Las arras

Они проводят в Олларии не больше недели — Рокэ, пренебрегая своими обязанностями, всё время проводит в особняке за уборкой и обзаводится второй тенью. Марсель не знает, что он такое сказал Окделлу, но это явно помогло — и пусть мальчишка всё ещё молчалив, он хотя бы начинает выглядеть живым. На щёки его ложится лёгкий румянец, а руки, с которых пропали все шрамы, вновь покрываются ссадинами и мелкими царапинами. Сам Валме в разборке завалов участвует чисто символически — он больше помогает с оценкой дорогих (нынче — лишь, возможно, сердцу хозяина) вещей и того, можно ли их отреставрировать. Бывало он наблюдал за работой Коко и кое-чего всё-таки поднахватался. Робер работает с размахом, выносит на плечах сломанную мебель и расставляет во дворе, словно иллюстрирует для учебника истории предметы домашнего обихода времён данарии. Интересно гадать, каким образом было причинено то или иное разрушение, но больше всё про себя — говорят в особняке Алва теперь довольно редко. С них сходит по семь потов, однако, может, это и к лучшему — очиститься, сбросить скверну, вдруг это тоже способ. Липкая, как болезнь, она невольно внушает зябкое опасение. Марсель примерно догадывается, как она работает, но всё равно не может отделаться от внезапно взявшейся привычки чаще нужного мыть руки. Лионель один из них, занятый придворными хлопотами, почти не бывает дома, ну или в этом доме, про который ещё не ясно, станет ли он домом хоть кому-нибудь в ближайшем будущем. В уборке он не участвует — может быть, разве что, в уборке другого уровня. Рокэ — регент, теперь уже единственный, а сор надо вымести не только из особняка, но и из страны в целом. Старший Савиньяк переставляет полезных мерзавцев и бывалых служак с таким изяществом, с каким никому и в голову не пришло бы заниматься мебелью. Закончив, оставив за собой голые стены, пустые комнаты и исцарапанный паркет, они отправляются дальше, в Торку. На границе всё ещё неспокойно, но тут уже Лионель уходит в тень и попивает шадди, просматривая свитки, хотя, казалось бы, от титула Первого маршала ему не отвертеться. Алва, напротив, оживляется, устраивает смотры войскам, много тренируется и тренирует. Он в армии как рыба в воде. Марселю здесь скучновато — он не привык к войскам без большой войны, рутинным подъёмам и пересменкам. Столько лет носился за Рокэ по самым горячим точкам... Но лихорадка постепенно проходит, Талигу становится лучше, и когда он после долгой болезни встанет с постели, это, скорее, случится благодаря придворным выскочкам, а не усердным служакам. Оказывается, виконт Валме незаметно привык быть там, где нужен больше всего. Зато здесь у него появляется дивная возможность наблюдать и делать выводы. Через какое-то время он вынужден признать, что раны и впрямь стали затягиваться быстрее. Ничего конкретного, просто что-то такое в воздухе... Ничем не объяснимое чувство покоя и уверенности в завтрашнем дне. Для него не так уж много оснований — и сложно думать, что одним из них может служить Повелитель Скал, который не делает ровным счётом ничего, кроме как в глаза не бросается... И участвует в дуэлях. Об этом он тоже молчит, но с многолетним придворным опытом сложно не замечать малейших шёпотков, рассечённой груди, затравленного взгляда. Какая бы древняя магия ни пыталась вмешаться в ход событий, Окделла готовы терпеть меньше, чем Робера, и даже с учётом того, что немногим известно, как на самом деле умерла королева. Нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что Ричард сам ведёт себя вызывающе, — но в компании тех, кто вывел его из дыры, он молчит. Выполняет не слишком унизительные поручения, с лёгким кивком головы выходит из комнаты, чтобы отойти ко сну, — а на утро в лазарете прибывает раненых, в стане — слухов. — Надо бы что-нибудь с этим сделать... — как-то раз переходит в прямую словесную атаку Марсель, ни