Вишневые цветы на смоковнице

Утром холодно, когда Сакура выходит из своей квартиры в рабочем районе Конохи, у нее изо рта вырывается облачко пара. Она опускает удрученный взгляд на свои руки, прогноз погоды обещает бабье лето с середины следующей недели, в противовес слова диктора из радиоприемника, складывается впечатление, что наступает не осень, а небольшой ледниковый период. Сакура стоит добрые несколько минут, вглядываясь в облезлую краску двери собственной квартиры, пытается разобраться в своих ощущениях, но ничего, кроме кисловатого привкуса тошноты разобрать не может. Вот ведь радость оказаться на похоронах человека, которого сам же убил. На обкусанных губах Сакуры дрожит какая-то совершенно не своевременная улыбка, она прикладывает холодные пальцы к поврежденной коже, будто пытаясь удержать смешок.        — Идем. — Саске замирает в конце длинного коридора, с правой стороны двери, ведущие в одинаково безликие квартиры, с другого балконное заграждение — этаж второй, от того соблазн сигануть вниз меньше. — У нас нет право выбора.        — Я иногда думаю, что его ни у кого нет. — Сакура дергает ручку двери, проверяя закрыта ли та. Красть у нее нечего, не то, чтобы нет вещей, просто ничего из того, что она имеет назвать ценным не может. Саске ведет плечом, прячет руки в карманы штанов и неуютно оглядывает заросший двор перед многоквартирным домом — ни в какое сравнение с садом позади кланового особняка Учиха. Самыми отвратительными из всего, что испытывал Саске за последние недели оказываются две вещи: поход на собрание клана и факт того, что Сакуре неожиданно к лицу траурный черный цвет. Кожа у нее бледная, под глазами вены придают ей синюшности, так и хочется встряхнуть плечами, разгоняя собственную кровь по артериям.        — Ино идет? — Сакура искоса поглядывает на хмурого Учиха, подмечает как тот кривит губы — не ясно то ли с Ино связано, то ли с похоронами.        — Она заболела. — Саске коротко хмыкает, переводя взгляд вдаль — на кладбище, — Наруто тоже.        — Им там делать нечего. — Соглашается Сакура, с чувством нарастающей тревоги входя во владения кипарисов и мертвых. Ряды белых надгробных камней напоминают о чем-то чуждом и одновременно родном, остается гадать под каким из них окажутся они. — Другой вопрос, почему мы здесь? Саске бросает косой взгляд на Харуно, скользит глазами ниже к приоткрытой шее, серебряная цепочка напоминает о тех днях, когда он оказался впервые влюблен. Четвёртый настоятельно рекомендует Учиха и Харуно посетить похороны Эбути, ссылаясь на то, что стоит выказать дань уважения сыну даймё. Саске же более чем уверен, что Намикадзе хочет вызвать в них эмоции, а следом за ними и чистосердечное. Хокаге правда забывает, что и Сакура, и Саске первоклассные шиноби, одни из последних оставшихся в рядах ниндзя Конохи, а первое чему учат в Академии — контроль собственных мыслей и чувств. У Сакуры это — контроль мыслей, получается не так хорошо, слишком многого от нее просит мир, взамен предоставляя только бесконечный мрак.        — Хуже чем быть на похоронах — это наблюдать за этим представлением. — Саске останавливается в добрых ста метрах от группы людей, они все в черном, женщины прижимают платки к лицу, стараясь изо всех сил выдавить из себя слезы скорби.        — Знаешь, их жизнь кажется мне полной глубокого смысла, пришедшего откуда-то извне. — Сакура отводит взгляд от Какаши, мягко обнимающего Рин за плечи, поддерживающего ее так, как только он умеет — всецело, — а у меня ничего такого нет. Рин, в отличии от Сакуры, не замыкается в себе после смерти близкого человека — Обито, находит силы улыбаться, смеяться, жить полной осмысленной жизнью. Сакура же долго этого не понимает, но потом случайно видит, как Нохара находит утешение в руках Какаши, и все становится на свои места. Рин не одинока, у нее есть отец и мать, они уже старые, но всегда рады, когда она приходит домой, у нее есть Какаши, который готов спуститься в сам Ад и сразиться там с Дьяволом ради нее. А у Сакуры ничего этого нет. Она думает о том, что приходит время расплачиваться за счастливое полноценное детство, время которого совершенно не ценила.        — Они действительно совершат переворот? — Переводя взгляд на зияющую в земле яму, монотонно спрашивает Сакура. Саске вздрагивает, будто и сам оказывается утянутым так глубоко в собственные размышления, что теряет счет времени. Он расправляет плечи, поднимает взгляд к небу, наблюдая за тем, как сквозь тучи пробивается солнце, будто даже оно не огорченно смертью Эбути.        — Иногда мне кажется, что это наш единственный шанс выжить, — Саске задумчиво тянет последнее слово, будто пробует его на вкус, — не стать историей.        — Что плохого в том, чтобы исчезнуть? — Сакура поворачивает голову к Учиха, а до слуха доносится чей-то плач. — Раньше я этого не понимала, а теперь когда приходится спасать жизнь очередному шиноби, попавшему в чужую ловушку, когда пытался собрать информацию о враге, думаю о том, что все это бессмысленно. Мы сами создаем себе врагов, сами потом и развязываем войны.        — Это природа человека, Сакура. — Саске отвечает резко, даже, наверное, грубо, но не находит в этом ничего обидного и продолжает, не смотря в сторону Харуно. — Разве дом даймё не наращивает сейчас боевую мощь? Пропадут шиноби, войну начнут сами страны.        — Это только слухи, — Сакура морщится, переступает с ноги на ногу, туфли на невысоком каблуке проваливаются в рыхлую кладбищенскую землю. — Никто точно не знает, что происходит в доме даймё.        — Конечно. — Саске хмыкает и поворачивается в сторону Сакуры; люди пришедшие попрощаться с Эбути медленно начинают расходиться. — Разве ты не спасла того шиноби, что собирал информацию? Сакура молчит слишком долго, Саске даже успевает решить, что она действительно не справилась и боец умер. Такое случается, особенно когда начинаешь сомневаться в том, что имеешь право спасать чужие жизни, отобрав одну единственную невинную. Саске, конечно, же не согласен насчет невинности Эбути, но для Харуно он всего лишь толстосум, который пользовался собственным положением.        — Не думаю, что он был шпионом в доме даймё. — Сакура отзывается нехотя, спустя долгие минуты, из-за чего Саске даже удивляется. — Он следил за кем-то в пределах деревни. Саске замирает в пол-оборота, информация сказанная Харуно отзывается неприятным предчувствием где-то в самих кончиках пальцев. Он уверен — отец более чем осведомлен, что Хокаге заставляет своих людей следить за ситуацией в клане, и так же не сомневается, что шиноби о котором говорит Сакура оказывается в госпитале не без его ведома. Они боятся Учиха, боятся их из-за силы и непомерных амбиций, а Обито и его оправдание и присвоение статуса героя, ситуацию не улучшают. Саске раздосадовано щелкает языком и находит взглядом Нохара, а рядом с ней и Хатаке, внутри так и разрастается какое-то колючие чувство неприязни.        — Раньше я думал, ты мстишь ей из-за Хатаке, теперь почти что хочу поблагодарить. — Саске замечает как дёргается уголок губ Харуно, опускаясь вниз.        — Дело не в Какаши. — Неожиданно тихо пытается оправдаться Сакура, но тут же прикусывает язык и хмуро оборачивается на Учиха. — Дело никогда не было в нем. Саске мгновение дольше вглядывается в поблекшие глаза Харуно, потом кивает отрывисто, даже резко и, разворачиваясь полностью, направляется к выходу с кладбища. Сакура провожает его взглядом, мысленно благодарит за то, что он больше ничего не говорит, не спрашивает и не упрекает ее, как это делают другие. Сложись все иначе, будь они с Саске другими — не травмированными детьми отчаянья, она бы могла снова в него влюбиться.        — Ты могла и не приходить. — Какаши останавливается в двух шагах от своей бывшей ученицы, рассматривает ее полупрофиль, будто никогда раньше не видел.        — Минато-сан доходчиво намекнул нам с Саске, что стоит прийти и почтить память Эбути. — Сакура встряхивает волосами, прогоняет морок нагнанный разговором с Учиха. Какаши не меняется в лице, но от чего-то решает, что Сакура проверяет его — рассказал он их с Саске секрет или содержал слово. Сначала это почти что задевает его, ведь Какаши не привык нарушать собственных слов, а потом отпускает, с прискорбным чувством осознавая, что это гнусная ложь в глаза Харуно.        — Минато не знает, но догадывается. — Какаши делает несколько шагов вперед, занимая место рядом с Сакурой там, где только недавно стоял Саске. — Не нужно проводить даже какого-то сложного расследования, чтобы сложить один плюс один.        — И все равно, даже для тебя правда об Эбути стала открытием. — Не без внутренней насмешки, напоминает Сакура, ощущая тепло исходящее от тела Хатаке, он нагрелся, пока обнимал и утешал Рин. Какаши морщится, в голосе Харуно слышны издевательские нотки, но отчитывать ее за это не может — она больше не его ученица, а он больше не тот, кого она ставит себе в пример. Гадостно до такой степени становится, что хоть чистой кислотой запивай этот привкус на языке.        — Ты ведешь себя так, будто это я виноват. — Какаши опускает взгляд на Харуно, сдерживает вздох удивления, обнаруживая, что все это время она смотрела прямо на него. Сакура жмет плечом, потом опускает взгляд с глаз Хатаке на скрытые под маской губы, задаваясь самым неподходящим ни ситуации, ни месту вопросом — целовали ли эти губы, которых она никогда не видела, Рин? Дарил ли он ей не только утешению, но и ласку, любовь, которой самой Сакуре не хватало так сильно, что появлялся вариант идти выть на луну. И фантазия услужливо рисует образы от которых Сакура едва не бросается вперед, ко все еще не до конца засыпанной могиле, чтобы прыгнуть сверху на гроб. Вместо этого она переступает с ноги на ногу и решает, что просто повизжит дома в подушку, пока не сорвет голос.        — Нет, это только моя вина, — Сакура глубоко вдыхает сырой кладбищенский воздух и расстёгивает две верхние пуговицы пальто, — решила, что ты заботишься о нас, — сказать «обо мне» не дает ком в горле.        — Я нужен ей. — Какаши находит взглядом сгорбленную спину Рин.        — Ты ей всегда нужен. — Сакура произносит это на выдохе, из-за того, что голос ее звучит обижено досадливо прикусывает губу. — Никогда не думала, что ты окажешься таким лжецом, Какаши.        — Я никогда тебе не лгал. — Какаши отвечает серьезно, в чем, в чем, а в этом вопросе будет доказывать собственную правоту до конца.        — Да? А себе? — Сакура делает такое сочувствующее выражение лица, что Хатаке тут же теряет какие-либо доводы. Сказаное выбивает из колеи, заставляет подняться из груди встревоженную волну того, что Какаши упорно пытается игнорировать вот уже долгие годы. Рин, его обещание, подаренный Обито шаринган, потери, потери, потери… Райкири пробившее насквозь грудную клетку Рин, только чудом не задевшее сердце. И снова сначала, пока образы, обрывки диалогов, жалобное «Какаши» из окровавленных уст Рин не сливается в хаотичные калейдоскоп от которого тут же начинает мутить. И зачем только Сакура говорит ему это, да еще и с такой интонацией, будто объявляет о смертельной болячке. Какаши, как упертый баран, отказывается от лечения, отмахивается и вторит, что все пройдет само. В другой части его естества в противовес разрастающейся опухоли, остается живо воспоминание висящей над пропастью Сакуры. Это было не впервые, когда он спас ее жизнь, они и раньше прикрывали друг другу спины на миссиях, только в тот раз все было как-то неожиданно по другому. У Сакуры не осталось достаточно чакры, чтобы в случае падения активировать бъякугоу, а значит не было ни малейшего шанса на выживание; Саске и Наруто были заняты Кагуей, а Какаши вместо того, чтобы прикрыть Обито, ринулся к своей ученице. Действовал он тогда из чистых инстинктов, что, на самом деле, тоже было ложью, потому что страх потерять Сакуру — не инстинкт, а нужда, лишившись, которой Какаши уверен, страдал бы куда сильнее и глубже, чем после смерти друга. Сейчас, когда Какаши вспоминает об этом, то осознает — так было и в прошлом: интервал почти что в три года ничего не переменил и лишь заставил его забыть о том, что было связано с его ученицей. «Что же это было, Какаши-сенсей?» Ее тонкие руки, такие хрупкие и изящные, что в голову никогда не придет на что они способны, ее громкий смех или причитания на Наруто, широкая улыбка и долгие взгляды направленные на Саске. Теперь она смотрит так на него, а Какаши всеми силами пытается себя убедить, что ему это больше не нужно. «Какой же вы гнусный лжец, Какаши-сенсей.» Да, и еще вот это. То как она звала его «Какаши-сенсей», то взволновано, то напугано, то радостно и каждый раз его имя, сорванное с ее губ звучало по разному, но всегда требовательно и нуждающиеся. Теперь простое «Какаши» режет по чутком слуху, и растворяется в воздухе звуком надтреснутого стекла.        — Привет, Сакура-чан. — Рин заставляет Какаши испуганно моргнуть несколько раз, прогоняя рой путанных мыслей, Харуно все еще смотрит на него исподлобья, испытующе. — Спасибо, что пришла. Рин мягко обхватывает ладошки Харуно, улыбается ей через силу, не как всегда широко и дружелюбно, а так, что у нее дрожат уголки губ. Сакура в ответ только кивает, меняется в лице, пробуя натянуть маску сочувствия, но сочувствует она сегодня только Хатаке.        — Я бы хотела пройтись немного, — Рин смотрит на Какаши, заглядывает в его лицо, ища там тот добрый взгляд от которого сразу появляется желание вдохнуть полной грудью. — Сакура-чан, не составишь нам компанию? Сакура скользит взглядом по рядам надгробий, старается не смотреть в ту сторону кладбища, где похоронен отец, и в ту где лежат ее товарищи. Наруто часто приходит их навестить, сначала садится прямо на землю перед камнем с именем матери, ничего не говорит, по крайней в мере вслух, сидит так долго, что забывает о течении времени. Потом вздрагивает, будто к нему возвращается осознание, что он все ещё жив, проводит пальцами по холодному граниту, встает на ноги, забывая отряхнуть штаны от налипшей травы и идет к могилам тех, кого не смог спасти на боле последней битвы. Сначала к Хинате, она погибла, когда вся деревня скрытая в Листве оказалась разрушенной до основания предводителем Акацуки — Пейном, бросилась защищать Наруто, но любовь — не делает тебя сильнее перед лицом монстров, что скрываются под ликом человека. Хинате Наруто приносит цветы, каждый раз какие-нибудь новые, потому что однажды признается Сакуре, что так и не узнал, какие были ее любимыми. Потом проведывает Шикамару, Чоджи, Рока Ли, Неджи, ТенТен идет среди могил и касается пальцами каждой, произнося слова извинений. Сакуре это кажется настолько печальным и горестным, что она отворачивается к надгробию с именем отца и хмурится до цветных пятен перед глазами.        — Я хочу остаться ненадолго. — Сакура смотрит прямо перед собой, нащупывая в кармане пальто ключи от квартиры. Рин понимающе кивает, потом обнимает Харуно за плечи, а пахнет от нее сладким парфюмом и Какаши. Сакура едва не задыхается, серый пейзаж перед глазами расплывается и она молится, чтобы это было не из-за слез, застилающих ей глаза. Какаши мягко укладывает свою руку на талию Рин, придерживая ее, сам не сводит какого-то тяжелого взгляда с застывшей Сакуры, она так и остается стоять на месте, только опускает плечи и взгляд. От нее никогда раньше так не веяло траурной скорбью, и Какаши очень сильно сомневается в том, что Сакуру печалит смерть Эбути.        — С ней все будет хорошо? — Рин тоже оборачивается через плечо, волнуется искренне — либо упорно не хочет видеть, лежащую перед носом правду, либо действительно полагает, что в смерти Эбути виноваты наркотики.        — Да, с ней все будет в порядке. — Вторит ей Какаши, отворачиваясь от кладбища, направляя Рин в сторону небольшого парка. Аллея пролегает через кровавое море клёнов, листва вспыхивает красным, напоминая, что страна Огня всегда пылает. Огонь этот бывает исцеляющим, бывает яростным, а бывает губительным. В этот раз все обратилось пеплом, а клёны просто догорают.        — К этому невозможно привыкнуть. — Рин качает головой, присаживаясь на узкую лавочку, пинает носком туфель листья. — Во второй раз потерять Обито было так же больно, как и в первый. С Эбути тоже не легко. Какаши молча садится рядом, раздумывает над тем, знала ли Нохара о том, что делал Эбути, каким подонком был или тоже игнорировала, как и всё, что заставляет ее веру в мир пошатнуться. Рин всегда была похожей чем-то на Сакуру, такая же наивная и светлая, без омраченного потерями детства, в отличии же от ученицы Какаши, со смертью родного человека не пускается в удручающее его путешествие по бездне. Какаши мысленно кривится, вспоминая, почему между Рин и Сакурой появилась эта разница — ею был он сам.        — Как только привыкнешь к смерти, потеряешь человечность. — Заглядывая в лицо Нохара, Какаши не может отделаться от звука молний и ее слабого голоса, зовущего его по имени.        — Я чувствую себя виноватой перед Сакурой-чан. — Рин склоняет голову, признается нехотя, но она слишком привыкла делится всем с Хатаке. — Что забираю у нее тебя всего только себе. Без тебя у меня больше никого нет, а у Сакуры есть Саске и Наруто. — Она облизывает губы и опускает взгляд на свои руки, трет фалангу безымянного пальца. — А у меня больше никого нет. У Какаши от этих слова внутри все так и замирает в испуганном трансе, фраза Рин повторяется в его голове, вытесняя и треск молнии, и надломленный голос. И вот тогда он впервые признается себе в правде: мечты Какаши — это мечты мертвеца. Им не суждено сбыться, потому что они похоронены, засыпаны землей, а откапывать их никто не собирается — бессмысленно и слишком хлопотно.