Las arras

В Торке они проводят месяц, может, немного дольше, но всё равно пускаются в путь, когда на северные дороги ложится лёгкий, словно туман или ещё недавно летавшая в воздухе паутина, первый снег. Алва знает эти места хорошо и с уверенностью заявляет, что свежая, бодрая, колкая позёмка в скором времени превратится в сугробы, пробираться сквозь которые будет трудно, если вообще возможно. Савиньяк кивает — это и ему известно; Робер, так и проживший всю жизнь на юге, в глаза не видевший неизбежного для многих дворян Севера, только удивляется и недоверчиво поводит плечами, не желая показаться грубым. Марсель с ворчанием кутается в забытую кем-то на спинке его кровати шаль, а Ричард неожиданно для самого себя размыкает, как ему казалось, навеки подёрнутые ледяной коркой молчания губы, чтобы спросить: — Куда мы? Ворон оглядывается через плечо и неожиданно подмигивает: — Вот увидишь. Ричард никогда не слышал, чтобы короли из династии Раканов объезжали свои земли верхом, не боясь ни дождя, ни ветра. Может, это было когда-то давно, так давно, что и в рукописных ещё мануалах по истории об этом не сказано. Единственный Ракан, которого герцог Окделл знал лично, а не из легенд и сухих хроник, оказался ненастоящим — хотя он-то как раз, подробно ненавистному Людям Чести Оллару, проскакал свои земли насквозь, пронзил их, словно острие меча, что скользит всё глубже, поражая плоть, чтобы достигнуть своей столицы, сжившей его со свету. Неясно, кто из них отравил друг друга больше — Ричард, что бы там ни было, не способен поверить, что Альдо был жестоким самодуром. Власть опьянила его, тяжёлые времена могли на время заставить забыть о милости... Месяцы идут, но понять по-прежнему невозможно. Ричард там был — он и сам поддался дурному колдовству Раканы, помнит, как тяжела была его голова перед казнью... неужели заслуженной? Но это пока слишком много, это в нём не помещается — лишь подумав о королеве, он вновь замыкается в себе и смотрит лишь на дорогу. Они проникают в Придду так гладко, как нож в масло, как осень - в лето; с одной только разницей — всё оставляют нетронутым: и палые листья, и глубокие пруды с застоявшейся тёмной водой, со всеми неприкаянными тенями, которые обитают в глубоких омутах, прикрытых подводной травой, и развалины замков. Когда Ричард задаёт вопросы, отвечает на них всё больше Марсель — честно сказать, после случая с карточным проигрышем они неожиданно становятся не врагами, а кем-то вроде хороших приятелей. Там, где Робер промолчит, не желая расстраивать, Валме ответит — насмешливо и беспристрастно. Но даже он с неохотой и без лишних подробностей пересказывает новейшую историю Придды. Семейство, давшее ей имя, не пережило неспокойные времена. Старик-Ноймаринен ещё успел разбить герб — поговаривают, отчасти это его и подкосило. До Ричарда и в Торке доносились обрывки слухов. Такое особенно тяжело даётся, когда боишься, как бы следующим не стал твой собственный. Он не хочет помнить, но помнит: у Валентина было два маленьких брата. По возрасту ненамного старше Эдит и Дейдре. В первые, полные надежд дни в Лаик Ричарду представлялось, что их семейства могли бы чудно подружиться меж собой; он мечтал об этом, он ещё смел мечтать. И вот, неумолимый сель смёл и тех и других — если где они и стали едины, то в смерти. Ричард касается места на груди, куда пришёлся выстрел навылет, и оглядывается назад. Всё чаще ему хочется развернуться и, припустив коня, броситься обратно в Надор — бродить меж развалин (благо он уже знает дорогу), выкликать имена родных и ждать, что откликнется не только эхо. Кэртиане нужны Скалы — это то, что он понял из туманных недоговорок Савиньяка, так почему бы тогда и не..? Пусть кто-нибудь там, наверху, внизу, не так уж важно, кто или где, признает ошибку и повернёт стрелки часов вспять. Если для Ричарда было сделано исключение, почему то же самое