к кому особенно не обращаясь. Рокэ всё равно улавливает намёк и лениво потягивается. — Нет. Одного разговора достаточно. Джастин всё понял с первого раза — и ты тоже. Если юноша ищет смерти... Может, и ищет. Раньше его было куда легче читать, но смерть изменила его примерно на том же уровне, что и Рокэ. Лионель, рассеянно прислушивавшийся к разговору, вновь сосредотачивается на манускриптах — ему лишь бы был Повелитель Скал, а в каком состоянии — уже неважно. Он уверен, что прежде срока у мальчишки умереть ещё раз не получится. Алва, может, уверен в уроках фехтования, которые ему преподал. Робер молчит и с несчастным видом мнёт под столом платок в своих огромных руках так усердно, что сразу становится ясно: этот ни в чём не уверен. Он-то знает о том, что делает Ричард, лучше всех. Марсель не сомневается ни на миг — где бы ещё недавнему мятежнику найти себе секунданта? А Эпине так и не научился ему ни в чём отказывать. Валме смотрит на него пристально — думает, что в этом случае слова не помогут. К тому же, он и сам питает к Роберу некоторого рода слабость. Хорошие люди рано или поздно сами понимают, как правильно поступить, их можно даже не подталкивать — достаточно подождать. А уж если они что-то вбили себе в голову, враз становятся неуправляемыми. Однажды вечером, когда Валме уже собирается ложиться и провести какое-то время в постели за книгой, Ричард приходит к нему сам. Он одет просто и удобно, а по шпаге на бедре, возвращённой ему, кстати, каких-то пару недель назад, легко понять, куда он направляется. Мальчишка жмётся на пороге — всё-таки какая-то доля неуверенности в нём осталась, — но без особого труда берёт себя в руки. — Виконт Валме, вы будете моим секундантом? — Вот как? — Марсель блаженно жмурится. Конечно, не будет. Он уже в шёлковых панталонах. У этого Окделла нет ни капли проницательности, если он думает, что всё пройдёт так легко. — И по какому поводу дуэль? — Оскорбление, — Ричард неколебим как скалы, но больше не бледен. На щеках его играет румянец, который можно при тусклом освещении даже счесть лихорадочным. Может быть, на его месте виконт Валме тоже хотел бы проверить свои возможности, границы неуязвимости. Да что там, этим он и занимался в юности, хоть умирать перед этим ему и не доводилось. — Какого рода? — мальчишка молчит, то ли не успев выдумать убедительную причину, то ли вовсе не собираясь отвечать. Ну и пусть так, всё равно Марселю вовсе не интересно. Он садится за стол и достаёт из ящичка любимую колоду карт. Ещё не совсем потёртые, но уже не новые, они легко ложатся в руку. Ему так везло в придворных играх, что сам Леворукий мог бы позавидовать, а потом он научился нескольким трюкам у простых солдат и у кэналлийцев Рокэ... Теперь обыграть его вовсе мало кому удаётся, тем более, с первого раза. — Я знаю, вы в ярости, — Валме раздаёт на двоих и легонько похлопывает по столу, приглашая присесть рядом, точно науськивая непослушного пса. — Но, видно, Эпине вам наконец-то отказал — должно быть, у него были на то серьёзные причины, а в этот час — да и в любой, будем честны, — вы не найдёте другого секунданта. Лучше останьтесь со мной, сыграем разок-другой, — Ричард продолжает молчать, и Марсель говорит ему: — Это тоже своего рода битва. Нет, не идёт. Так и стоит на пороге. Еле разомкнув губы, проговаривает: — Я обещал себе никогда не играть. Его надо немного раззадорить. Направить в верное русло, вручить какое-нибудь не слишком незначительное дело. В конце концов, это не настолько отличается от того, что бывает с Рокэ. Он тоже порой подвержен апатии, противной въедливой тоске. Марсель нарочно давит на больное: — А я полагал — не участвовать в дуэлях. Значит, не так уж ваши обещания достойны доверия. Впрочем, вы, наверное, думаете, что Рокэ до сих пор заступится за вас при необходимости в любой из ваших игр? Ему не надо поднимать взгляд от