Las arras

Алвасете предстаёт перед ними именно таким, каким он Ричарду и представлялся. Ничем не поражает воображение, даже как-то странно разочаровывает — а может, со снами, ставшими явью, всегда так. Лишь некоторые исключения подтверждают правила; Алва из рассказов матери, Штанцлера всё равно не смог затмить настоящего, который с каждым днём удивлял, пугал и завораживал Ричарда всё больше. И сейчас... Останавливает коня и оборачивается на промедливших спутников. И не то чтобы помолодел лет на десять — он и так выглядит куда более юным, чем должен бы; но между бровей как будто разгладилась складочка, угнездившаяся там так давно, что видеть это лицо без неё теперь совсем непривычно. Как ни в чём не бывало, сжимает ладонь поравнявшегося с ним раньше прочих порученца в своей, такой узкой и в то же время крепкой, сухой, жилистой — ещё бы, править лошадьми, войсками и целой страной... С ними это всё чаще случается — какие-то рассеянные знаки большей, чем подобает, близости на людях, пусть пока и лишь в окружении близких; Робер не знает, куда девать себя, чтобы не смотреть, а Марсель насвистывает какой-то очаровательный мотив, но в глазах у него — всё ещё штормовое море Хексберг. В Кэналлоа от зимы, кажется, не остаётся и следа. Но это обман. Она всё ещё здесь, в Золотых Землях, в каждом из них. Робер несколько раз пытается поговорить с ним об этом — но Ричард не то чтобы готов слушать. Странно звучит из уст человека, который стольким обязан Рокэ, что герцог Алва может быть опасен, славится легкомыслием, а ещё то, что вся эта история вообще-то... Робер не договаривает фразу до конца, потому что, конечно, не знает, как, сам не уверен, что имеет в виду. Вряд ли он когда-нибудь чувствовал влечение к мужчинам — как и Ричард. Он просто ненавидел Ворона, восхищался им и благотворил его, а потом перестал понимать, что происходит, а потом от него вовсе ничего не осталось, а может, от них обоих... и вот однажды они проснулись в одной постели. Рано ещё говорить о чём-то, рано вообще произносить это вслух. Этому нет названия, и ничего ещё не ясно. Зима не закончилась, она всё ещё здесь, Ричард знает. Кто как не он? Робер хочет ему добра, но он никогда ещё не умирал, а может статься, никогда и не жил — так, как живёт сейчас Дик, когда вдыхает воздух полной грудью. На миг в нём всё замирает от какого-то суеверного ужаса, когда он оказывается в тени старого замка. Примостившийся на утёсе, как ласточкино гнездо, он в то же время и сам покрыт ласточкиными гнёздами, словно панцирь древней черепахи - ракушками (они находят такой на берегу во время одной из прогулок, и каждая его выщербинка кажется под нетерпеливыми пальцами чем-то новым). Может ли место, где так привольно гуляют ветры, быть более уютным, чем Надор со всеми его снегами и прячущимся между старыми стенами добрым пламенем? Ричард и без того настороже, и всё ему странно, и в первую ночь в замке он вовсе не спит: ждёт. В дороге, конечно, они никогда не позволили бы себе лишнего — слишком много глаз и ушей, но эти коридоры, пожалуй, так же пустынны, как в олларианском особняке, если не больше: они уже даже не помнят шума шагов и звучания голосов, здесь так давно не было совсем никого, и даже слуги ступают в покои прежних хозяев с опаской — настоящее гнездовье призраков и тишины. Никаких кэцхен — даже надежды на иллюзию не остаётся, и Ричарду кажется, что он лежит на спине, вглядываясь в непозволительно высокий потолок, целую вечность, прежде чем бронзовая ручка двери со стоном уходит вниз. По ночам здесь всё ещё холодно, но в жилах соберано (так его здесь называют, не признавая олларианских титулов) Алвы течёт горячая кровь — он приходит даже без рубашки, а вскоре его стараниями и Дик выпутывается из одеял, которые так и так совсем не греют — слишком тонкие, да и мягкие не по-северному. Здесь Рокэ совсем другой: больше не хмурится, как в