Вишневые цветы на смоковнице

Саске невольно морщится, глядя на приготовленную матерью яичницу, желток растекается по тарелке, вызывая стойкое желание отправить завтрак в мусорное ведро. Итачи сидит напротив с настолько ровной спиной, что складывается ощущение, будто ему в хребет загнали металическую трубу. Тишина нагнетается мерным звуком настенных часов и скрежет вилки по тарелке, отец либо игнорирует повисающее напряжение, либо его это не волнует. Глубокая складка на лбу свидетельствует о том, что он недоволен, и причин для недовольства так много, что можно написать несколько толстых томов, оставить их в домашней библиотеке и, как предпочитает Саске, никогда туда не заходить. Итачи воспринимает происходящее с присущим только ему одному холоднокровием, тянется за чаваном, яичница, как и у его младшего брата, остается нетронутой, растекшимся по тарелке сгустком.        — Сегодня вечером будет собрание, вы оба тоже должны прийти. — Приказной тон голоса разбивает иллюзорный покой, заставляет Макото едва заметно вздрогнуть. — Саске, тебя это касается в первую очередь. Итачи переводи взгляд на младшего брата, подавляет в себе желание поморщится, выказать настоящие эмоции, тут за столом с семьей, он все еще на поле боя. Когда-то давно, Саске был одержим идеей стать лучше своего брата, превзойти его по силе и доказать отцу, что он ничуть не хуже, тогда-то и появился Орочимару с его проклятой печатью и всевластным желанием заполучить тело Учиха. Не важного которого из двоих братьев. С другой стороны, это укрепило связь между Саске и Наруто, сподвигло Сакуру начать изучать медицину, только, в конечном счете, все равно не привело ни к чему, что могло бы стать спасением для искалеченных душ детей, которым пришлось вырости на картинах смертей и бесконечного ужаса. Вниз до самого ада, где земля извергает лаву, облизывая босые ступни, а Божество твердит не о жизни, а о страданиях и смерти. Итачи же, в отличии от Минато, не пытается играть в старшего брата для всей команды номер семь, он пусть и привык притворяться, но подобный обман считал бессмысленной тратой времени и ресурсов.        — Не стоит втягивать в это Саске, тем более сейчас, когда он подозрением у Хокаге. — Итачи откладывает в сторону палочки, рис получился удивительно отвратительным.        — Не важно, что думает себе Минато, Саске должен быть в курсе того, что грядет. — Фугаку почти перебивает старшего сына на полуслове, отрезает грубо и властно. — Эра шиноби подходит к закату и если ничего не сделать, она закончится, а мир погрязнет во тьму. Саске хмурится, всматривается в спокойное лицо брата, едва вылавливая в этой идеальной маске намеки на несогласие, и знает, что Итачи считает, что исчезновение шиноби — к лучшему. Насилие порождает насилие, а если источник бесконечных войн и распри исчезнет, то мир пусть и подойдет к своему закату, в действительности же деле, возродится фениксом, свободным от крови и смерти. Так ли это будет на самом деле или жажда крови заложена в людях с самого начала, Саске все еще не мог определиться, пусть знал о вещах, что подтверждали его мысли о том, что шиноби не главное зло. Мрак таится в каждом человеке, прорывается наружу не только желанием влезть в драку или развязать очередную войну, а куда более страшными изощрёнными способами.        — Учиха собираются совершить переворот, прийти к власти, но это ничего не изменит, все, в любом случае, прийдет к разрушению. — Итачи выдерживает взгляд отца, концентрирует свое внимание на звуке секундной стрелки, циферблат за головой Фугаку расплывается.        — Стремись к разрушению, Итачи, ведь оно — акт творения. — Фугаку встает, из-за стола, возвышаясь над своими сыновьями и молчащей женой, напоминая им, что последнее слово всегда останется за ним. — Ты мое лучшее творение, не подведи меня. И уходя, оставляет после себя ощущение липкости на коже, такой от которой невозможно избавиться просто сходив в душ. Саске замирает каменным изваянием, смотрит в тарелку перед собой и его едва не тошнит тем скудным набором продуктов, что он успел съесть. Было нечто надломленное в любви Саске к брату, в его восхищении его силой и умом еще тогда, в детстве, а потом оказалось, что он не настолько талантливый, что не может пробудить мангекё шаринган, что не обладает такой выдержкой и хитростью, как Итачи. В тот момент что-то и надломилось, стало непреодолимой пропастью, в которую Саске шагнул без оглядки, оказываясь в склизких руках Орочимару. Наверное, отце тогда разочаровался в нем полностью, удивительно, как он от него не отрекся, кривя губы и заявляя, что такой слабый, безвольный сын ему не нужен.        — Не нужно говорить за меня. — Саске встречается взглядом с Итачи, старается подражать ему и говорить с отстраненным спокойствием, только получает из рук вон плохо. — Я сам могу разобраться.        — Ты уже разобрался с Эбути. — Итачи всего лишь на короткое мгновение позволяет себе настоящие эмоции, отрезает так же резко и грубо, как отец. Сразу же об этом жалеет, поджимает губы и переводит взгляд на мать, та сидит молча, смотрит перед собой и, кажется, мирится с тем во, что превратилась их семья. Саске тоже смотрит на Микото, чувствует прилив какого-то отвращения и встает, из-за стола. Задается вопросом: жизнь Сакуры похожа на его? Тут же правда морщится, вспоминая ее осунувшееся, опухшее от слез лицо, когда она стояла над могилой отца. Тогда она плакала последний раз на его памяти, в детстве часто пускалась в слезы без повода и с ним, а после смерти отца и друзей на поле битвы, только однажды рыдала и Саске не мог ее винить в этом. Как и не мог винить больше ни в чем, ощущая, что Харуно нужно это, нужно разрушить себя до основания, чтобы не чувствовать пустоту. Не будет Сакуры, не будет и пустоты. Отец не прав, разрушение не акт творения, попытка исчезнуть, стереть себя с лица земли и отказаться от воспоминаний. У Ино длинные светлые волосы, которые она убирает в высокий хвост, встречая Саске на пороге своей квартиры, на губах натянута улыбка, которая больше, конечно, напоминает оскал, но он почти не обращает на это внимания. Саске убегает из всего дома к Яманака в попытке отвлечься, не испытывать это всепоглощающее чувство собственного бессилия. С Ино ничуть не легче, особенно, когда она забывается и лицо ее принимает отрешенный, даже какой-то болезненный, вид, но Саске это волнует это даже меньше, чем то, что ему пришлось рассказать часть правды Хатаке.        — Я заварю чай. — Ино слегка растеряно топчется на месте, наблюдая за тем, как Учиха садится на диван. Раньше она мечтала о том, чтобы Саске вот так приходил к ней домой, проводил время, разговаривал с ней, но он выбрал Сакуру, которая ночи не спала пока он находился в логове Орочимару. Ино тоже посвятила себя изучению медицины, усовершенствованию клановых техник, и все равно этого было недостаточно. Ее любви оказалось недостаточно для того, чтобы спасти Саске из тьмы, зато Саю хватало. Ино всегда старалась не думать о нем, как о замене Учиха, старалась, но время от времени среди ночи, она смотрела на Сая рядом с собой в кровати и допускала омерзительнейшую мысль о том, чтобы на его месте оказался другой.        — Мне пришлось рассказать о произошедшем Какаши. — Саске отпивает из чашки, а на языке начинает горчить от каких-то трав, чабрец и мята, наверное. — Я сказал, что это дел рук нас с Сакурой, так что можешь не переживать. Ино перестает дышать, взгляд тускнеет и будто заволакивает пеленой, она одновременно желает навсегда стереть из своей памяти произошедшее и страшится того, что причина ее поступка исчезнет. Нож для масла не холодил кожу, ладони ее были потными и дрожащими, сработал скорее выработанный жизнью шиноби рефлекс. Тупой лезвие вошло в кожу тяжело, заставило Эбути в удивлении распахнуть глаза и тут же схватиться за торчащий из шеи нож. Ино могла его просто оттолкнуть, могла воспользоваться собственной техникой перемещения сознания, но в тот момент, как чужие руки оказались у нее под юбкой, когда настойчиво начала стягивать с нее белье, здравый смысл и страх перемешались между собой. Эбути говорил ей, что-то, горячо шептал на ухо непристойные вещи от которых до сих пор хотелось проткнуть себе барабанные перепонки.        — Знаешь, я его вижу во снах. — Ино подхватывает со стола тюльпан из незаконченного букета, начинает нервно отщипывать нежные лепестки. — Я ведь сначала не сопротивлялась, это ведь то, чему нас учат — достать нужную информацию любым возможным способом, а потом стало так страшно и мерзко, что я едва не сошла с ума. Саске хмурится, наблюдает за тонкими пальцами Яманака, за тем, как нервно вредит цветок, а сам, в конце концов, признает виновным в произошедшем Хокаге, его слабохарактерность. Принимает решение отправиться сегодня вечером на собрание клана, для Итачи насилие — зло, но иногда зло во благо, как и месть, и закопанный совместными усилиями труп сына даймё. Все во благо и во спасение остатков человечности, что оставила после себя война.        — Он не был человеком, Ино, был скотом, — голос Саске звучит твердо, уверено, он ведь, что-то подобное и сказал Хатаке, а теперь просто убедился в собственной правоте.        — Не он один ведь, Саске-кун. — Ино поднимает тяжелый взгляд на Учиха, губы у нее дрожат, а на ресницах блестят слезы.

***

Сакура застывает посреди коридора, наблюдая за тем, как из комнаты матери выходит незнакомый ей мужчина, тот тоже останавливается, смотрит на нее с немым вопросом. У Сакуры болит шея и спина после возвращению в Коноху, болит так сильно, что она начинает сомневаться, а не развилась ли у нее какая-то болезнь. Усталость свинцом наливает конечности и последнее чего хочется Сакуре это становится свидетельницей того, как мать пытается жить дальше, искать утешения в ласковых руках других мужчин.        — Сакура, — Мебуко выходит следом за своим любовником, удивленно подрыгивает на месте, замечая дочь в походной одежде, — что ты здесь делаешь?        — Я подумала, что могу вернуться пока что домой. — Сакура вспоминает однокомнатную квартиру, выделенную ей после войны в рабочем квартале Конохи, желания возвращаться туда нет совершенно, как собственно и желания жить втроем с незнакомым мужчиной, что займет место отца. Мебуко в замешательстве оглядывается на своего любовника, тот по пояс голый, молчит и просто наблюдает за этой трагикомичной ситуацией. Сакура пытается понять, знакомо ли ей лицо этого человека, но тут же натыкается на чувство безразличия и к нему и ко всем вокруг. Мать же прокашливается, мягко заталкивает мужчину обратно в спальню и что-то ему говорит, видимо просит собраться или подождать ее.        — Сакура, милая, ты не можешь приходить вот так без предупреждения. — Мебуко оглядывает дочь, забирает из ее рук походную сумку и ставит ее на комод в прихожей. — Ты должна понимать, что моя жизнь не стоит на месте.        — Но ты ведь не была против, когда я ночевала здесь. — Сакура с легким недоумением и обидой смотрит на мать, как она ставит на плиту чайник и достает три кружки. Мебуко морщится, она ведь и правда нуждалась в присутствии Сакуры рядом, в простом напоминании время от времени, что она жива, что не лежит в холодной сырой земле рядом со своим отцом. Безнадежность становится нескончаемым потоком страха, что теряется в одиночестве ровно до того момент, пока рядом не оказывается другой мужчина. Мебуко сначала чувствует себя предательницей, а потом понимает, что в чужих объятиях снова возвращается к жизни. К иллюзии жизни, что была у нее до прихода смерти, Сакура бы назвала все это, побегом от реальности, но Мебуко бы только отмахнулась.        — Мы обе взрослые женщины, Сакура, у обеих есть потребности. — Дело не только в сексе или поиске поддельного счастья в незнакомцах, дело в попытке забыться. — Я не выгоняю тебя, дорогая, но ты должна понять, что уже выросла и нужно учиться жить самостоятельно. Сакура снова слышит слова о том, что она больше не ребенок, хочет напомнить о том, что перестала быть ребенком уже очень давно, но понимает одну простую истину — это ничего не изменит. Вот уж повезло — у нее была отчаявшаяся мать. Ее отчаянье было столь глубоко, что вся полнота и радость жизнь не могли ее рассеять. И Сакура знала об этом не понаслышке, только ее попытка забыться в незнакомце обернулась провалом, потому что незнакомец оказался человеком настолько сильно укоренившемся в ее жизни, что, как сказала Рин, люди бы неправильно это расценили.        — Я не хочу уходить. — Сакура неожиданно звучит плаксиво, заставляет мать замереть с кружкой кофе в руках.        — Что-то снова произошло между вами с Какаши-саном? — Мебуко участливо заглядывает в лицо дочери, подходит ближе и касается пальцами ее подбородка. — Дорогая, нельзя так страдать из-за мужчины. Сакура переводит взгляд за спину матери, там в коридоре стоит незнакомец, не решается войти, наблюдая за ними с расстояния. В нем ничего не напоминает об отце, смуглая кожа и каштановые волосы, на бицепсе вытатуирован знак принадлежности к АНБУ, мать находит замену ничуть не лучше того, что имеет. Сакура пытается взвесить у кого больше шансов вернуться с очередной миссии живым, если ее снова отправят в команде с Какаши — у нее куда меньше.        — Ты поэтому находишь замену отцу? — Сакура видит, как в испуге распахиваются глаза матери, понимает, что именно эту мысль она боялась допустить, потому что тогда бы отчаянье оказалось непобедимым. — Я ухожу. Если бы Сакура могла испытывать еще больше ненависти, она бы захлебнулась в ней, но оказывается у всего есть предел, который горящее внутри груди солнце превращается в пепел. Ночью ветер приносит надвигающиеся холода, срывает все еще не до конца пожелтевшие листья с деревьев, а огни Конохи, напоминают Сакуре о медузах, небо — океан бескрайний, она же дрейфует в нем совершенно одна.        — Я думал, ты сегодня вернулась из Дождя. — Саске присаживается рядом на скамейку к Харуно и только после замечает походную сумку.        — Так и есть. — Сакура наклоняется к коленям, устало упирается в них лбом и медленно выдыхает. — У мамы новый любовник, я узнала об этом несколько минут назад. Саске не отвечает, облокачивается на руки и поднимает взгляд к небу, ветер шелестит в желтеющих листьях инжира за их спинами, где-то там же в глубине копошатся цикады. Если бы он мог выбирать, то поменялся бы с Харуно местами, потому что где-то в глубине души был совершенно не против нового отца.        — Клан готовит переворот. — Слова Саске заставляют Харуно вздрогнуть, а после сжаться еще сильнее. — Сегодня ночью будет очередное собрание.        — Ты идешь? — Голос Сакуры приглушенный, слабый, из-за чего Саске поворачивается в ее сторону, слегка щурит глаза разглядывая сгорбленную девичью спину.        — Да. — Отвечает коротко, потому что Харуно и без него знает о причинах, она устало вздыхает в свои ладони и жмурится. — Смерть Эбути ускорила процесс.        — Ты поэтому Какаши рассказал о произошедшем? — Сакура выпрямляется и оборачивается на Учиха, прядь волос падает ей на лицо, не давая увидеть настоящие эмоции в потускневших зеленых глазах. В жизнь Сакуры Харуно пришла осень, это случилось уже очень давно, прости никто не обратил на это внимания. Саске смотрит в ее лицо, вспоминая те короткие мгновение, когда испытывал отголоски счастья, наслаждения, наблюдал за яркой улыбкой Сакуры, но предусмотрительно отказывается от прошлого. В нем не было смысла — привязать себя к тому, что прошло, пусть и оставило свой след, означает отказаться от будущего. Это было той причиной по которой, он ощущал некоторое разочарование в Хатаке, он связывает себя обещаниями, которые приносят ему только дискомфорт, ранят окружающих и лишают его права выбора. И дарят печаль в чужие глаза, такую тоскливую и уродливую, что Саске даже находит в себе силы на сочувствие. Протягивает руку и взъерошивает волосы на затылке Харуно, пока она подставляется под его неумелую поддержку. Сегодня ее всегдашняя грусть так похожа на Сакуру, что ее можно было назвать ее именем.        — Тебя расстраивает тот факт, что я рассказал или, что Хатаке знает? — Саске опускает руку и переводит взгляд на деревню, море огней и правда напоминает о каких-то подводных существах.        — То что он не наорал на меня. — Сакура отвечает тихо, подтягивает к себе сумку и начинает теребить лямку, совсем, как Ино тюльпан. — Просто спросил о мотивах. Клянусь, лучше бы он обвинил меня, назвал убийцей, чем спрашивал почему я это сделала. Саске прикрывает ладонью глаза, старается изо всех сил, но не выдерживает и прыскает смехом, заставляя Сакуру рядом сморщится и передернуть плечами. Смешного мало, но справедливости ради, она понимает, почему Учиха реагирует именно так. Бессмысленность вопросов Хатаке поражала воображение и заставляла сомневаться в том, что спрашивал он не специально.        — То есть, ты хочешь сказать, что Хатаке не в курсе о том, откуда Коноха получает дополнительные бонусы в казну? — С неприкрытой насмешкой уточняет Саске, всем корпусом поворачиваясь к Харуно.        — Либо ему очень нравится смотреть на муравьев под лупой. — Сакура же надеется, что Какаши не испытывает удовольствия о того, что мучает ее, заставляет рассказывать о том, что хотелось бы унести с собой в могилу. Саске замолкает, смотрит на Харуно долгим взглядом, думая о том, что сравнил бы ее скорее с наколотой на булавку бабочкой, нежели с муравьями. В любом случае любовь давно прошла оставив после только чувство того, что все произошло так, как должно было. И меньшее чего Саске мог желать Сакуре, так это того, чтобы она страдала от нераздельных чувств к такому человеку, как Какаши. Хатаке, конечно, не был законченным ублюдком, просто все свои положительные качества берег для другой, для той с кем связал себя, не забыв накинуть петлю на шею.        — Тебе есть где ночевать? — Окинув Харуно взглядом, неожиданно осведомляется Саске.        — Да, вернусь в свою квартиру. — Сакура медленно поднимается со скамейки, устало наклоняется за сумкой и неожиданно тихо смеётся, привлекая внимание Учиха. — Не может такого быть, чтобы даже Наруто был в курсе, а Какаши верил в добродетель даймё и его собачонок. Саске хмыкает, пробегается ладонью сквозь волосы и отыскивает глазами мерцающие огни района Учиха, с каждой приближающейся минутой, идти на собрание клана хочется все меньше. Остаться бы тут под инжиром и притвориться, что все хорошо, мир не стоит над пропастью, а в небе вместо звезд неожиданно ожили медузы. Они бессмертные, существуют вне пространства и времени, оставляя для них — людей, только мечты о бескрайнем океане. Сакура тоже, словно завороженная наблюдает за мчащимся прочь из Конохи паровозом, переступает с ноги на ногу и махнув на прощание Саске ладонью, исчезает в тени умирающих кустарников. Лето проходит, на его место приходит осень тлеющая в огнях опаленных листьев, увядающей жизнью напоминает им о том, что они продолжают существовать.