Вишневые цветы на смоковнице

Ежегодные собрания в память о погибших в ходе Четвертой Мировой Войны Шиноби и для поддержания мира начали проводить через год после победы над Кагуей. Каге и их представители собираются на нейтральной территории, которой была признана деревня Скрытая в Дожде, и обсуждают насущные проблемы. Разрозненность и обособленность каждой скрытой деревни по мнению, оставшихся в живых после схватки с Десятихвостым, Каге и была причиной, что раковая опухоль, названная Акацки, смогла расцвести в мире Шиноби и привести всех к концу, граничащему со смертным приговором. Сакуре не нравилась идея того, что Наруто отправится на это мероприятие, в последние годы все менее похожее на политическое собрание, медленно превращающееся в очередную попойку. «За наших падших товарищей!» И ничего кроме отвращения это буйство красок одеяний разношерстных шиноби, льющееся через края масу саке и ни капли чувства раскаяния, что они допустили смерть своих товарищей, не вызывало. Сакура и сама бы отказалась от путешествия до Скрытого Дождя, сослалась на работу или придумала сотню других причин не смотреть в лоснящиеся лица поддатых Каге и их приближенных, но вот они — герои войны.        — Ты серьезно подозреваешь Саске в убийстве этого жирного идиота? — Наруто дергает рукой, будто его скручивает судорога, смотрит на отца исподлобья, дышит глубоко, раздувая ноздри.        — Наруто, прошу тебя, — Минато позволяет себе при сыне слабость — звучит устало, даже изнеможённо, проводит ладонью сквозь волосы, а плечи у него осунувшиеся, из последних сил несут этот крест. — Мы не можем оставить без внимания отношение клана Учиха к нынешнему даймё.        — Сакура ведь подтвердила непричастность Саске к произошедшему, — встречаясь с девушкой взглядом, Наруто кожей чувствует, что ничего не добьется, что лучше опустить руки, чем потом корить себя за недостаток силы. Его товарищи, они все, погибли потому, что он был недостаточно силен, страх парализовал конечности точно в тот момент, как погиб первый — Неджи, что-то неожиданно лопнул в груди Наруто, опаляющей внутренности кислотой прокатилось по венам. Минато переводит тяжелый взгляд на Сакуру, она сидит под окном, безучастно наблюдает за дождем, что разбивается о крыши, так и не достигая земли. Волосы стянутые в низкий хвост единственное цветное пятно в этом царстве серого, безжизненного. А рядом с ней, в кресле, сидит Какаши, смотрит будто бы сквозь свою бывшую ученицу, только от его собственного наставника не ускользает то, как он украдкой мажет взглядом по сгорбленной спине Харуно.        — Сакура тоже под подозрением. — Выдыхает Хокаге, поднимаясь с дивана, бросает короткий взгляд на часы, минутная стрелка проржавела. — Собрание начнется через несколько часов, будьте готовы к тому времени. Наруто кривит губы, сжимает кулаки, борется с негодованием и злостью, из-за несправедливого отношения к Сакуре, Саске, к ним всем, но тут же безвольно размякает, опуская голову. Минато наблюдает за сыном со стороны, хочет подобрать правильные слова утешения, но они все тут же теряют любой смысл, ускользают с языка. Так и уходит, не сказав ни слова, оставляет бывшую команду номер семь, как-будто смотреть в их лица слишком невыносимо. Наверное, так оно и есть. Они — поток патетики в удушающей меланхолии, захлестывают собой мир, снося все на своем пути.        — Тебя все устраивает? — Тихо спрашивает Наруто, когда тишина затягивается, становится осязаемой до такой степени, что сделать вдох неожиданно трудно.        — Ты знаешь, что я ненавижу подобные собрания. — Сакура игнорирует истинный смысл вопроса, смотрит на Узумаки, а сама хочет реветь ему в плечо и признаваться в содеянном. Он и так знает, просто не осознает этого, боится, что если впустит в себя эту мысль, окончательно погрязнет в бездне. Наруто поджимает губы, поднимается с дивана, оглядывая комнату рассеянным взглядом, точно что-то ищет, сам не понимая того. Пробегает ладонью сквозь растрепанные, отросшие волосы и выходит следом за отцом, так же, как и он, не произнося ни слова больше. Сакура решает, что Узумаки узнал ответ на свой вопрос, увидел истину в этой непроглядной серости за окном, как если бы миром неожиданно завладели холодные глаза их учителя. Какаши не двигается, сидит на месте, время от времени перелистывая страницы в своем излюбленном романе. Сакура ведет плечом, обложка из кричаще-оранжевой теперь зеленая, название однако все такое же провокационное и от того в длинных пальцах Хатаке выглядит одновременно правильно и неуместно. Сакура прячет какую-то горькую усмешку, отворачиваясь от Хатаке, прислоняется лбом к прохладному стеклу, высматривая там — внизу, людей, но улица пуста, и только Эбути стоит под холодными каплями и смотрит вверх — на нее. Сакура прикрывает глаза, с силой впивается ногтем в фалангу пальца, прогоняя ведение своей загробной жизни, с тяжелым вздохом поднимается с кресла, привлекая внимание Какаши. Он смотрит на нее нечитаемый взглядом, а ей остается только гадать: рассказала Рин об их разговоре или нет. Сакура предпочитает не кормить себя пустыми надеждами, что, на самом деле, далеко от истины, поэтому в этот раз склоняется к первому варианту. Конечно рассказала.        — Нужно было тебе тоже остаться в Конохе. — Какаши возвращает все свое внимание к роману, пробегается взглядом по строкам, находя нужную.        — Считаешь я — убийца? — Сакура останавливается, хватается пальцами за спинку кресла невзначай, а сама едва стоит на ногах.        — Считаю все это для тебя слишком. — Не отрывая глаз от книги, отзывается Какаши. Все это — ненужное собрание, разговоры о Саске и затянувшееся бессилие Наруто, вот это для нее слишком. Сакура не справляется, погрязает в зыбучих песках, и никто не хочет протянуть ей руку. В другой жизни, Сакура бы разозлилась на Какаши за то, что он неожиданно решает за нее, что слишком, а что нет, но сегодня они все решают промолчать, глотая осколки битого стекла. Она прикрывает за собой дверь, останавливаясь в начале длинного коридора, из-под двери справа льется теплый желтоватый свет, манит мотыльков к себе, но Сакура давно сгорела в другом адском пламени, потому она идет мимо, ведя рукой по стене, будто боится сбиться с пути.

***

В большом овальном зале пахнет чем-то пряным и воском от свечей, Сакура с сомнением оглядывает помещение, внутренне совершенно не чувствуя огорчения от возможности того, что все сгорит к чертям собачьим. Каге собираются за длинным столом, жмут друг другу руки и перекидываются любезностями, со стороны все это выглядит как полнейших фарс. Сакура переступает с ноги на ногу, обувь ей жмет, напоминает о других вечерах, не менее наигранных, но куда более желанных быть сожженными.        — Вот, попробуй это, — Наруто впихивает в руки Харуно тарелку с каким-то десертом, осматривается кругом, словно загнанный людьми зверь в клетке. — Не нравится мне все это.        — Меня стошнит, если хоть один кусок попадает в рот. — Сакура возвращает тарелку бывшему товарищу, отряхивает платье, вспоминая надевала ли его на званные ужины с чиновниками.        — Дело не в еде, Сакура-чан, — Наруто одним укусом расправляется с пирожным и кивает на собирающихся представителей скрытых деревню, — а вот во всем этом. Сакура кивает, наблюдает за тем, как к Хатаке подходят поздороваться, его фамильярно хлопают по плечу, наверное, они сражались вместе, раз позволяют себе такие вольности; жмут руки и заискивающе заглядывают в глаза. Интересно, она тоже смотрела на него, как побитый щенок, просящий любви и ласки, или Какаши все-таки куда больше любит собак?        — Знаешь, Саске и правда не виноват, — Сакура поправляет ремешок на туфлях, волосы свободно падают вперед, а смотрит она на Наруто снизу вверх с таким серьезным видом, что у него скручивает желудок. — Никто не виноват.        — Он сам умер? — Тихо спрашивает Наруто, сжимая стакан с чем-то, по всей видимости, алкогольным.        — Там Гаара, думаю, тебе стоит подойти к нему и хотя бы поздороваться. — Сакура выпрямляется, забирает из ослабевших пальцев Узумаки стакан и улыбается ему успокаивающе, как если бы он был ее ребенком — напуганным и потерянным. — Иди, Наруто. И он идет, Сакура мягко подталкивает его в спину, наблюдая за тем, как неуверенно Узумаки переставляет ноги, подходя к старому другу. Их у него осталось не так много, среди надгробных плит куда больше. Сакура морщится, ведет плечами, оставаясь наедине с собой снова, размышляет о том, чтобы вернуться домой к матери, просто для того, чтобы заснуть с ней вместе, представляя себя снова ребенком, невинным и чистым. Только Сакура не жилец, уже слишком часто убивает свое естество в мыслях, перерастающих во сны, где трупы немых и неподвижных птиц смотрят на нее сквозь вытекшие глазницы. Эбути тоже среди них, преследует ее теперь своим образом с самих стен морга, смотрит осуждающе, а Сакуре хочется проорать ему в лицо, что осуждать ее, ему не позволено.        — Не смотри так на них. — Какаши останавливается около Харуно, прячет руки в карманы, а на нем костюм и извечная маска.        — Не смотреть как? — Сакура моргает, переводит взгляд на мужчину, сжимая пальцами ткань своего платья — точно надевала на ужин с чиновником, что обещал финансирование госпиталю.        — Как будто ненавидишь каждого. — Какаши опускает взгляд на нее, в серых глазах мелькает нечто незнакомое, забытое.        — Они все радуются, а их близкие и друзья теперь в сырой земле. — Сакура тонет в шуме голосов, всполохи грубого смеха и радостных окликов, больно впиваются в нее клещами. Какаши кивает, плечи у него напрягаются, пока он всматривается в лицо Сакуры, боясь, что и она окажется там же. А она смотрит в ответ, будто ждет, что он скажет что-то обязательно мудрое, такое, что непременно сделает ей больно. Потому что однажды такие слова сорвались с его губ, скрытых под черной тканью, и больше Сакура не слышала заверений в том, что все будет хорошо.        — Прошло уже почти три года, Сакура, нужно научиться жить с этой болью. — Какаши скользит взглядом по лицу своей ученицы, фальшивый румянец, изогнутые, дрожащие губы, такие алые, что напоминают о розах, и глаза бесцветные, стеклянные, как-будто кукольные.        — Ты так и поступил? Научился жить с этим? — Сакура проводит ладонью по легкой ткани, атлас приятно холодит кожу, которая кажется ей чужой, и нет желания сильнее, чем снять ее с себя, словно змея.        — Ты не оставила мне выбора. — Какаши смотрит прямо, говорит ровно, не оставляя место эмоциям, чувствам, правде. Сакура отворачивается резко, а зал перед глазами кружится, пляшущий по стенам свет от догорающих свечей сливается в одно яркое, ослепляющее пятно. В это одно мгновение, ей всего-то нужно, чтобы мир замедлился, потому что она не может больше дышать. Как-будто Хатаке говорит Сакуре, что это она разрушила его жизнь. Вина — все что у нее остается, горестная и настоящая, она возвращает ее в собственное тело, а оно тяжелое, измученное. Кожу не сбросить, кровь не смыть, живи с этим, потому что стать невинным снова — невозможно. Сакура пошатывается, осознавая, что это не мир сошел с ума, а она потеряла точку опоры, облизывает пересохшие губы и смотрит прямо перед собой. У нее нет оправданий, только желание сказать правду, но голос сорвется, подведет, она знает, потому что ком уже стоит в горле.        — Теперь он у тебя есть, — Сакура прикладывая немыслимые усилия, чтобы Хатаке думал, будто у нее все под контролем, не смотря на то, что все неожиданно разрушилось, — есть Рин, свобода от обязанностей наставника, Минато-сан предложит тебе стать следующим Хокаге, тебе не обязательно делать вид, что мы все еще команда номер семь. — Она выдыхает, опустошает легкие, пока не становится больно, просто, чтобы не умереть от болевого шока при следующих словах: — ты не должен чувствовать себя ответственным за мои чувства, они прошли, ничего больше не осталось. Какаши хмурится, дёргается, будто в порыве схватить Харуно за руку, потребовать объяснений, но так и не двигается, только смотрит, как она уходит, а платье выглядит на ней в этот вечер слишком хорошо. Узкие плечи остаются открытыми, светлый шрам выглядывает из-под ткани, тянется, наверное, ниже на лопатки, а Какаши не может отвести от него взгляд. Знал ли кто-нибудь обо всех шрамах на теле Сакуры Харуно? Наруто даже не вздрагивает, когда Сакура присаживается рядом с ним на узком балконе с ржавым ограждением, что трясется от порывов ветра. Дождь с шумом ударяется о металические крыши, создает завесу разговорам обязательно приводящим к первостепенному — страху. Именно поэтому оба не спешат нарушать тишину, Наруто снимает с себя пиджак и накидывает на плечи Сакуры, пока она подтягивает колени и прячет в них лицо. Так и сидят вдвоем, вслушиваясь в шум дождя, а не продолжающегося веселья.        — Тебе про Эбути Саске рассказал? — Сакура трет щеки, надеется, что Узумаки на заметит на них влаги, а если и увидит, она просто солжет, что это дождь.        — Да, сказал, что в Корне давно присматривались к этим званным вечерам. — Наруто вытягивает ноги вперед, распускает галстук, который напоминает ему об удавке. — В Корне, вообще, к нынешнему даймё и его окружению очень внимательно присматриваются. Сакура кивает, хочет, конечно, сказать, что-то в защиту Кунихиро, но так и не находит подходящих слов, а после и, вообще, решает, что их не существует. Она и сама до последнего не понимала, почему Хокаге и старейшины закрывали глаза на эти встречи, а потом Хатаке напомнил ей о том, что она куноичи и все встало на свои места.        — Они урезают официальное финансирование, Коноха на грани того, чтобы начать сокращать шиноби, из-за нехватки денег и заказов. — Наруто откидывает голову, опираясь затылком о холодную стену здания. — Они должны были обсуждать это на сегодняшней встрече. Сакура оборачивается на Узумаки не скрывая своего удивления тому каким серьезным становится его тон, как-будто он действительно обеспокоен положением дел шиноби. Вот он — Наруто — сидит перед ней, а она впервые понимает, что они все выросли, и теперь не те дети, которые не смогли отобрать бубенцы у Хатаке, глупые, амбициозные, верящие, что смогут, что-то изменить.        — Лучшего мотива для Саске и не придумать. — Сакура укладывает голову на плечо Наруто, прикрывает глаза и успокаивается. — Он и правда никого не убивал, произошедшее простая закономерность, то что, в конце концов, должно было случится с Эбути.        — Скажи мне, что это сделала не ты. — Наруто слегка поворачивает голову в сторону Сакуры, а в нос ударяет цветочный запах ее шампуня.        — Не знаю, Наруто, — она теснее прижимается к теплому боку Узумаки, спасаясь от промозглого ветра, — иногда кажется, что это сделали все мы. Наруто вздыхает, грудная клетка поднимается и опадает, а Сакура знает, что он страдает, что каждый вздох дается с трудом, и не может согласится с Какаши. Это не слишком для нее, это ее спасение — утопать в чужой боли, только бы не оказаться один на один со своей.        — Я постараюсь поговорить с отцом, но ты сама слышала, — Наруто опускает ладонь за макушку Харуно, портит прическу, а волосы от влаги в воздухе у обоих вьются на кончиках.        — Поговорите с ним, не о Саске или Эбути, а о произошедшем, о том, кого вы потеряли. — Сакура слегка отстраняется, заглядывает в голубые глаза Узумаки и качает головой. — Вам обоим это нужно. И такая она красивая в этот момент, что у Наруто перехватывает дыхание, от избытка какого-то другого, непривычного чувства, как-будто они и правда находятся где-то далеко над землей. Индустриальные здания деревни Скрытой в Дожде тянутся своими острыми верхушками к небу, а Боги давно их покинули, оставляя только бесконечный дождь. И лишь они с Сакурой знают правду, знают, что нет ни Богов, ни прощения, ни отпущения грехов, мир — серость, а волосы цвета весны — единственное что здесь чуждо.        — Так же, как ты говоришь с Какаши? — Наруто произносит это без насмешки, но с долей иронии, разбавляет это всем тем, что опускает ладонь, подхватывая влажную прядь волос Сакуры, убирая ей за ухо. — Тебе убивает не Эбути, ты сама себя убиваешь, позволяя Какаши калечить твое сердце. Сакура замирает, всматривается в повзрослевшие черты лица Наруто, словно видит его впервые. Заострившиеся скулы и линия подбородка, голубые глаза не погодам тоскливые, измученные, светлая щетина, которая ему совершенно не идет. И Сакура решает, что Хината могла бы любить его даже таким — опустошенным, сломленным, потому что он все равно оставался тем Наруто, которого они все знали, стоило только присмотреться.        — У меня больше нет сердца, Наруто. — Сакура произносит это легко, наклоняется и оставляет мягкий поцелуй на холодных губах Узумаки, в небе сверкает молния, а за ней гремит гром, он сотрясает землю, давая знать, что Боги гневаются на них за отсутствие веры. Сакура отстраняется, одним движением касается пальцами губ Наруто, стирая отпечаток помады и улыбается ему, поднимаясь на ноги. Нет ничего не правильного в том, что она убивает сама себя, ведь вина за розовые надежды лежит только на ее плечах. Какаши ей ничем не обязан, он всего лишь ее наставник, а она его глупая ученица, что тянулась к взрослому мужчине в поисках крепкого плеча, отцовской поддержки, попытке убежать от того, что пугало.        — Ты поговорил с Гаарой? — Сакура опирается на шаткие перила, а сквозь пелену ливня не видно даже соседнего дома, может его и совсем больше не существует, как и всего остального мира.        — Да. — Наруто морщится, растирает шею и тоже поднимается на ноги, отряхивая штаны. — Я чувствую себя обманщиком перед ним из-за того, что отказался от мечты стать Хокаге. Сакура просовывает руки в рукава пиджака Узумаки, тот ей велик, но это, вообще, никого не волнуется. Они все отказываются от своей мечты, как-будто наказывают себя за то, что выжили, а другим позволили умереть. Влачить бессмысленную жизнь в мире разрушенном войной, которая породила другие страшные грехи, вот что им предстоит сделать для искупления. Сакура возвращается в апартаменты, выделенные их делегации из Конохи, когда собрание Каге становится безумством окончательно, она еще ждет некоторое время начала пожара, но кто-то предусмотрительно убирает все свечи, зажигая лампочки с противным желтоватым светом. В коридоре со множеством дверей темно, только свет от мигающего подвесного фонаря за окном гостиной едва освещает очертания предметов и фигуру человека. Сакура узнает его даже в кромешной тьме, даже если ослепнет, она чувствует его фантомный запах и тепло тепла, сильные руки крепко удерживающие ее талию.        — Я думала ты не оставишь Минато-сана одного. — Сакура проходит к дверям своей комнаты, нажимает на ручку, но так и не прикладывает силы, чтобы открыть ее.        — Минато уже вернулся к себе. — Какаши наблюдает за Сакурой, в полутьме она становится эфемерным отголоском прошлого, только без привычного «Какаши-сенсей» и «Саске-кун». Сакура кивает, толкает дверь, но делать шаг во тьму спальни не спешит, ждет чего-то, ненавидя себя за трепет в грудной клетке от ощущения присутствия Хатаке. Вырвать бы к чертовой матери все оттуда, и сердце, и душу, развернуться и отдать в руки Какаши, они и без этого по локоть в крови, ничего не случится, если она так поступит.        — Поговори со мной, Сакура. — Какаши не двигается, стоит статуей противоречий, разрывающих его на части, и смотрит на Харуно, в тайне надеясь, что расскажет она совершенно о другом, не об Эбути, а о том, почему пожелала, чтобы он позволил ей умереть.        — Что ты хочешь услышать? — Сакура оборачивается, в ответ молит, чтобы Хатаке не просил ее говорить о смерти и отчаянье. Хатаке выдыхает медленно, через нос, отводит взгляд в сторону, чувствуя, как внутри все вибрирует от чего-то настолько дурного, что сил нет. От спокойного голоса Итачи, колючего, враждебного взгляда Саске и того, что он услышал в кабинете капитана АНБУ, дав тому обещание, что надавит на Хокаге, если узнает правду о случившемся. И Саске нехотя, кривя губы и играя желваками сказал: «Виноваты мы с Сакурой. Эбути был ублюдком, который заслужил сдохнуть, как свинья.» Вот так просто, никакой мистики и похищения, Эбути зарезали, как скот, потому что он это заслужил, и Саске верил в это. А его старший брат не выказал ни капли разочарования или недовольства, только посмотрел на него с удушающим спокойствием, разбавленным чуждой его лицу печалью.        — Саске все рассказал. — Какаши тоже произносит это с неподходящей ситуации меланхолией, а она порча, заставляющая Сакуру испуганно на него обернуться, ожидая, что в его глазах снова станет монстром.