столице, и не тревожится, как в Торке, и не грохочет хохотом, как в Альт-Вельдер; даже не пьёт, как в Хексберг — столько не пьёт, а по сравнению с тем, что было, так вовсе не пьёт совсем. Нет, даже не верится, ну до чего же он деловитый: отдаёт поручения, контролирует каждую мелочь и всегда знает, с кого спросить. Здесь — его маленькое государство, и этого ему довольно. Он радушно принимает гостей, но уделяет им не слишком-то много времени — вечно пропадает где-то: то ему самолично нужно навестить дальние виноградники, то — выйти в море с рыбаками. Он только что Робера соглашается взять с собой — ему близка вся эта южная суета, даже промыслы немного знакомы, учитывая, как много времени он провёл в Агарисе и в нищете. Там тоже были рыбацкие лодки. Альдо не раз вспоминал об этом — и по-доброму посмеивался над своим Первым маршалом, знающим толк в латаных рыбачьих сетях так же верно, как в вине любых сортов. Знал ли он, анакс, сам толк хоть в чём-то? А Ричард? Тогда — может, нет ещё, но в Алвасете ему не скучно: здесь такая большая библиотека, и хоть подавляющее большинство книг написано на непонятном ему кэналлоа, труды на талиг тоже находятся — надо же было наследникам как-то учиться языку страны, которая, кажется, так никогда и не стала роду Алва близка. Марселю, вот, напротив мучительно нечем заняться, слишком уж тут спокойно: то время, которое он не проводит в постели со служанками и в компании острых на язык стражников, он бесцельно слоняется по замку, а случись ему заглянуть в библиотеку, книги листает без всякого интереса, зато без оглядки на язык. Ричард, заметив это, не колеблется: ему неуютно находиться среди людей, с которыми ему никак не объясниться, а Марсель давно уже (не с Торки ли?) кажется ему старым приятелем, которого можно попросить о любом одолжении. — Навозника? — лицо у него вытягивается в усмешке; да, какую-то часть искромётного чувства юмора виконт несомненно перенял у Рокэ. — Ты ли это, Ричард? Ещё и вздумал учить язык язычников! Герцог Окделл из Талигойи бы и шутки не понял, наверное, взялся бы объяснять: кропотливо и внятно. Однако порученец при особе регента Талига не может не расколоться в ответной улыбке. Они все называют его по-разному. Марсель — Ричардом, немного официально. Робер — Диком, как раз наоборот, точно как сёстры звали. И только Рокэ говорит слегка старомодно даже: Дикон. «Дикон» на вкус и на слух, на запах как Оллария, королевский двор, тайны и сплетни, «Чёрная кровь», звон гитарных струн... Каждый раз, услышав это обращение, Ричард забывает, сколько прошло времени, и ему кажется, что ничто ещё не закончилось, а может, ничего ещё даже не начиналось. Марсель только дразнится, но ничего определённого так и не говорит, однако Дик уже знает, на что он падок (уже? да разве не должен он помнить это с первой их встречи у Марианны?). В следующий раз он предлагает игру в карты, чем заслуживает очередной всплеск здорового хохота — и никаких тебе жеманных смешков. Всё придворное Валме оставил при дворе, и как же ему нравится порой посмеиваться над Ричардом, ставя на кон против урока кэналлоа всякие глупости: например, искупаться в море, к которому Повелитель Скал всё никак не может привыкнуть. Мало того, что холодное, зимнее; нет, то, что в нём от камня, его неподъёмной тяжести, трепещет, стоит ему приблизиться к глубокой воде. Ричард — всё ещё человек чести, но теперь уже без всяких дополнительных смыслов, которые раньше были ему так дороги в этих двух словах, — мнётся у кромки, морщась, когда холодные волны захлёстывают его ступни, и далеко не сразу решается зайти. Они не оговорили глубину — по пояс? по плечи? Не хочется показаться трусом, и поэтому Ричард с покорностью вола (которая уж никак не вяжется с диким вепрем), делает шаг за шагом, пашет море коленями, бёдрами, разворачивает солёные волны вместо слоёв скудной северной земли, не решаясь