недопустимо для остальных? Айрис была смелее, Дейдре — смекалистей, Эдит — добрее. Матушка лучше знала, что делать. И даже Редж, старый-добрый Реджинальд, неуклюжий, но с чутким сердцем, он ведь пытался поговорить с Ричардом тогда, в столице, — может, если бы он послушал... Но думать об этом бессмысленно. Ричард не знает, как повёл бы себя, даже если бы всё повторилось. Какой путь был верным? Был ли верный путь? Теперь кажется, что всё вернулось на круги своя, и все дороги привели его сюда, где его смирный конь (полукровка, но выносливый и приятный глазу) на полкрупа отстаёт от очередного мориска Алвы. Поручения отдаются не только словами, но и взмахом руки, брошенным взглядом — Ричарда посылают в разведку, учат ставить походный шатёр на кэналлийский манер. Если Альдо разил страну прямо в сердце, то они пятеро объезжают её по кругу, будто в каком-то охранном ритуале. Может быть, эта догадка не так далека от истины: раз уж в одном месте собрались повелители Скал, Ветра и Молний. Ричарду сложно даже вообразить, кто может быть теперь Повелителем Волн, и уж тем более... Они останавливаются в Альт-Вельдер — их встречает куда более улыбчивая копия Эпине с густой копной приперчённых сединой волос и косяком таких же каштановых, но куда более сероглазых детей за спиной. Древняя магия не передаётся по женской линии, как и родовое имя, — но Ирэна так похожа на Валентина тихой походкой и неожиданно цепким взглядом исподтишка, что сердце Ричарда пропускает удар. Он никогда бы не подумал, что будет скучать даже по этому, а теперь ему неловко долго находиться с хозяйкой в одной комнате. Он ищет и не может найти слова утешения — судя по тому, как усердно она ускользает как раз в момент, когда могла бы заговорить с ним, она тоже. Им, выжившим, нечего друг другу сказать. Нет ничего такого, что не ранило бы ещё глубже. Этим вечером Алва впервые за последние месяцы достаёт гитару при нём. Раньше, стоило лишь на столе засверкать воспалёнными рубинами бутылкам терпкого южного вина, Ричарда отсылали прочь — не словом, нет, но пристальным взглядом, от которого становилось неуютно. После первых двух-трёх раз он научился уходить сам, не дожидаясь до сих пор почему-то обидного не-приглашения. И вот, за стенами старого замка дождь стеной, его серебристые нити стекают в озеро, словно волосы девы, присевшей на камне у берега, подогнув под себя тощие ноги с лодыжками, на которых виднеются следы кандалов. Ричард не смотрит долго, не ждёт, пока морок исчезнет, но отворачивается — будто он в жизни своей не видел замковых привидений. Но так давно... На столы расставляются чаши, полные пряного зелья, а когда Ричард возвращается в залу, немного встрёпанный, позванный обратно уже чуть не из опочивальни, Алва баюкает на коленях гитару и обхватывает её за талию, как девушку. Ей это нравится — она довольно стонет в его руках; пока ещё несмело, робко, но уж кто как не Ричард знает, как она запоёт... У него сводит скулы от напряжения, нервного предвкушения. Эти песни значили для него столь многое, но было это так давно, и он не знает, вспомнит ли хоть куплет, не понимает, какое у него право быть здесь. Он даже о кэнналийском не имеет понятия, и хоть ему доводилось читать напевные молитвы в домовом храме по принуждению матушки, в них не было и не могло быть ничего общего с застольными песнями. Их из Окделлов знал только Эгмонт. Никогда не пел и всё-таки знал, ему незачем было врать. Обещал научить, но... Ричард садится за дальний край стола и поднимает чашу обеими руками, как маленький. Ему хочется чем-то себя занять, согреть озябшие ладони и смыть все мысли, бурлящие в голове, чтобы стало чисто. Может, вино и могло бы ему помочь, но такое — разогретое, с пряностями — оно вовсе как в детстве, дома. Хлебнув его раз, Ричард чувствует себя только более потерянным. Алва поёт всё так же красиво, и голос его не осип, как не