Вишневые цветы на смоковнице

В темноте спальни оставаться наедине с человеком само присутствие которого вызывает стойкое желание запустить пальцы в волосы, сжать пряди до такой степени, чтобы скальп прострелило отрезвляющей болью, невыносимо на молекулярном уровне. Сакура пытается сделать вздох, пытается заставить легкие работать, а кровь бежать по артериям, но все замирает в болезненном исступлении, как тогда у вырытой могилы. Какаши проходит вглубь темной комнаты бесшумно, оглядывает пустые стены, приоткрытые дверцы шкафа и не заправленную постель, все здесь абсолютно незнакомое и не успевшее пропитаться запахом Сакуры. И он не узнает даже её, свою единственную ученицу, чьи длинные волосы всегда напоминали о чем-то чистом, свежем, том, что обычно приходит после продолжительных холодов, когда льды оттаивают и прорастают цветами вишни. Свет от напольного торшера рассеивает тьму, очерчивает контуры хрупкого тела, что замирает рядом с ним, и платье на Сакуре сейчас выглядит совершенно неуместно. Она и сама хочет от него избавиться, сжечь, разорвать с гортанным криком, как если бы была возможность избавиться от мыслей, воспоминаний, чувств. Приоткрытые участки кожи ощущают холод, тянущийся от бетонных стен, а пахнет влагой и железом. Пахнет дождем.        — Ты изменилась. — Какаши едва ли расстроенно поджимает губы, этот жест слабости остается скрыт плотной тканью маски.        — У меня не осталось выбора. — Сакура проводит ладонью по струящейся ткани платья, отводит взгляд к окну, из-за чего слова ее звучат куда ощутимее. Какаши дергает плечом, останавливает свой взгляд на постеле, белые простыни смяты, одеяло наполовину свисает на полу, и от этой картины внутри все стягивает узлом. Сакура не могла не измениться, как не мог остаться прежним он, после смерти Обито. Это было аксиомой, прописанной истиной о которой Какаши по какой-то причине забыл, ожидая видеть на лице Харуно ту светлую улыбку, что была предвестником весны.        — Что именно рассказал тебе Саске? — Сакура оживает, тянется за застежкой на украшении, оборачиваясь на Хатаке и едва не давится словами. Какаши смотрит на нее так пристально, что неожиданно хочется прогнать его, вытолкнуть за дверь и никогда в жизни больше не видеть. Сакуре так дурно становится, что она снова не находит в себе сил продолжать весь этот спектакль с ролью для которой она еще слишком юна. Оказывается, она живет в холодном краю, где нет весны, нет обновления. Только нескончаемые чувство опустошения, отчаянное желание, чтобы кто-то пожалел ее, сказал, что все наладиться, что она ни в чем не виновата.        — Почему ты помогла Саске? — Какаши отворачивается, прячет взгляд — не может быть уверенным в том, что Харуно увидит там, в глубине его души, похороненном под грудой обломков от надежд и собственных желаний.        — Это он так сказал? — Сакура хмурится, и вдруг ощущает боль. Укол предательства от человека с которым разделила не только свою первую любовь, но и первое преступление. — Сказал, что я ему помогла?        — Нет, — Какаши подавляет в себе желание пробежаться ладонью сквозь волосы, на нем сегодня нет протектора Конохи, он оторванный от мира человек, позволяющий себе побыть кем-то другим, кем-то кто может чувствовать неправильные вещи к слова Харуно. — Сказал, что вы это сделали вместе. С Саске все понятно, а вот с тобой, Сакура, — нет. С ней всегда так, непонятно, запутано и слишком бесчеловечно по отношению к нему самому, данным им обещаниям. Какаши не сможет позволить себе их нарушить, не смотря ни на что. Причины слишком размытые, слишком нереальные, чтобы он позволил им укорениться внутри себя, прорасти осознанием того, что если Сакура убивает ради Саске человека, это вызывает в нем ревность. Какаши гонит прочь эту ускользающую мысль, как нечто, что вызывает в нем первородный страх, животный ужас.        — Наверное, это потому что ты, Какаши, никогда не хотел меня понять. — Сакура оставляет украшение на прикроватном столике, там же рецептурное снотворное, стакан воды и ее резинка для волос. Все что есть у нее, все что позволяет на короткие мгновения перенестись в прошлое, в сны без сновидений, в дни когда все еще были живы. — Вы все почему-то куда более обеспокоены поиском убийцы Эбути, и совершенно игнорируете тот факт, что убийца Шикамару, Чоджи, Сая, Гай-сенсея, — Какаши морщится не то от упоминания имени погибшего друга, не то от слова «сенсей» из уст Сакуры, — Неджи, ТенТен, РокЛи, Цунаде-сан, Кушины-сан, — Сакура на мгновение прерывается и смотрит прямо на Хатаке, — ты хоть видишь, что стало с Наруто? Их убийца был оправдан, Какаши, оправдан и признан героем. В голосе Сакуры столько горечи в перемешку с какой-то даже детской обидой, что Какаши невольно делает шаг вперед, это скорее рефлекс, который он подавлял в себе все последние года. Протянуть бы руку, коснуться девичьей макушки и сказать, что все будет хорошо, но так больше нельзя. Сакура выросла, а он упустил тот момент, когда она нуждалась в нем больше всего, теперь же должна научиться успокаивать себя сама. Какаши хмурит светлые брови, находя взглядом снотворное на тумбочке, пачка полупустая, Харуно научилась успокаиваться, впадая в почти что коматозное состояние, когда нет уверенности в том, что выпитых таблеток недостаточно для того, чтобы никогда больше не покидать безбрежного мира серого ничего. Вот так Какаши понимает, что потерял Сакуру, потерял свою ученицу, как до нее потерял Саске, а потом и Наруто, окончательно увязая в почти что маниакальной нужде быть рядом с Рин, защитить ее от опасности.        — Ты злишься. — Он не спрашивает, констатирует простой факт, вызывая со стороны Харуно кривую усмешку.        — Конечно, злюсь. — Сакура подходит ближе, почти касается носками своих туфель ботинок Хатаке, запрокидывает голову, чтобы видеть его лицо, и впервые ощущает такое сильное желание сделать ему так же больно, как ей сделал он. — Я не помогала Саске, он не помогал мне, каждый из нас действовал из собственных мотивов. Какаши смотрит на нее сверху вниз, бегает взглядом по юному лицу Сакуры, находя все больше отголосков тому, что она пережила и с чем столкнулась оказавшись в темноте совершенно одна. Пальцы начинает жечь, когда он прикасается ими к прохладной щеке девушки, кожа бархатная и тонкая, Сакура пытается укрепить ее, наносит косметику, сверху покрывает слоем озлобленности на него за совершенные по отношению к ней поступки, сказанные им слова. Только стоит Какаши коснуться ее, стоит задержать дыхание, проводя пальцами ниже по линии скулы, опускаясь к шее, все это куда-то девается, уступая место оголенным нервам, лишенной оболочки души. Забирай ее всю, вырви из груди, Сакура даже не пискнет, позволит лишить себя самого важного.        — Каковы твои мотивы, Сакура? — Плевать ему на Эбути, глубоко наплевать на его смерть и жизнь, Какаши жаждет напитать голодного зверя внутри себя, тот беспокойно мечется по клетке, прутья которой сплетены из клятв и обязанностей, а зверь — то чего он на самом деле желает.        — Спастись. — Кривая улыбка трогает обветренные губы девушки, помада на них наполовину стерлась, осталась на других губах, а Хатаке этого не знает. — Отомстить. Освободиться. Какаши молчит, медленно опускает руку, зная наперед, что фантомные ощущения кожи Харуно на пальцах сохранятся еще надолго. С запретным так всегда, короткое мгновение отпечатывается в памяти настолько глубоко, что становишься от этого зависимым.        — Почему здесь ты, а не Минато-сан и десяток шиноби для проведения задержания? — Сакура делает шаг назад, ощущать так близко тепло тела Хатаке, его запах сродни пытки.        — Потому что он ничего не знает. — Какаши незаметно сжимает ладонь в кулак, почти что допускает мысль о том, что мог бы рассказать Минато о прямой причастности Саске к произошедшему. Почти что позволяет себе слабость.        — Я-то думала, что ты всецело ему верен. — Сакура наклоняется, подцепляет пальцами замочек на туфлях, ощущая слишком сильное облегчение, когда избавляется от обуви. — Ты ведь такой человек, Какаши, предан людям настолько сильно, что не остается ничего для самого себя. Он готов жертвовать собой, готов закрывать глаза на то в чем нуждается, продолжая быть верным другим, кому-то кто однажды едва не умер у него на руках, становясь центром вселенной, путеводной звездой. Если Рин не станет, Какаши в любом случае будет винить себя, она — его ответственность, его обещание Обито, его крест и его грех. Сакура права — после всего, у Какаши не остается ничего для себя, не остается места для любви к кому-то другому, как и нет больше возможности давать обещаний, потому что он не сможет их сдержать.        — Рин-сан ведь поделилась нашим с ней разговором? — Какаши молчит и в этом молчании утвердительный ответ, Сакура прикрывает глаза, проводит пальцами по губам, будто надеется остановить свои следующие слова. — Рин-сан права, я могу прожить без тебя, а она — нет.        — Сакура, — Какаши вздыхает, произносит ее имя с такой молящей просьбой, что и сам удивляется, — дело не в Рин, и ты это знаешь. Дело в тебе и во мне.        — В тебе и во мне, — тихо повторяет Сакура, кивая своим и его словам, конечно, продолжай себя обманывать, Какаши, веря в то, что Нохара ни причем. — Ладно. Ты хочешь знать о мотивах? Все просто, Какаши, месть — вот единый мотив для меня и для Саске, нет никакого заговора или двойных смыслов. Эбути был человеком далеким от понятия «хороший», Саске ведь так и сказал, да? — Сакура подхватывает резинку с тумбочки и завязывает волосы в высокий хвост, — что он заслуживал смерти. Какаши наблюдает за действиями Харуно, будто допускает мысль, что она может напасть и на него, тем более после того, как он позволил себе снова ранить ее. В чем бы она не пыталась его убедить, утверждая, что больше не любит, не нуждается, пальцы у нее дрожат. И это полностью его вина, просто, если страдания Сакуры он вынести может, а вот предать свои обещания Рин — нет. Какое лицемерие.        — За что ты мстила Эбути? — Какаши задает этот вопрос с такой простотой, даже принимает расслабленную позу — руки в карманы брюк, с плеч исчезает напряжение. Сакура не скрывает своего удивления, оборачивается к Хатаке, проводит пальцами по внутренней стороне локтя, повторяя дорожку чужих ладоней, потных, требовательных. Напоминает себе, что она куноичи, а им, наверное, мстить за подобное обращение не положено, но у нее слишком много других отговорок, придуманных для самой себя и попытки оправдать ступор, наступивший в темный час ночи, когда она стояла над истекающим кровью сыном даймё, родственником Рин.        — Не делай вид, будто бы не знаешь.

