Глава 5. Маленькие дети отчаянья.
7 июля 2025 г., 23:53
Из-за латексных перчаток кожа на ладонях покрывается испариной, Сакура не спешит проходить в основное помещение морга в центре которого стоит металический стол для вскрытий. Она не спешит делать вздох, боясь, что запах формалина не сможет скрыть трупный смрад разложения. Он поселяется в ее легких, ничего больше не может помочь избавиться от него, ни духи Ино, ни кусты лаванды под окнами родного дома. Сакура сомневается в том, что это всего лишь ее воображение, оборачивается на Яманака, которая подбирает волосы, а движения ее какие-то заторможенные, болезненные.
— Думаешь, он знает? — Ино поднимает на Сакуру взгляд, глаза у нее красные и опухшие, наверное, снова плакала, сидя на могиле товарищей по команде.
Больше нет ИноШикоЧо и не будет никогда, Ино осталась одна среди развалин некогда счастливой жизни, где она нашла замену Саске в Сае, там на пепелище войны, когда другие праздновали победу, они вдвоем с Сакурой стояли по колено в крови и давились вопросом: почему выжили? Оказывается похоронный марш был сыгран и для них, в том смысле, когда тоска за прежней жизнью, людьми достигает колоссальных размеров, погружая все вокруг в серое небытие.
— Минато-сан? — Сакура толкает узкую дверь из подсобного помещения, глаза тут же больно режет стерильно белый свет ламп. — Думаю, они все знают, просто боятся себе в этом признаться.
Ино замолкает позади, топчется на месте, а взгляд прикован к накрытому простыней телу. Она даже не знает, чего боится больше: того, что оно останется неподвижным или, наоборот, начнет шевелиться. И Харуно тоже замирает, стоит, придерживая дверь, а сама натянутая струна — вот-вот лопнет.
— Ты тоже боишься? — Ино прикладывает усилий, чтобы сделать движение, избавиться от кома в горле.
— Нет, я видела своими глазами, что он сделал. — Сакура встряхивает плечами, проходя вперед, маленькая бесстрашная и отчаявшаяся девочка — вот такой она была, если бы не исчезала.
Ино всего на мгновение прикрывает глаза и спешно отходит к письменному столу, чтобы не видеть, как Харуно стягивает с Эбути простынь. Можно было бы, конечно, понадеяться, что под белой тканью окажется не он, а кто-то другой, но Ино недавно обнаружила в себе, что для надежды больше нет места, оно все заполнено скорбью.
— Как его, вообще, можно оплакивать? — Сакура поджимает губы, не может избавиться от картины, прижимающейся к Какаши Рин у входа в резиденцию Хокаге, перед глазами. Она оплакивала его, как оплакивают кого-то безбрежно любимого, так нежно и надрывно, что даже в Сакуре зарождались сомнения в правильности собственных взглядов.
Ино дергает плечом, будто собирается обернуться, но только сжимает края папки с информацией об Эбути, она в отличии от Саске, куда более убеждена в собственных догадках насчет Сакуры. На подобных ужины, как и произошедший накануне, они были вынуждены улыбаться и вести себя так, будто приставания сальных толстосумов-чиновников доставляют удовольствие, потому что от этого зависит дальнейшие финансирование госпиталя, Академии, в целом, Конохи. Оказалось, что после войны, все были настолько измотаны нескончаемой болью и утратами, что все силы были брошены на восстановление прежней жизни, а шиноби и их специфические умения, никому стали не нужны. Каге Пяти Великих стран, конечно же, верили, что это до поры, до времени, но пришлось склонить голову перед даймё, чтобы не оказаться совершенно без ничего.
— Он делал это с тобой? — Ино ставит галочки напротив нужных окошек с перечислениями травм, ей не нужно смотреть на Эбути, чтобы выбрать правильные.
Сакура всматривается в синее лицо сына даймё, в пальцах сжимает скальпель, почему-то не зная откуда начинать вскрытие и как это, вообще, делается. Тело перед ней не тот человек за последними секундами жизни, которого она наблюдала с хладнокровным безразличием разлитым по венам, лицо его посмертная маска покоя. И Сакура может только мечтать о таком выражении, застывшем навечно, замороженным временем, которого больше не существовало для этого человека. Может быть, он самый везучий из всех них.
— Это не станет оправданием, не для нас, Ино. — Сакура опускает взгляд на шею Эбути, там где вошел нож для масла, кожа темнее, она огрубела. — Мы куноичи.