увяло лицо. Всё кажется точно тем же, и Ричард всё также не может удержаться — пристукивает ногой под столом, как ему кажется, в такт. Когда жив был отец, наследника учили играть на волынке и лютне — Эгмонт быстро заметил, что сыну это нравится больше, чем охота и лошади. Но игры быстро кончились, а при матери музыка в замке была чуть ли не под запретом — опять же, везде, кроме церкви. И вот, Ричард накрепко забыл всё, что знал, даже струны с нотами, которым учил его уже Рокэ... Да и было ли? Или просто как-то привиделось в пьяном мороке? Не сыграть по памяти ни одну из мелодий, да и смысл песен совсем не понятен, а всё-таки неожиданно оказывается, что Ричард запомнил мотив. В середине вечера Ирэна, до сих пор всё больше молчавшая, неожиданно обращается к Ворону. Голос её от выпитого вдруг становится совсем звонким, как у девочки, а щёки розовыми лепестками покрывает румянец: — Не знаете ли вы песен Запада или хотя бы Севера? — она откидывает с лица непослушную прядь, выбившуюся из безупречной в остальном причёски, и смеётся: видно, что от души, а всё-таки тихо и вежливо, будто боится, что вот-вот строго глянут родители. — Ваши напевы в чьё угодно сердце способны заронить тоску по Югу, и вот как теперь найти дорогу из Кэналлоа обратно домой? Алва тоже усмехается, хотя, в общем-то, он сохранял удивительную серьёзность и сосредоточенность, пока пел. Гулял ли он в мыслях по бескрайним виноградникам под палящим солнцем? Ричард может только представлять, размышлять о банальностях: сам он никогда не видел, да и вряд ли ему доведётся. Но если благословенный небом, морем и летним жаром, если уж не Создателем, край хоть немного похож на своего повелителя, если ночь там наполнена теми же глубокими, гортанными звуками, доносящимися из приоткрытых винных губ... — Я не знаю северных песен, — морок спадает, но Ворон вроде как успевает заметить: взгляды встречаются, и лицо у него заостряется, как у гончей, напавшей на след. — Может быть, вы, Ричард? Марсель усмехается — по нему никогда не понять: то ли и впрямь выпил лишнего, то ли привык притворяться на всякий случай. — Разве в Надоре пели? Может быть, если бы не эта откровенная насмешка, метким выстрелом попавшая в цель, Ричард бы промолчал. И не вино, и не взгляд Алвы... Но он не привык уклоняться от прямых вопросов и потому шатко-валко поднимается на ноги: — Я знаю. В Надоре скорее шептали, чаще выли ветры, но были и люди: служанки, поварята на кухне. Пусть на Севере реже поют; от того, быть может, ещё веселее, и Ричард, конечно, помнит: если не наизусть, то примерно, он подберёт слова. И колыбельные Нэн, и задиристые частушки, и баллады о брошенных девушках — а горные песни, лесные? Те, с которыми взывали к духам и которые до сих пор не забылись? На Севере ничья милость не будет лишней, может, и потому ещё он дольше всего цеплялся за ересь да за старый обычай, а потом и за старого короля. — Вы поёте? — щурится Ворон. — Я никогда не слышал. Ричард смотрит на него всего и на детали: на чёрные шелковистые пряди, на морщинки в уголках глаз от частого, вопреки всему, смеха. И на грубые руки, не перестающие безмолвно ласкать струны, даже когда затихает песня. Отчего-то вдруг кажется: не сказать и не спеть ничего нового. На Севере и на Юге одна тоска и одна любовь, всё одинаковое, и даже они — последние сыновья своего рода. Оба одинокие и бездетные, оба, если верить сказаниям, всё больше вмешивающимся в повседневную жизнь, — потомки богов. И что с того? Может, это и спасло Ричарда от смерти, но не от жизни. Он встаёт у Алвы за креслом, точно всё ещё оруженосец, и, может быть, от того не видит перед собой ничего: там, где перед глазами могли бы вставать картины прошлого и грустное личико королевы, укоризненный взгляд Штанцлера, он хочет смотреть только на чужую макушку, в которой до сих пор так и не заблудилось ни одного седого волоска. Вцепляется