрятать за ней не страх, но боль. Какаши не смотрит на нее с пониманием, не смотрит как прежде тепло. Сакура дергает плечом, нервно и судорожно, сжимает ручку двери, не уверена в том, что собирается сделать: захлопнуть ее перед носом бывшего сенсея или сорвать с петель в ничтожной попытке превратить копящееся на коже разочарование в разрушающую ярость. И разрушила бы она просто комнату или всю Сакуру, остается на самосуд Какаши, его решением протянуть руку и коснуться отросших прядей волосы и бледного лица, словами бессмысленного обещания успокоить ураган. Вишневые цветы были растоптаны пыльными подошвами сандалий шиноби и наступило лето, жаркое, удушающее, расцвела смоковница во грехе, розовыми цветами опадая на чужую могилу.        — Ты — куноичи, не имеешь права на собственные эмоции и чувства во время миссии. — Какаши подводит черту, прекращает терзания юной дыши, останавливая сердце клинком. Один прямой удар, чтобы добить, прекратить агонию. Сакура прикрывает глаза, прислоняясь виском к двери, рассматривает Хатаке под другим углом и кажется, что черты его лица отпечатались где-то на подкорке сознания. Там где было все о чем она мечтала забыть, как о том, что приносило нескончаемую головную боль, обязательно перерастающую в мигрень.        — Почему ты раньше мне этого не говорил? — Сакура нащупывает вспухшую кожу на указательно пальце, ногтем поддевает воспаленную кожу и совершенно не чувствует боли. — Когда я плакала, потому что Саске с Наруто дрались, когда опускала руки, потому что не могла с ними тягаться, когда ты позволял отправляться с тобой на миссии, быть рядом. Харуно Сакуре двенадцать лет, когда Хатаке Какаши назначают наставником команды номер семь, она только что закончила Академию и, как и все девчонки, влюблена в самого красивого мальчика — Учиха Саске.        — Этому тебя должны были научить еще в Академии. — Какаши не меняется в лице, но руки, спрятанные в карманы штанов, напрягаются, он не собирается уступать, пусть смотреть ей в глаза становится просто невыносимо. Сакуре шестнадцать, когда она уходит обучаться медицинским техникам к Цунаде, она не пересекается с Какаши-сенсеем даже на улицах Конохи, встречается со следующим гением клана Учиха и чувствует, что это неправильно.        — Значит, Рин особенная? — Потому что ей Хатаке не говорит ничего подобного, потому что позволяет любить и заботиться о себе.        — Рин здесь ни при чем. — Какаши отрезает резко, тема ведь больная мозоль, никак не хочет заживать, потому что он постоянно ее тревожит. Поэтому и приходит сейчас к Сакуре, в неясной попытке осознать, что бывает по другому, без обязательств, тяжкого обещания данного другу в его последние мгновения жизни. И в те мгновения помутнения рассудка жестокостью, кровью и смертями, он смотрел на Сакуру, а обещал быть с другой женщиной, защищать ее и оберегать. Это было правильно, потому что Какаши тридцать, когда его ученица признается в любви, смотрит на него горящим от восторга взглядом, вися над пропастью и единственное, что удерживает ее от падения это его рука вокруг девичьей талии. Как он не выпустил ее из своих рук, напуганный неожиданными словами, как-будто она призналась ему в совершенном преступлении, как-будто чувствовать к нему любовь ей было непозволительно.        — Конечно. — Сакура вздыхает, грудная клетка опадает обессилено, словно ей тяжело дышать, рубашка на острых плечах висит мешком, а Хатаке только сейчас опускает взгляд ниже ее лица.        — Что случилось с Эбути? — Говорить про Рин с Сакурой ему хотелось меньше всего, как и с кем-либо другим, он в отличии от своей ученицы не любит ковырять раны, занося инфекцию, предпочитает их игнорировать. И Сакуре восемнадцать, когда они с Саске становятся соучастниками убийства сына даймё, оба впадают в безмолвную апатию, не осуждая, не обвиняя, не ища оправданий. Учиха говорит: «ублюдок заслужил это», а Сакура кивает, кидая землю на бледное лицо мужчины. Какаши становится последним человеком к которому она может прийти просить помощи, последний к кому она, вообще, пришла бы даже если это был ее последний день на земле. Потому что она больше для него не плаксивая ученица, она становится для него врагом его обещаниям и обязанностям перед другими людьми. Сакура это не понимает, она не виновата в трагедии Обито и Рин, все как раз таки наоборот. Кровавое море у ног обернулось тлеющим восходом Солнца. Птицы тонули, сожжённые крылья бессмысленностью трепыхались на суставах. Сотни, тысячи приговоренных к смерти птиц. А они оплакивали героическую смерть их палача. Какаши смотрит выжидающе — знает, что перед ним Харуно расколется, расскажет правду, потому что привычка доверять, выработанная за эти годы, навсегда останется с ней, подкрепленная чувствами. Какаши же думает, что поступает, как шиноби, потому что воспользоваться чужой слабостью для выполнения миссии — рутина, а не гадкое напоминание того, что Обито говорил о совершенно других принципах. Сакура знает об этом, предполагает, что Хатаке, может сам этого и не подразумевал, но пришел к ней только за тем, чтобы вывернуть наизнанку и потыкать палкой в ее сердце, будто то было подыхающей псиной на обочине дороги. «Ненавижу! Ненавижу! Как же я тебя ненавижу!» Кричать об этом хотелось так, чтобы от напряжения разорвало связки, но Сакура только молчит, смотрит в его лицо, точно пытаясь отыскать присутствие Божье.        — Говори, Сакура. — Тон не приказной, он уставший, постоянно играть плохого парня — утомительно, и кажется совершенно бессмысленно. И от этого взгляда Сакуры — брови опущены, а радужка блестит, — от слез или от злости — не понятно; от ее ожиданий, а она ведь действительно ждет что-то от него, Какаши жалеет о совершенных поступках. И о том, что пришел к Харуно, и о том, что заигрался в мессию.        — Лучше бы ты дал мне умереть тогда. Лучше бы она прокричала ему в лицо слова ненависти. Какаши едва заметно вздрагивает, ожидая услышать что угодно, даже подсознательно готовясь к худшему, но все равно слова застают его врасплох, возвращаясь всем тем, что он сам ей говорил. Какаши только теперь задумывается о том, что признание Сакуры могло оказаться ложью, чем-то что она сказала, находясь под действием адреналина. Только влюбленный взгляд сложно спутать с чем-то другим, даже с чем-то погранично схожим — желанием, эйфорией.        — Ты же влюблена в меня. — Так низко Какаши поступает впервые, и остановить себя не может, дело, наверное, было в страхе, у которого не было дна. Последствия собственных обещаний данных другим людям, потому что он должен был их дать, оказалась пустотой, время от времени заполняемой неживыми, истоптанными цветами вишни, что на поверку оказалась признанием Харуно. Ирония заключалась в том, что Хатаке ненавидит оба эти состояния одинаково сильно, просто если Рин — хроническая, ноющая боль под ребрами, то Сакура — временное обезболивающее.        — Больше нет. — Ложь, сказанная, как кажется Сакуре, во благо спасения собственного сердца, всего лишь попытка соскрести с обочины остатки того, что когда билось у нее в груди радостным предвкушением очередной миссии с Какаши-сенсеем. Для Какаши оказывается открытием то, что сказанные с такой напускной легкостью два слова становятся приговором для попыток игнорировать то, что казалось его долгом. Даже если бы он любил Сакуру, оставить Рин не смог, хотя бы потому что слишком многое ей обещал, слишком многое их связывало. С Сакурой у них такой глубокой связи не было, он даже не пытался ее установить, потому что смысла в этом не было, они всего лишь учитель и его ученица, напарники. Рин значила для Какаши куда больше, была частью его и его жизни, неотъемлемой, прорастающей корнями тернового куста глубоко внутрь до самого конца.        — Кунихиро уже ждет нас. — Нохара стоит в коридоре, смущенно сцепляет руки перед собой, переводя взгляд с Сакуры на Какаши, чувствуя определённую нужду дать понять, что она слышала их разговор. Не весь, конечно, но точно уловила лживые нотки в голосе Харуно и скользнувшую в серых глазах Хатаке надежду. Для Рин Сакура не соперница, хотя бы потому, что Рин не требуется добиваться Какаши, он уже ее, просто так сложилась жизнь. Рин старше, она шла рука об руку рядом с Какаши, все время была рядом, не смотря на то, что однажды это чуть не убило ее, руками самого Хатаке. После происшествия в стране Воды, Рин долго не могла осознать произошедшего, очнувшись в госпитале Конохи, первое, что она увидела — взволнованное лицо Какаши, просидевшего около ее постели всю ночь. Какаши столько раз произносил слова извинений после, что в какой-то момент они утратили свое изначальное значение, стали звуком, который он шептал Рин каждое мгновение, дотрагиваясь до ее теплой кожи, удостоверяясь, что она жива. Говорили, несколько сантиметров и райкири бы задело сердце — Нохара Рин стала бы прекрасным надгробным камнем на безликом кладбище Конохи. А Какаши все повторял: «Прости, прости, прости», шептал, словно в бреду, сбиваясь и начиная снова, пока звук не растворялся в горящей заре, а Рин не укладывала свою ладонь на его макушку и шептала, что все хорошо, что ее сердце бьется. Сколько было лет Сакуре, когда Какаши осознал, что обязан защищать живое, бьющееся сердце Рин до тех пор, пока его собственное не остановится? Именно поэтому нет никакого соперничества, нет даже ревности, Нохара только со снисхождением улыбается Сакуре, когда та отпрянув от Какаши, впервые за вечер ощущает прилив стыда. Почему тебе стыдно, Сакура? Потому что рубашка слишком тонкая или потому, что ты обманываешь их, играешь роль невинной девочки с разбитым сердцем, сидя над перекопанной землей и вдыхая смешанный запах табака и гнили?        — Мы подождем тебя внизу. — Нохара улыбается, выделяет это злополучное «мы», так будто Харуно оказывается на обычном семейном вечере у супружеской пары. Когда-нибудь так и будет, вторит Сакуре нутро, вызывая стойкое желание поковыряться в гнойной ране. Она кивает резко, в шее, что-то даже простреливает, тут же болью растекается по затылку, а Сакура радуется, что не все ее нервные окончания отмерли. Захлопывая дверь, ловит хмурый взгляд Какаши на себе, смотрит он долго, неотрывно и со знанием, но она уверена, все его догадки ложны, правда слишком отвратительна, чтобы даже предполагать. Кожа у Сакуры чешется после мыла, которое она обнаружила в ванной комнате, зудит под чужими взглядами, а собственная форма кажется ей слишком грязной после целого дня пути. Кунихиро сидит во главе стола, он мужчина в возрасте с седыми волосами зачёсанными ото лба и густыми усами на которых остаются капли вина. Оно сливовое, оседает легкой кислинкой, прогоняя горечь от разговора, Сакура старается не зацикливаться на чужих словах, Хатаке ведь давно перестал быть близким, она сама стерла эту грань, в надежде ступить ближе, а оказавшись слишком далеко даже для того, чтобы протянуть руку.        — Последним с Эбути ведь оставался Учиха? — Кунихиро прокашливается, переводит взгляд на Нохара, заранее знает, чего стоит ожидать от девушки. — Рин-чан, я знаю, как болезненно ты относишься к Учиха, но поступок твоего Обито не делает весь клан Учиха святыми. Какаши при упоминании имени старого друга откладывает приборы в сторону, запеченное мясо отдает специфическим привкусом, дело в приправах, но в каких именно не понятно. А Рин напротив него убирает руки под стол, он знает, сжимает их там в кулаки или комкает в пальцах одежду — нервничает.        — Мы вместе с Саске возвращались домой. — Сакура смотрит прямо, серьезно до такой степени, что еще немного и ее игру раскроют и раскритикуют. Слишком уж переигрывает.        — Это может кто-нибудь подтвердить, Сакура-сан? — Даймё сужает глаза, они у него маленькие, точно такие же, как у Эбути, из-за чего они оба напоминают грызунов.        — Если вы собираетесь обвинять в чем-то Сакуру или Саске, попрошу следовать протоколу и отослать письмо Хокаге, а не устраивать самовольный допрос. — Какаши всем правым боком чувствует, как выпрямляется Харуно, замирая в напряженной позе.        — Не мне тебе рассказывать, Какаши, о том, что происходит сейчас в некоторых кругах. — Кунихиро наклоняется вперед, ставит локти на стол и опирается на них, Сакура совершенно не нравится то как меняется тон разговора. — Не так давно ко мне в гости заходили старейшины, они высказали свои опасения по поводу того, что Фугаку был бы не против занять место даймё, а своего старшего сына сделать следующим Хокаге. Эбути как раз для этого и отправился в Коноху — дать понять клану Учиха, чтобы поумерили свой пыл. Сакура морщится, теперь складывая для себя картинку поступка Саске воедино, недостающие кусочки становятся криво, потому что месть и алчное желание власти — понятия разные. Для Саске так уж точно. С другой стороны деспотичный глава клана — Учиха Фугаку, который не постыдился бы убрать наследника даймё руками своего младшего сына, причем тут только Ино, ей не ясно. Сакура обнаруживает, что даже находясь в оке шторма, до конца не понимает причин, и Саске, и Ино, и даже она сама, оказались втянуты в это безумие совершенно случайно. По крайней мере, шок и страх в глазах Яманака были настоящими, это она может подтвердить, как никудышная актриса.        — Хокаге об этом визите известно не было? — Какаши уточняет скорее для того, чтобы дать понять Кунихиро, что плести интриги за спиной Четвертого — плохая идея.        — Минато-сан как и моя глубоко любимая племянница слишком привязаны к клану Учиха. — Даймё качает головой, протягивая руку и сжимая похолодевшие пальцы Нохара, утешает или напоминает о том, кто позаботился об очищении имени Обито — Какаши не решается предполагать. — Это не дает им увидеть картину целиком. Война закончилась, Какаши, но битва еще нет. Какаши очень хочется напомнить господину даймё, что ни он сам, ни его глубоко уважаемый и горячо любимый сын не участвовали ни в войне, ни в каких-либо битвах. Но он прикусывает язык и молчит, переводит взгляд на Сакуру, которая смотрит прямо перед собой в тарелку с нетронутой едой и вопрос сам собой возникает на языке. Во что верят ее зеленые глаза? Полные какой-то бесконечной печали, погасшие зеленые глаза, напоминающие ему о весне, все в Сакуре было весной, но сама она — уставшая поздняя осень. И Какаши ведь даже не хочется на самом деле знать, о чем она думает, что ее тревожит, он просто боится посмотреть на Рин, обнаружить ее взгляд на себе. Она всегда смотрит с надеждой. Верит, что он сможет решить любую проблему, сдвинуть любую гору, потому что это — то в чем он ее уверял, пока извинялся.        — Пока не обнаружено тело, мы не можем отметать тот факт, что Эбути могли просто похитить. — Какаши собирается с мыслями, отворачивается от Сакуры, боясь, что пустота на ее лице, проснется и в нем самом.        — Ты прав. — Кунихиро взбалтывает вино в бокале и поверх него ободряюще улыбается Рин, а та молчит, смотрит на Хатаке и ждет, когда он ее спасет. Сакура тянется за своим бокалом, смотреть на происходящее, как наблюдать за бестолковой мелодрамой, которую крутят по телевизору по вечерам. Только вот она никогда не хотела становится частью этого фарса — она его любит, а он любит другую. Даже не смешно, наоборот, тошнотворно мерзко, как если бы ей пришлось наблюдать за тем, как Какаши все-таки добивает псину.        — Но я бы хотел тебя лично попросить присмотреть за Итачи, ты ведь был его капитаном, значит вы должны быть близки. — Слова даймё заставляет даже Сакуру вынырнуть из анабиоза, удивленно обернуться на Какаши, замечая его сжатую челюсть и заострившиеся черты лица.        — Вам бы следовало для начала все-таки обсудить этот вопрос с Хокаге, а не устраивать за его спиной слежку за главой АНБУ. — Какаши произносит это ровным голосом, таким обычно докладывают об проваленной миссии.        — Я уже обсудил это со старейшинами, ввязывать в этот вопрос Минато-сана нет необходимости. — Кунихиро почти уверен, что Эбути мертв, что не обошлось без Учиха и какой-то совершенно безобразной частью своего естества чувствует от этого удовлетворение. Не от смерти сына, а от того, что, наконец-то, выпадает случай избавиться от проблемного клана. Учиха Обито, по мнению Рин, очистил свое имя в тот момент, когда предал Мадару и помог победить Кагую ценой своей жизни. Самопожертвование было одновременно и болезненным для нее и героическим поступком, который автоматически делал Обито героем. Это же не отменяло того факта, что кровопролитную войну начали именно Учиха, и Рин это понимает, в целом, не находя никаких оправданий для Мадары и остального клана, который теперь становится козлом отпущения, из-за страха перед их силой. И не для кого не было секретом, что Фугаку стремился занять руководящие позиции, и если потребует, никто не сомневается — он пойдет по головам. И по мнению Кунихиро стоит избавиться от опухоли до того, как та разрастется и пустит метастазы, уничтожая организм — страну Огня.        — К вашему несчастью, я подчиняюсь только приказам Хокаге. — Какаши замечает, как недовольно даймё дергает губой, но пользуется своим статусом шиноби, лишая себя нужды быть чужой крысой.        — Приятно осознавать, что на службе Четвертого Хокаге есть такие верные псы. — Кунихиро оставляет последнее слово за собой, не знает только, что для Хатаке оно не значит ровным счетом ничего.        — Кунихиро-сан, мне кажется сейчас важнее сосредоточиться на поиске Эбути, нежели разжигать конфликт внутри Конохи. — Рин нервно возит вилкой по тарелке, морщится, потому что складывается ощущение, что даймё совершенно нет дело до пропажи сына.        — Ты права, Рин-чан. — Кунихиро кивает, откидывается на спинку стула и впивается испытующим взглядом в Харуно. — Думаю, дело пошло быстрее, если бы Сакура-сан рассказала нам всю правду. Правда такова, что за убийство гражданского, да еще и сына правителя страны Огня, грозит тюремный строк долгий, одинокий и жестокий, а за пособничество строк пусть и короче, но ничем не лучше. Смотреть не будут ни на статус героя войны, ни на другие заслуги, а тем более никто не станет даже слушать о случайности, если убийство Эбути, вообще, было случайным, или о том, что за человеком он был. О мертвых говорят либо хорошо, либо никак.        — Хокаге лично занимается расследованием этого дела, так что нет причин сейчас разбрасываться обвинениями. — Какаши откровенно начинает уставать от этого разговора, находит, конечно, зерно рационализма в словах Кунихиро, но чтобы Сакура не скрывала, это было тем, что знать должен был только он.