обернуться, чтобы не выдать растерянность, и потому угрюмо вглядываясь в необъятный простор, покрытый сизыми барашками маленьких ещё волн. Когда привыкаешь, вода уже не кажется такой холодной, но море всё равно пугает Ричарда не на шутку: иногда он думает о спрутах, о загадочных морских тварях, на которых насмотрелся в трудах по естествознанию — и в Лаик (мельком), и здесь уже, в Кэналлоа, где картинки куда точнее и ближе к правде. Вода становится всё мутнее от того, что идёт волна; неприятно не видеть дна — не то что в мелких и быстрых горных речушках. Огромная громада воды ворочается и дышит — совсем как живое существо, как великан, просыпающийся ото сна. Конечно, Ричард и не думает плыть — он возвращается, когда волны начинают перехлёстывать выше подбородка, а их седые бороды неприятно щекочут нос; с трудом преодолевает нутряную тягу воды, поистине превращающую ноги в две каменные глыбы. Соль сковывает всё тело неприятной коркой, а Марсель, как ни в чём не бывало, подаёт одежду которую держал в руках, чтобы не унесло поднимающимся ветром, и предлагает ещё одну партию — конечно, после горячих купален, когда Ричард возвращается в кресло в гостиной, по уши закутавшись в одеяла и сжимая в ладони чарку с горячим вином, принесённым лукаво косящей глазом служанкой. Валме, видимо, жалко его становится — партия заканчивается небыстро, но вовсе неожиданно, и Дик хмурится: — Зачем мне подыгрывать? Марсель только хмыкает — стянутый лентой хвост его волос тут же слегка подпрыгивает; вспоминается, что то же самое было, когда они пили на брудершафт. Лёгкая насмешка, а вслед — искренняя улыбка. — Ты всерьёз думаешь обыграть меня своими силами? Нет, конечно. Ричард и сам не знает, на что надеется, как всегда, просто старается изо всех сил — но долгожданный урок кэналлоа он всё-таки получает. Лучше бы, конечно, учебники и книги, однако тут уж что есть то есть: виконт оказывается на удивление толковым учителем и более чем увлекательно рассказывает о трудностях, которые возникали  поначалу у него самого. Столько всего, что сразу и не упомнишь; и вот уже Дикон сокрушается, что у него под рукой нет пера и чернил, а впрочем, старательно слушает до ужина — позднего, как всегда. Робер и Рокэ только вернулись, но откуда — не говорят, только спешно ополаскивают лица от дорожной пыли. Эпине едва заметно прихрамывает, а на вопрос, что с ним случилось, не отвечает — виновато оглядывается на соберано и замолкает, едва приоткрыв рот. Может, выслеживали разбойников, может, тягали быков за рога: всё это — занятия не для регента, и Алва, должно быть, знает, что Марсель обязательно его упрекнёт, как это ему одному позволено: подденет острым язычком, ничего серьёзного, а всё равно неприятно. Атмосфера за столом выходит самая напряжённая — Ричард заканчивает первым и церемонно просит разрешения уйти раньше, чем принесут десерт. Они пытаются соблюдать какое-то подобие приличий хотя бы по вечерам под строгим орлиным (даже не то чтобы вороновым) взором одного из представителей рода Алва — их портреты развешаны по всему дому словно бы вразнобой, без особой системы, так что никогда не знаешь, на которого наткнёшься, ненароком свернув не в ту комнату. Дику не терпится покопаться в библиотеке — он проводит среди книг пару часов, не меньше, но в конце концов всё же находит парочку словарей и несколько детских книг — чтобы слова попроще. Когда он возвращается в спальню, прижимая к груди свои новые сокровища (впрочем, абсолютно такие, которыми он владел в бытность герцогом), там его, конечно, уже ждёт Рокэ — и смотрит так, будто поймал за воровством или в момент убийства. Им это не впервой. — Марсель говорит, вы заинтересовались кэналлоа. — Конечно, — кивает Ричард как ни в чём не бывало, осторожно помещая книги на прикроватный столик более ли менее ровной стопочкой. — Хотелось бы мне уметь объясниться на вашем