руки карт — он и так слышит скрежет ножек стула по паркету. Всё-таки некоторых смерть ничему не учит, нужны другие способы. * Ричард вдыхает и выдыхает. Не помогает. Гнев всё ещё наполняет его, проистекает из кончиков волос и загибается спиралями в кончиках пальцев ног. Сложные мысли как будто покинули его с биением сердца перед смертью. Теперь Ричард заново составляет себя из кирпичиков: Ярость. Обида. Ущемлённое достоинство. Руки его сами ложатся на ручку двери и открывают без стука. Петли подаются плавно, без звука, без скрипа, но, стоит Ричарду поднять взгляд, перед ним тут же оказывается бесконечно синее, глубокое небо Севера на изломе заката, когда в нём уже начинают барахтаться сверкающими мушками первые звёзды. Такое он видел со дна провала, надорской бездны какой-то миг перед тем, как ничего не стало. Небо — глаза Алвы — устало моргает, иллюзия разрушается. Не впервые за этот день Ричард мнётся на пороге, не зная, войти или всё-таки развернуться, броситься прочь. Честь не позволяет ему медлить с выплатой долга, хоть Валме уже едко прошёлся по этому поводу, умелыми движениями втасовывая карты в колоду после игры. Вот уж кого не волнуют вопросы чести. Хотя чем и когда она помогла Ричарду? Что в ней такого, чтобы она до сих пор могла повелевать им? — Вас, должно быть, в такой час привела сюда серьёзная причина, — то ли в шутку, то ли всерьёз замечает Ворон. Ночи уже холодные, но он сидит без рубашки, и Ричард не видит шрамов. Это выбивает из колеи. Он всегда представлял, что на коже бывалого воина должно быть больше боевых отметин, едва заживших или затянувшихся уже так давно, что и не вспомнить. Неужели ему настолько везло всё это время? А где следы от отцовской порки? Ричард думает о своих, сгинувших бесследно, но, конечно, не может быть, чтобы с Алвой случилось то же самое. Может быть, только северных герцогов за невинные шалости порят, конечно, не до кабаньего — до поросячьего визга. Зачем ему вообще было об этом думать и представлять эра нагим? И снилось же... И будто бы он видел там, в Варасте, у реки... Сложно уже вспомнить, что было, что не было. Слишком давно. — Да, — отвечает Ричард, но он не знает, как ему продолжить. Стыд жжёт так больно... Куда там какой-то смерти. Повелитель Скал о ней и раньше был невысокого мнения, а теперь и вовсе знает: это не то, чего стоит бояться. Это наоборот. Можно подумать, в этой новой жизни ему не довелось испытать других эмоций, кроме стыда и ярости. Когда уже он наконец усвоит урок? Когда он наконец обретёт способность учиться на своих ошибках? Валме — кошкин змей — заманил его в ловушку спокойными, рассудительными речами. Одна партия, вторая... Типичный приём мошенников с ловкими руками, о котором, кажется, даже некогда предупреждал граф Ларак — разглагольствовал с рассудительным видом, дающим понять, что с ним самим такого конфуза — проиграться в карты — конечно же, не случалось. Поддаваться, пока на губах жертвы не расцветёт пышным цветом улыбка со вкусом победы, и тем самым подвести к самому краю пропасти; у Ричарда так давно ничего не получалось правильно — неудивительно, что внезапная удача его опьянила. И хоть он смог остановиться после первого же проигрыша (слишком явно вспомнилась сценка с поставленным на кон кольцом, а взгляд невольно скользнул по месту на пальце, где давно исчезла появлявшаяся летом светлая полоска), это было на один проигрыш больше, чем он мог вынести. Особенно без талла в кармане. Виконт, смеясь, отказался от дуэли и посоветовал, у кого занять, со снисходительной улыбкой, от которой у Ричарда тут же заскрежетали зубы. И всё-таки он пришёл — хоть бы и потому, что нашёлся повод. Он хотел видеть Алву — глупо это отрицать; не при всех, как почти каждый вечер, а наедине, как тогда, среди обломков. Словно бы Ворон выудил его из мусора, как ценную вещь, и положил в карман. К нему тянет так, точно