Правильно Какаши сказал, Сакура — куноичи, ей должны были объяснить, что собственные эмоции и неудобства должны быть забыты, потому что это ее работа. И ведь она терпела, закрывала глаза на дискомфорт, что трупными червями расползался по коже, и приходила на эти ужины, улыбалась, поддерживала разговор, потому что оказалось, что у Сакуры больше не было смысла оставаться той маленькой девочкой, которая плакала по поводу и без, а Какаши ее утешал. В последствии она все никак не могла понять, почему Хатаке позволял ей эти слабости, почему вместо того, что наградить строгим взглядом, присаживался перед ней на карточки, улыбался одними глазами и гладил по макушке. Все будет хорошо, Сакура.
Ничего уже не будет хорошо, Какаши-сенсей.
Домой же она всегда возвращалась с одним и тем же чувством — будто видела странный сон, провела несколько часов у незнакомцев, в окружении важных людей, которые испытывали чувства далекие от человеческих — близкие к животным и сами были незнакомцами. Несколько часов без будущего, необъяснимых с любой точки зрения.
— Раньше я гордилась тем, что смогла стать куноичи, теперь это кажется самым огромным обманом в моей жизни. — Ино откладывает папку, оборачивается к Харуно и телу, взгляд сам собой падает на вскрытую грудную клетку. Она будто ожидает, что не обнаружит там сердца, что его либо там не было изначально, либо оно было съедено дикими зверями.
Сакура ничего не отвечает, не знает, что она сама думает о словах Яманака, как и не знает, что является бóльшим обманом: это или убеждение себя, что сказанное Какаши тогда над пропастью к лучшему. Наверное, все-таки его заверения в том, что все будет хорошо, вот, что было наибольшей ложью в жизни Сакуры Харуно.
— Смерть наступила от кровопотери, из-за колотой раны в область шеи, была задета сонная артерия. — Сакура не смотрит в сторону Ино, произносит все без интонации, монотонным голосом. — У него был порок сердца.
Ино отрывается от конспектирования слов Харуно, сказанное ее не должно сильно удивлять, они встречаются с болезнями сердца почти каждый день работы в госпитале, но у Эбути это было, словно самой собой разумеющимся. У такого человека, как он сердце не должно быть целым, здоровым, сильным, оно должно быть поражено хворью, почерневшим и скукожившимся. Как, то сердце, которое пинает Какаши на обочине дороге в воображении Сакуры, вот каким должно быть сердце испорченного человека.
— Вам бы поговорить с Саске о случившемся, — Сакура откладывает в сторону скальпель, находит ампулы для забора анализов, — да и не только об этом. — Всего на мгновение встречаясь взглядом с Яманака, она успевает заметить, как в глазах той проскальзывает нечто надломленное, и не нужно быть кем-то гениальным, чтобы расшифровать значение этой тени. — Нужно сделать анализ крови. И, Ино, он ничего такого про тебя не думает.
— Ты говорила с ним? — Ино почти перебивает Харуно, когда произносит слова на одном дыхании.
— Да, но о том, что все обвинения будут вынесены ему и клану. — Разговоре над могилой Сакура почти не вспоминает, он будто никогда и не происходил в реальности, остался бредовой иллюзией.
Ино кивает, опускает взгляд обратно в папку и снова что-то пишет, Сакура боится, как бы это не было чистосердечное признание. А Эбути лежит с ними рядом, обездвиженный трупным окоченением, такой безмятежный, что становится снова тошно. Сакура дергает простынь, накрывая его с головой, так и оставляя с зияющим провалом в груди, так правильно, так всегда было и должно было быть.