***

Наруто откидывается на спинку кресла, отрываясь от созерцания разбушевавшегося за окном ливня, складывает руки на груди и без особого энтузиазма выслушивает монотонный голос одного из представителей скрытого Камня. Собрание все-таки проводят, на утро после пьянки, когда вид у присутствующих далек от презентабельного. Наруто коленкой толкает Сакуру под столом, привлекая внимание, чтобы подбородком указать в сторону отца.        — Плохи дела. — Он морщится, наблюдает за тем, как лицо Минато мрачнеет с каждым сказанным словом шиноби Камня. — Народ все меньше полагается на шиноби, боится повторения войны, а даймё урезают финансирование скрытых деревень, секретно наращивают собственную военную мощь. Такими темпами от мира Шиноби через несколько лет не останется ничего.        — Даже не удивительно, что даймё в тихую проворачивают подобное. — Сакура кривится и тут же прячет зевок в сгибе локтя. — Кунихиро надеялся уговорить Какаши шпионить против Учиха.        — Они их боятся, как и все остальные влиятельных кланы. — Наруто осекается и оборачивается к Сакуре, чувствуя, как в горле образуется ком. — В Конохе только Учиха и остались. Все молодое поколение Хьюга погибло на войне, оставляя только стариков, они, конечно, могут сражаться, но если дом даймё неожиданно решит идти войной на скрытую деревню Листа, вряд ли станут этому препятствовать. Пусть Учиха сами и не настаивали на том, чтобы Обито признали невиновным, только это все равно не могло оставить других равнодушными. У Сакуры медленно складывается впечатление, что все происходящее было идеально спланированным уничтожением сначала самого клана Учиха, а после и остатков шиноби.        — Такими темпами потребность в шиноби и системе скрытых деревень в скором времени исчезнет. — Райкаге перебивает представителя Камня грубо, вызывает у того недоумевающий взгляд. — Нужно что-то предпринять, пока чиновники не загребли под свое управление и деревни. Среди присутствующих проходится негромкий ропот, многие утвердительно кивают и выкрикивают слова согласия, с каждым новым предложением решения проблемы, становясь настойчивее, громче. Минато сидящий за главным столом вместе с другими Каге, оборачивается к Какаши и что-то ему отвечает, пока слово переходит Мизукаге, высказывающей собственные опасения по поводу сложившейся ситуации.        — Нам нужны реформы. — Мей, постаревшая после войны куда сильнее, чем кто-либо ожидал, выдвигает куда более радикальное решение только ей присущим не терпящим отказов тоном. — Жесткие и кардинальные. Наруто хмыкает, наблюдая за тем, каким спокойным остается Гаара, он не спешит выказывать сомнения в словах Мизукаге или Райкаге, конечно, они все не видят никакого другого выхода. В этот раз их снова сплочает нависшая над миром шиноби опасность, она теперь принимает другой облик, но несет в себе ничуть не меньше черни.        — Знаешь, возможно, Учиха могли бы стать этими реформами. — Наруто не отрывает мрачного взгляда от длинного стола Каге, смотрит будто бы сквозь них и остается только гадать о чем он думает на самом деле. Сакура находит ладонь Узумаки, мягко сжимает его пальцы и тихо поднимается со своего места, утягивая следом и джинчуурики. Нечего им делать среди оплота начинающейся очередной войны, на этот раз гражданской, но это не отменяет глубиной сути — смерти. И Сакура не может отделаться от дурного чувства, что возникает, когда она заглядывает в лицо Наруто, то с какой печалью он наблюдает за Гаарой, сидящим за одним столом с Минато. Наруто, может быть, и отказывается от мечты стать Хокаге, решая, что не достоин занять это место, после того, как позволил стольким своим друзьям погибнуть, но и разочарование от этого никуда не девается.        — Учиха станут тем, что окончательно укрепит в Каге решение начать очередную войну. — Сакура утягивает Узумаки за собой во тьму извилистых коридоров, в сторону винтовой лестницы. Большие лопасти вентиляции заглушают шум ливня за монолитными стенами из бетона и арматуры.        — То, что может спасти мир шиноби от исчезновения, как ни иронично, так это путь насилия. — Наруто усаживается на ступеньки, произносит слова без какого-либо страха или уныния. Сакура стоит над Узумаки, разглядывает его светлую макушку и пытается отсчитать дни до того погибшего мгновения, которое превратило жизнерадостного и верящего в лучшее мальчишку в то, что она видела перед собой сейчас. И становится совершенно не по себе, когда Сакура понимает, что Какаши видит перед собой точно такого же сломанного человека, когда смотрит на нее.        — Саске рассказал Какаши о произошедшем с Эбути. — Сакура признаётся на одном дыхании, тут же правда хочет забрать свои слова обратно, потому что втягивать Узумаки в это не хочется совершенно, но к собственному стыду, ей становится легче.        — Значит Какаши он рассказал, а мне нет. — Неожиданно обижено сопит Наруто, поднимая взгляд на Харуно. — Вы оба молчите.        — Не хотели тебя волновать. — Сакура находит отговорку в том, что наполовину даже является правдой, но встречает хмурый взгляд Узумаки и морщится, присаживаясь с ним рядом.        — Я не сойду с ума, если услышу правду. — Наруто рассматривает свои ладони, пытается вспомнить когда в последний раз использовал Рассенган.        — Я почти сошла. — Тихо вторит ему Сакура тут же поджимает губы, наблюдая за тем, как из узких дверей выходят Минато и Какаши. У обоих на лицах написана тревога, оно и понятно, было бы странно, если бы большинство Каге не поддержало идею в реформ, которые в свою очередь подразумевали негласную войну против домов даймё. — Как все прошло? Надеюсь в этот раз без рукоприкладства? Наруто рядом издает странный звук, похожий на кряканье, прошлогоднее собрание закончилось знатным мордобоем, когда представители Облака и Воды не смогли прийти к единому согласию в отношении экспорта полезных ископаемый в скрытый Туман через земли страны Молнии. Саске тогда сказал, что это и есть те люди, которым мы вверяем управление деревнями и собственными жизнями, люди, которые привыкли решать чужие судьбы грубой силой. Наруто в этот раз говорит тоже самое, просто другими словами.        — Такими темпами мы действительно окажемся на пороге Гражданской войны. — Намикадзе недовольно хмурится, сминает в руках какие-то документы и пытается погасить внутри себя зарождающееся бессилие. — Но в другом они правы, если оставить все, как есть сейчас, от системы скрытых деревень вскоре ничего не останется. Сакура встречается взглядом с Какаши, в нем нет ни намека на произошедший между ними разговор прошлой ночью, нет ничего, что говорило бы о том, что он знает правду. И, наверное, в сравнении с надвигающимися на них проблемами, смерть Эбути была всего лишь песчинкой в бесконечном космосе, где Сакура оставшись без воздуха бороздила его просторы. А Какаши просто наблюдал со стороны, боясь ухватиться за ее холодную-неживую руку и прекратить это бессмысленное существование.        — Что ты собираешься предпринять? — Наруто рассматривает напряженный профиль отца, хочет услышать от него ответ подобающий Хокаге, но что именно это должно быть — не знает.        — У нас не так много выходов из ситуации. — Хокаге отворачивается к грязном окну, дождевые разводы, похожи на трещины. — Сейчас Коноха целиком и полностью зависит от даймё, нам почти не приходят заказы на миссии. Сакура поднимает взгляд на Хатаке, смотрит на него исподлобья, а на губах появляется усмешка, как бы говорящая, вот она одна из причин мести, просто прислушайся к словам Минато. И Какаши слушает внимательно, отказываясь признавать собственную неосведомленность в том, на каких условиях чиновники увеличивали выплаты рё на содержание шиноби, закупку новой формы и оружия.        — Для начала нужно выяснить, каков боевой потенциал личной армии даймё и после уже принимать более радикальные решения. — Минато оборачивается к бывшей команде номер семь, давать им это задание не хочется совершенно, но справедливости ради, больше никому доверить шпионаж за даймё он не может.        — Ты собираешься идти войной на дом даймё? — Наруто от негодования вскакивает на ноги, сцепляет челюсти и играет желваками. — Это твой выход из ситуации.        — Я не говорил, что мы развяжем очередную войну, но может получится и так, что у нас не останется выбора. — Взгляд Намикадзе становится жестким, исчезают последние напоминания о присущей ему теплоте с которой он всего смотрел на сына. Они все устают от непроглядной темноты поселившийся внутри них, по углам домов, в опустевших комнатах. Усталость сначала меланхолией разносится по телу, а после становится такой невыносимой, что превращается в гнев.