пальцами в спинку кресла и признаётся, прокашлявшись: — Я никогда не пел. Может быть, кто-то смеётся. Марсель ухмыляется, Робер с печальной улыбкой кивает головой. Лионель, который в дверях принимает гонца со срочным донесением, оборачивается и смеряет строгим взглядом залу. Но Ричард слышит лишь то, как Рокэ говорит ему, сев вполоборота: — Так начните сейчас. И сложно не подчиниться. Выходит, быть может, нескладно, поначалу — так точно, но когда у Алвы получается подобрать мотив, песня вдруг наливается силой, начинает звучать не просто лучше, но прямо-таки как надо. После первой Ричарду подносят кубок вина — уже не пряного, просто «Крови», и ему всё никак не разобрать, какой. Охриплость в голосе пропадает, стеснение, кажется, тоже. Ричард поёт и бранную, а потом отчего-то — венчальную (её напевали служанки, вышивавшие сёстрам приданое, которое так никогда и не пригодилось, да и было оно безыскусное, грубой ткани, слишком северное для любого завидного жениха). Смотрит он при этом в пол, взгляд поднимает изредка и каждый раз видит что-то, к чему не привык: Марселя, отставившего кубок, Робера с улыбкой в полный рот, Ирэну, утирающую слёзы кончиком рукава... Стоит отзвучать последней ноте каждой песни, Ричарду подносят вина. После третьей, а может, пятой, ему кажется, что он сейчас упадёт, и он нечаянно цепляется взмокшей ладонью не за спинку стула, а Алве за плечо, сжимая, должно быть, слишком сильно. Он ждёт строгого взгляда, но Ворон лишь кладёт свою узкую ладонь поверх его и мягко отвечает на незаданный вопрос: — Достаточно, — голос у него всё такой же глубокий и сердечный, когда он говорит: — Для того, кто никогда не пел, вы делаете это неожиданно хорошо. — Может быть, потому что я слушал вас? — вырывается у Ричарда. — И повторял... — он уже жалеет, что не замолчал раньше. Сколько бы ни выпил, этого мало, чтобы забыть честь и гордость, всё, чему его учили, — и благодарность тоже. Северный герцог, переживший зиму, разлуку и смерть, прежде всего должен помнить о благодарности. — В таком случае, жаль, что в наших занятиях случился перерыв... — но прежде чем между ними снова успевает вырасти стена, Алва легко поднимается на ноги и обращается к пирующим, часть из которых давно задремала, не выходя из-за стола: — Не пора ли встречать рассвет? Робер, этот известный полуночник, которого, конечно, так легко было не сломить, недоверчиво возражает, напоминая про дождь, но Ворон на своём настоять умеет; а когда нестройная группка, в которой не найти, например, давно вернувшейся в спальню Ирэны и решившего раньше лечь Лионеля, предпринимает вылазку в сторону ворот, он приобнимает Ричарда за талию (за плечи — скорее всего, попросту неудобно), совершенно невзначай, по-дружески, вполне возможно, только лишь для устойчивости — на ногах Дик держится из рук вон плохо. Чужое касание и вовсе заставляет его замереть на месте. Он пытается, но не может вспомнить момент, когда они были так близко и один из них не находился бы в смертельной опасности. И вовсе забылось, что от Алвы может так приятно и терпко пахнуть. Забывшись, Ричард чуть не зарывается носом в его макушку, чудом удерживает себя — усилием воли, наветами матушки, памятью о других ночах, к ним обоим куда менее милосердным. — Идёте? — недоволен промедлением регент. Дик смотрит на него неуверенно и с опаской, словно побитый пёс, всё ожидая шутки какой или насмешки, но, не дождавшись, кротко отвечает: — Иду, — и Алва ничего, ничего не говорит, когда его осторожно, а потом всё крепче приобнимают за плечи. Да и чего в этом такого особенного? Разве они не делали так с Робером? А всё-таки этот рассвет кажется Ричарду первым, который он когда-либо видел в жизни, — и, конечно же, самым красивым. Облака ещё не полностью рассеялись к югу, но на востоке небо уже ясное, более того, на нём бледным отпечатком прошедшей бури, звёздной пылью