***
Ино покидает госпиталь Конохи спешно, даже слишком, Сакура взбалтывает реактивы, делая пометки в бланках, в окно наблюдая, как подруга скрывается в под раскидистыми ветвями вишен, высаженных по бокам аллеи. Оттуда, из того же приоткрытого окна, доносится жужжание пчел, детские визги и шум листвы, смешивается в напоминание о днях, которые только предзнаменовали конец всему человечеству. Сакура щелкает языком, оставляя колбу с кровью Эбути в стороне, плечи затекли, спина тоже болит, и не понятно, дело в том, что она все время напряжена, будто готовится отражать вражескую атаку или это страх поселяется в ее мышцах. Ино она говорила, что не боится, и ведь действительно смотреть в мёртвое лицо Эбути было не страшно, страшнее увидеть в живых глазах матери, Какаши, Наруто нечто совершенно точно ей не подходящее. — Извини, не помешаю? — Голос Рин заставляет Сакуру обернуться, теперь точно убеждаясь, что дело в страхе, а не ожидании нападения. — Я стучала, но ты, наверное, не услышала. Нохара улыбается извиняющееся, проходит в лабораторию, а на ее плечи накинут белый халат. Временами она приходит помогать в госпиталь, но чаще Хокаге отправляет ее в полевые условия, там она нужнее, в этом она опытнее и лучше, чем Харуно. — Что-то удалось узнать? — Рин присаживается на свободны стул, заглядывает в исписанные неразборчивыми словами документы, будто надеется найти имя убийцы. И оно там, среди размашистых букв, поставленного диагноза — мертв, стоит только присмотреться внимательней. — Только то, что у него были проблемы с сердцем, а смерть наступила от потери крови. — Сакура обращает все свое внимание к реагентам, добавляет краситель и от удивления даже забывает выдохнуть. — Кажется, Эбути принимал вещества. Рин не меняется в лице, переводит взгляд на колбу в тонких пальцах Харуно, не чувствует ни удивления, ни разочарования, только натужную усталость. С двоюродным братом всегда было непросто, слишком много власти и вседозволенности сделали из него человека далекого от общепринятых ценностей. Она поэтому и не была бы шокирована, узнав настоящую причину смерти Эбути — месть за клан, за отца Сакуры, за Ино. А разве Эбути убивал господина Харуно? Сакура бы отрицательно покачала головой и, посмотрев в глазах Нохара, сказала: «Это ты его убила.» — Я хотела еще поговорить с тобой о случившемся в поместье даймё. — Рин обводит взглядом длинный стол, заваленный бумагами, химическими веществами, ампулами, образцами анализов. — Я случайно услышала разговор между тобой и Какаши. Сакура знает, что ничего не бывает случайно, все происходит закономерно и намеренно, но не подает виду, что раскусила ложь Рин, они все так поступают, когда дело касается уродливой правды. Взбалтывает содержимое колбы и оставляет в стороне, записывая результаты, и соглашается с собой, что с большей бы охотой обсудила с Нохара собственную причастность к смерти ее брата, нежели отношения с Хатаке. — Не бери в голову, Рин-сан, между нами просто появилось недопонимание, вот и все. — Сакура отрывает взгляд от записей, но смотрит не на девушку рядом, а в окно, надеется, что небо закроют тучи. — Ты его любишь. — Рин не спрашивает и даже не констатирует факт, просто произносит слова, которые одновременно и лишены смысла, и являются им самим. И Сакуре ничего больше не остается, как обернуться на Нохара, просто, чтобы узнать, какое у нее выражение лица. А она сидит перед ней с этой грустной улыбкой, будто любовь Сакуры к Какаши самое печальное, что ей доводилось слышать, наблюдать на всем белом свете. — А он меня нет. — Так же просто отвечает ей Сакура, вглядываясь в лицо Нохара, а видя в нем последние секунды жизни своего отца. Война представляет Сакуре похожей на Рин: везде присутствует, всюду проникает, обкрадывает, берет в плен, во все лезет, вмешивается, впутывается, она здесь, в теле Какаши, в мыслях, наяву и во сне, горит неистовой жаждой, желая владеть чужой землей, чужим телом, телом ребенка, сломленного, побежденного; вот оно, зло, у дверей, Сакура чувствует его кожей. Все произошло в тот момент, как Какаши едва не убил Рин, тогда-то она и проникла в его тело, стала неотъемлемой частью жизни, потому что по-другому быть не могло. — Это не так. — Рин пальцем проводим по отметинам на своих щеках, внимательно рассматривает Харуно, вспоминая ее маленькой угловатой девочкой с избитыми коленями. Ноги у нее тогда были тонкие, в вечных синяках, она без конца повторяла приевшееся «Саске-кун». Теперь от этого образа не осталось ничего. — Какаши любит вас, всю команду номер