он вправду, даже после всего случившегося, сможет понять, и между ними накопилось столько всего невысказанного... Пока Ричард теряется в мыслях, регент возвращается к указам и донесениям, к картам и диспозициям. И даже лёгкое прокашливание не возвращает его внимания. — Вы не могли бы, — уже не герцог, и не рыцарь, и никто растерянно закусывает губу, — дать мне денег в долг? Он ждёт удивления, но Рокэ вовсе равнодушен, точно они всё ещё оруженосец и эр, а стало быть, в такой просьбе нет ничего постыдного. Не поднимает взгляд, лишь спрашивает: — Сколько? — Тридцать таллов. В столе у Ворона обнаруживается увесистый мешочек с золотом. Он отсчитывает монеты быстро, не задумываясь, и так беззаботно, что Ричард не выдерживает — подходит ближе, вырастает за спиной мрачной, смертной тенью: — И вы не спросите: на что? — Я бы сказал, — равнодушно поводит плечами Алва, — что вы хотите откупиться от одной из жертв ваших ночных похождений. Или я не не прав? Что ж, это удобное объяснение. Ричард не находит ничего лучше, чем кивнуть; он помнит о том, что Ворон на него не смотрит, что ему это всё равно. Так это даже удобнее. И всё-таки где-то в глубине души живёт маленькое, постыдное чувство гордости: опальный Окделл, отравитель, предатель, убийца, всё ещё хорошо фехтует. Что-то из уроков он сохранил у сердца. Может, он ещё не совсем пропащий случай. Алва передаёт ему мешочек поменьше, в который уже ссыпал деньги, и невзначай замечает: — Только постарайтесь не оскорбить слишком многих. Вы же не хотите меня разорить? — рука встречает руку, и ладонь у Рокэ тёплая — но это неожиданно больнее, чем кажется. И хоть Ричарду хочется собрать его пальцы в горсть, прижать то ли к губам, то ли к сердцу (позже он готов будет поклясться: это было что-то из разряда инстинктов, как у раненого животного), он отдёргивается, отстраняется, поспешно обещает, глядя сверху вниз, а то ли всё равно снизу вверх: — Я вам всё верну. И уйти — быстрее, чем Ворон зальётся хриплым смехом вслед, заметит, что у Ричарда в самом деле нет за душой и талла, да и жизнь его тоже талла не стоит, раз на неё даже смерть не позарилась. * Марсель застаёт Рокэ у окна — Ворон осторожно выглядывает из-за хиленькой шторы (конечно, не дворцовые покои же украшает, а комнату в постоялом дворе); казалось, такая не скрыла бы наблюдателя от предмета его любопытства, если бы тому вздумалось поднять глаза, но нет же: опыт обращения со шторами у первого маршала хочешь не хочешь должен быть первоклассный. Снизу его и правда почти незаметно, если бы не едва уловимая дрожь дешёвого тюля... Но и её подметит лишь взгляд профессионала. Ричард Окделл таковым не является. — Кто это придумал? — тон у Алвы бесцветный, ни за что не понять, злится ли он или ему смешно. — Неужели ты его подговорил? Марселю не надо выглядывать в окно, чтобы понять, о чём речь. Он уже побывал в гуще событий. — Нет, конечно! — возмущается вполне искренне. — Я предложил ему перестать. Сказал, что пошутил, да и карты были краплёные. Предложил вернуть тебе деньги лично. — И..? — торопит Рокэ, не отрывая взгляд от окна. Будто сам не видит, что ничего не вышло. Марсель не находит нужным отвечать, да от него, пожалуй, этого и не ждут — там, внизу, ворочает бочки с кислым белым северным, которому далеко до «Слёз», сын Эгмонта Окделла, потомок забытых богов, которые неожиданно оказались не просто частью старых легенд. Под его слишком бледной кожей (рукава закатаны, старые привычки и приличия выдуло из головы северным ветром - всегда бы так) напрягаются мускулы — тренируйся он больше, мог бы стать тем ещё силачом, но герцогам (особенно талигойским) не подобает орудовать грубой силой, только изящной шпагой, и Ричарду приходится тяжеловато. Впрочем, он не жалуется. А пальцы у него черны от чернил - утром помогал писцу с поручениями, счетами, записками. Высокое место в выпуске он