лежит радуга. Её полукруг кажется не просто аркой — видимой частью огромного небесного купола, и Ричард замирает в благоговении. Раньше он приписал бы это чудо Создателю и не поморщился, а кого благодарить теперь? — Вот на Севере, — вдруг отвечает он на вопрос, который никто и не подумал задать бы, — верят, что пакостливые карлики прячут на конце радуги горшочек с золотом. — На котором из концов? — деловито уточняет Марсель. — Собираешься на охоту? — посмеивается Рокэ. — Горшочек золота, в общем-то, никому не повредит, — виконт с усмешкой пожимает плечами. Молчавший прежде Робер встряхивает плечами, сгоняя сон и задумчивость: — Вот странно. А у нас, на Юге, то есть, в Эпине верят, что это пояс астеры. — Не уверен, что астеры носят одежду, — смешно морщится Рокэ. Когда он перестаёт жмурится, Ричард замечает в его глазах отражение радуги и, сам от себя этого не ожидая, запускает ладонь в волосы цвета воронова крыла, прямо за ухом. — Эр Окделл? — то ли шутя, то ли всерьёз переспрашивает Алва. Не то чтобы осадить хочет, скорее, насмешничает, и не будь он пьян, Дик бы отстранился, ушёл бы прямо сейчас, но он не может — и всё ещё приобнимает Рокэ за плечи второй рукой. Они у него узкие, как у девушки, и откуда бы знать вообще, каково это, если был только с лучшей куртизанкой Олларии да с простолюдинками пару раз? Ровно столько, чтобы понять, что такая близость без любви ничего не стоит. — У вас в глазах отразилась радуга, — вздыхает Ричард в ответ. Он хотел бы заглушить рокот селя из мыслей в своей голове, сделать так, чтобы сердце грохотало потише. — Вот я и подумал поискать клад там, куда указал один из её концов. — Нашли? — радуга в глазах у Рокэ теперь искрится ярче самых близких звёзд, и Дик роняет ему в ладонь золотую монету вместо ответа. — Этим трюком меня не провести, юноша, — заправляет Ворон со вздохом пряди за уши. — Я тоже научился ему в Торке. Ричард вдруг замечает, что времени прошло не так уж мало и они остались наедине, а все остальные вернулись в замок, возможно, озябнув. На нём и на самом лишь колет, не более, но ему не холодно, нет — так жарко, что, должно быть, коснись он каменной кладки, она начала бы дымиться, весь иней на ней вмиг растаял бы. И даже холод, давненько не покидавший взгляд Рокэ... Дик целует его — очень нечаянно и несмело, просто слишком близко голову наклонил и сработали давно открытые сьентификами законы притяжения. Только касается губ губами, но тут же понимает, что натворил, извиняется и, не дожидаясь ответа, проклятья, помилования, сломя голову бросается внутрь, в оковы милосердных старых стен. Лицо у него горит — и сердце тоже. Он этого не хотел. Но если не этого, то чего? Нет, нет. Он ничего ещё не хотел так сильно, по крайней мере, после того, как воскрес. * Марсель один дожидается в главной зале. Спать ему не хочется, кроме того, ему прекрасно известно, что Рокэ вернётся за гитарой, в каком бы состоянии ни был. Собственно, так и случается — проскальзывает в дверь с вороватой улыбкой, окидывает подозрительным взглядом Марселя. Ему и говорить ничего не надо, чтобы личный порученец понял: что-то случилось. Рокэ и самому это известно; они всё-таки знают друг друга слишком хорошо, и в их отношениях не осталось места загадке. Кроме того, они не враги, даже не друзья — не иначе как соучастники каждого заговора, стоящие за каждой стоящей авантюрой. Не доверять такому человеку — опасно, Рокэ даже и не пытается. — Видел Ричарда? — он перехватывает гитару за горло, и она жалобно вскрикивает, забытая, необласканная; всё же она смиренна и почти готова к тому, чтобы её снова забыли на несколько дней в углу комнаты. На что только не согласишься, чтобы побыть рядом с Рокэ Алвой... — А что с ним? — лениво откликается Марсель, хотя он примерно догадывается. — Он дурак, — сообщает Рокэ, будто эта невидаль какая, свежая новость. — Такой дурак. И улыбается.