семь. Сакура борется с усмешкой, поражаясь тому, как мастерски Нохара играет в дурочку, говорит о любви Хатаке к своей команде от которой он избавился, как только выдалась возможность. Когда война закончилась, а их — команду номер семь — наградили почётными званиями, рядом с Какаши стояли они — маленькие герои, дети отчаяния с перепачканной в крови одеждой, измазанными ладонями и лицами, точно такими же, как в двенадцать лет. — Да, точно, как я могла забыть. — Сакура вздыхает, смахивает с лица пряди волос, не злится и даже не обижается на Нохара, становится настолько все равно, что даже не верится. — Я не дурочка, понимаю о каких чувствах шла речь. — Рин поджимает губы, может мысли читает, а может у Харуно все на лице написано. — Но я тоже его люблю, Сакура-чан, и я не выживу без него, а ты живешь. Сакура едва не говорит, что Нохара не права, что она не живет, а существует, в предрассветной дымке отрывая глаза и вглядываясь в потолок своей спальни, надеясь, что он неожиданно обратится бескрайним небом. Сакура отсчитывает дни и каждое утро начинает счет с нуля, потому что кажется, будто этот день — последний, но ночь наступает, циферблат прикроватных часов показывает полночь и она начинает отсчет с мертвой точки. — Конечно. — Сакура выдавливает из себя улыбку, и ведь не может не согласится с Рин, она-то переживала смерть отца и близких товарищей одна, кричала в подушку, запиралась в ванной, а потом, когда успокаивалась, шла к Наруто, потому что он, как и Нохара, не смог бы справиться один. — Мне жаль, что ты услышала тот разговор. — Я не злюсь и не запрещаю тебе испытать чувства к Какаши, но, кроме наших с ним уз, помни, что он твой наставник, как к этому отнесутся окружающие, если узнают. — Рин мягко сжимает плечо Харуно, заглядывает в лицо с искренним волнением. Сакура кивает, точно так же, как Ино в кабинете Хокаге, деревянно и совершенно неправдоподобно, а Нохара, если это и замечает, то никак не комментирует, только поглаживает ее плечо в каком-то сестринском жесте. В ее словах и движениях нет злого умысла, есть только естественное желание оставить возле себя то, что дает смысл открывать глаза по утрам и чувствовать себя живой. — Я хотела прийти и помочь со вскрытием, но не была уверена, что смогу вынести все это. — Рин неопределенно обводит рукой пространство и рассеяно смотрит на стол. — Могу помочь с анализами, если нужно. Сакура поднимает взгляд выше, смотрит за окно, думая, что сидеть вот так с Нохара и разговаривать ей совершенно не нравится, дело даже не в теме разговора, а в социальных статусах о которых она ей намекнула. Рин ведь права, проблема крылась не только в том, что Хатаке просто напросто отказал ей, разбив розовые очки стеклами внутрь, она скрывалась во всем, что их окружало. Сакура помнила, что Нохара приходила на их тренировки, как поддерживала и давала ценные советы, пока Хатаке в большей степени был заинтересован романом с кричащим названием. Это ведь Рин посоветовала Сакуре углубиться в изучение контроля чакры, из-за чего в последствии ее в ученицы приняла сама Сенджу Цунаде. Сакура была абсурдом — ординарно особенная, без выдающихся техник, но с огромным потенциалом, так ей сказала Цунаде однажды. — Ты бы смогла простить убийцу Эбути? — Сакура оборачивается к девушке, замечает, как в удивлении та распахивает глаза. — Нет, не смогла бы. — Тихо отвечает ей Рин, отводя взгляд в сторону к папке с именем брата. Сакура кивает, окончательно убеждаясь, что отсутствие раскаяния не делает ее монстром, иначе они все здесь порождения тьмы, бесчувственные, утратившие душу звери. И, к сожалению, от собственного открытия, ничуть не легче, от него еще сильнее тянет сырой землей и червями. — Извини, но я уже закончила здесь, — Сакура сгребает исписанные бланки, среди всеобщего хаоса находит скрепку и старается сделать все быстрее, потому что находится в шаге от совершения признания. — Я обещала еще встретиться с Наруто сегодня. Рин наблюдает за торопливыми сборами Харуно удивленно, заданный ею вопрос отзывается в груди дурным предчувствием, но оно тонет в отрицании и поиске хорошего. Такая вот у нее привычка: искать в окружении хорошее, чтобы не сойти с ума от плохого. — А, ладно, передавай привет Наруто-куну. — Рин улыбается, направляет прядь коротких волос за ухо, а улыбка у нее такая добрая, что обескураживает. Сакура выдыхает с трудом, не отвечает, потому что передавать Узумаки ничего не собирается, скрывается за дверью, будто спасается от чего-то обязательно страшного. Госпиталь неожиданно кажется ей