завоевал отнюдь не одними умениями на ратном поле. Солнца на Севере мало, воздух уже и к вечеру не теплеет — Ричард заходится в кашле, и бочка, вырвавшись из неумелых рук, падает в грязь, обдав его брызгами с головы до ног. Рокэ еле слышно вздыхает, тревожно и рвано, напрягается, точно отцовская гончая, взявшая след. — Пойди предложи ещё раз, — и, словно вдруг поняв, что его можно заподозрить в слабости, отрезает: — У него грудная болезнь. Кто знает, получится ли спасти его, если он умрёт от простуды, без всякой мистики. Нам и так сильно повезло, не хватало ещё... «Не хватало ещё потерять его ещё раз». Рокэ не скажет, Марсель не спросит. Но уж своего маршала, своего регента он умеет читать как никто. — Я слышал, — начинает мягко и вкрадчиво, — странные слухи о смерти Эстебана Колиньяра. Немногие решались повторить их вслух, но, если такое и случалось, два имени каждый раз звучали бок о бок, — Алва молчит, словно ждёт, к чему это всё приведёт: — Сколько их было? — без резкости, но настойчиво интересуется Марсель. — Семеро. Даже я никогда стольких не вызывал за раз, — в его голосе, если прислушаться, можно уловить даже что-то похожее на гордость. — Думаешь, они посмели бы убить оруженосца Первого маршала? — спрашивает Валме уже без обиняков. — Конечно, мальчишки, но не настолько же они были глупы... — кладёт руку Ворону на плечо и, не чувствуя тяги к нравоучениям, бросает: — Рокслей никогда не сражался за меня на моих дуэлях. И хоть я тоже порой горячился, хоть за моей спиной и не стоял всесильный Рокэ Алва, ничего страшного не случилось. — Позволить ему? — резко отворачивается от окна регент. Кажется, он просит совета — у кого, у легкомысленного шалопая Марселя Валме? Может, он тоже сильно вырос за последние пару лет и поэтому понимает, что происходит там, внизу. Потомственный герцог катает бочки и учится отдавать долги; ещё пару уроков, несколько вёсен — и из запутавшегося мальчишки может выйти хороший, надёжный человек, который Талигу пригодится. Может и не выйти, но об этом думать не так приятно. Виконт позволяет себе обойтись без этого. — Будто ты сможешь его удержать, — фыркает самодовольно. — Как там было в древних трактатах... Неудержимая сила наткнулась на недвижимую преграду. А ведь и правда — ветер и скала. * Пять дней или десять — Ричард теряет счёт; он почти не спит, сажает занозы и практикует чистописание. Знакомится с людьми такими же простыми, каким стал и он сам. Они не задают много вопросов, им главное, чтобы дело было сделано, они будто тоже собраны по кирпичикам - красные лица, грубые черты и ладони, надолго, надёжно и без изысков. И если они довольны, то уже полностью, без вопросов, хвалят и морщинисто улыбаются изглоданными холодом и ветром лицами. И если они довольны, Ричард тоже доволен. Ему будто немного легчает. С каждым днём, точно хлынули камни с гор напряжённых его плеч. Он кладёт Алве на стол мешочек с таллами и почти позволяет себе улыбнуться, пока регент пересчитывает монеты — теперь неспешно, сосредоточенно, гладя каждую по ребру. Окончив, он поднимает глаза и замечает строго: — Юноша, может быть, вы и в трактирных расчётах наделали ошибок? Здесь тридцать один талл, не тридцать. Ричард смотрит ему в глаза без стыда и неловкости, так, как не мог с тех самых пор, как у него оказался проклятый перстень, и говорит: — Я знаю. Дальше будет ещё больше, только лучше, вот увидите. Это только начало, первый шаг прочь из тёмной комнаты с двумя бокалами, от того, каким вы знали меня в последний раз. Ворон вдруг улыбается ему без ужимок — осколок из прошлого, забившийся под веко, как в старой сказке, только тёплый, очень тёплый: пыльное поле, оглушающий грохот пушек и чужая ладонь на макушке. Качает головой, но лишний талл всё-таки забирает - встряхивает головой, словно норовистый конь, и невзначай бросает: — Моему порученцу стоило бы быть внимательнее.