незнакомым, чужим, она здесь лишняя, она — обманщица, убившая человека, притворяющаяся тем, кем не является — добродетелью, невинностью. Наруто проходит в глубь полутемной комнаты, переступая через грязную одежду, пустые упаковки лапши быстрого приготовления, замирает в изножье разобранной кровати. Растеряно оборачивается на замершую в проходе Сакуру, на ее лице написан неприкрытый ужас, такой картинно показательный, что Узумаки даже фыркает. — Не успел прибраться к твоему приходу. — Наруто подбирает с пола открытую пачку с чипсами, морщится и запихивает ее в переполненное мусорное ведро. — Не смотри так. — Меня волнует возможность того, что здесь уже завелись тараканы, — переступая через сброшенные на пол вещи, признается Сакура, взглядом ища корзину для белья, — как Минато-сан это все допустил? — А он не знает, — Наруто морщится, будто признаваться в этом крайне неприятно, — не появляется дома. Сакура прячет собственное выражение лица за упавшими волосами, наклоняется за бельевой корзиной и сразу отправляет туда вещи Узумаки. Не составляет труда сложить один плюс один и вывести ответ, что Намикадзе оказывается не способным справиться с потерей любимой жены и опустошенным сыном. У Наруто не получается совладать с собой, побороть собственных демонов, которые вырываются наружу, накормленные слабостью джинчуурики. Он не смог спасти маму, товарищей, наблюдал, как они умирают и ничего не мог сделать, потому что иногда такое случается — даже сильнейшим не под силу изменить решения судьбы. — Не нужно, Сакура. — Наруто хмурится, порывается остановить Харуно, но та бросает на него предупреждающий взгляд и он сдается. — Я позвал тебя не для этого. — Тебе не обязательно ехать на ежегодный съезд Каге. — Сакура игнорирует попытки Узумаки оставить все, как есть, морщится, бросает на парня недовольный взгляд, когда находит на полу, что-то бесформенное и совершенно отвратительное. — Боги, Наруто, что это, вообще, такое? — Я не про съезд хотел поговорить. — Наруто пожимает плечами на восклицание Сакуры, не берется даже предполагать, что еще она найдет в его комнате. — А о том, что произошло на ужине. — Ничего не произошло. — Сакура скрывается в коридоре, находит стиральный порошок и слушает, как Узумаки шлепает босыми ногами, идя за ней. — Не ходи босиком, неизвестно, какие новые формы жизни ты успел вывести. — Я думал мы доверяем друг другу, Сакура-чан. — Наруто обижено хмурится, заглядывает в лицо подруги, потому что от Саске ему не удалось добиться правды. — Я знаю, что на других подобных встречах происходили неприятные вещи, в этот раз тоже? Сакура морщится, бросает на Узумаки косой взгляд, размышляя о том, от кого он мог услышать о «неприятных вещах», сыпет порошок в стиральную машинку, с силой захлопывает дверцу, из-за чего та протяжно скрипит. Наруто наблюдает за ее действиями молча, знает и что значит эти резкие, дёрганные движения, и это перекошенное выражение лица — Сакура раздражена и не скрывает этого. — В этот раз произошло убийство. — Она прислоняется боком к стиральной машине, рассматривает осунувшееся лицо Узумаки, надеясь найти в нем что-то, что напомнило бы ей о детстве. — Это ведь не Саске его убил? — Наруто хмурится, почесывает одну ногу о другую, а пятки у него черные от грязи и пыли. — Он никогда не отличался благородством, так что не стал бы так рисковать. — Благородством? — С тихим смешком переспрашивает Сакура, оглядываясь в поисках метлы и совка. — Эбути не только по барам любил ходить, а даймё все это прикрывал. — Слова Наруто заставляют Харуно замереть, она медленно поднимает на него глаза, а губы беззвучно шепчут вопрос. — Приставаниями, Сакура, ты и сама знаешь, все не заканчивалось, но ведь были те кто и не соглашался. Сакура чувствует, как у нее начинает гореть шея, жар поднимается откуда-то изнутри, опаляет внутренности, она ведь знает, на что был способен Эбути, знает о том, что он заставлял делать, а если девушки отказывались, он не скупился на угрозы. Сын даймё мог лишить финансирования или статуса, мог сделать так, чтобы куноичи отстранили от службы. Только Наруто, кажется, в свои слова вкладывает совершенно другой смысл, абсолютно извращенный и мерзкий. — Он их шантажировал? — Сакура сглатывает, сжимает в руках метлу так сильно, что древесина начинает трещать. — Да, тем, что расскажет, каким именно образом им удаётся получать двойное финансирование и дополнительные рё на обновление арсенала. — Наруто отводит взгляд в сторону, произносит слова с трудом, будто горло ему кто-то сжимает невидимой рукой.