языке. — Почему бы вам, в таком случае, не попросить моей помощи? Предположу, что я мог бы научить вас большему, чем виконт, — Ричард садится рядом с ним на кровать, чувствуя, как невольно пылает лицо. Ну и что на это ответишь? Верно, конечно, но... — У вас есть и другие заботы, эр... соберано. Он совсем не понимает, как назвать, как лучше сказать, чтобы не обидеть. Рокэ оживляется, придвигается ближе: — Ну почему же, я мог бы уделять и вам пару часов. Это звучит двусмысленно. Хотя после всего того, что с ними уже было... а поговорить по душам так и не вышло. Молчание застыло между ними, точно покрыло каменной коркой, и даже самое нежное прикосновение веет холодом. Ричард чувствует, что с ним о многом молчат, и не хочет оказаться обязан больше, чем теперь, а может, боится стать очередным увлечением, подойти слишком близко, приесться и надоесть. Может, не так уж и невнимательно он слушал нравоучения Робера. Дика научила бояться если не жизнь, то смерть. Он знает, как ветер может разгуляться на горе, пригибая к земле деревья и ненадолго увлёкшись подкидыванием к небу охапок листьев — сухих и свежих, всё едино. Потом он обязательно исчезает, отправляясь куда-то ещё, и родные холмы без него выглядят даже потерянно — в них становится слишком тихо. — Не стоит... И вовсе не ясно, как обратиться: по имени — слишком дерзко, по титулу — слишком холодно. В отчаянии прижимает к себе, забывшись, баюкает в крепких руках, но решиться сказать — нет, это слишком. Никогда у них со словами ничегошеньки не получалось. Не грозит ли это катастрофой? Если Алва и понимает, то не подаёт виду. В какой-то из дней они с Марселем снова завтракают вдвоём (с ними это случается часто), когда Ричард спрашивает его неуверенно, опасаясь насмешки: — Ты не знаешь... на каком из портретов соберано Алваро? На этом? — тыкает наугад в тот, что висит в столовой, но, конечно, и не надеется на успех. Это было бы слишком просто — такого с ним в жизни не случалось, да и в смерти тоже. — Нет, — подтверждает его догадки Марсель. Он почёсывает подбородок с только начавшей отрастать щетиной в глубокой задумчивости: — Я и сам, если честно, не представляю, кто это. Но соберано Алваро ты узнаешь, — обещает он, с львиным аппетитом набрасываясь на щедрый завтрак, — как только увидишь. Стоит только немного присмотреться... Свободного времени у Ричарда много, так что те часы, которые он не проводит в муках над словарями и книгами, он решает посвятить осмотру многочисленных комнат, невольно чувствуя при этом, что вторгается в чужие владения, но то и дело вспоминая слова Рокэ о том, что в его доме могут чувствовать себя хозяевами все, кого он сюда привозит. Была ли это простая форма вежливости? Скорее всего, а впрочем, когда это ворон ими славился? Да и двери все нараспашку... Ричард не спеша проходит комнату за комнатой — он ничего не трогает, лишь осматривается по сторонам, задумчиво разглядывает портреты на стенах. Ему постоянно кажется, что картина, на которой один из лучших, несомненно, художников Золотых Земель изобразил (правдоподобно, но не слишком, искусно затушевав все слабости и недостатки) Алваро Алву должен бы висеть в одной из больших, главных комнат; стало быть, прежний соберано просто не был узнан диковатым, неотёсанным северянином. Ну конечно, куда ему... Причины у таких поисков две: кроме очевидной, связанной с тем, как Ричард понемногу привыкает просыпаться с Рокэ в одной постели и обнимать его среди ночи, греясь, словно у очага, есть ещё неожиданная жажда вглядеться в недавнее прошлое, разобраться в причинах и следствиях того, что случилось с ним и с Надором. Кстати, об этом Марсель не молчит — напротив, ему будто нравится припоминать старые байки и сплетни, ну и старого герцога Алва он видел пару раз в детстве. Он же безжалостно пересказывает все байки про лесничиху и изредка, впрочем, долетавшие до Юга (до столицы, вот, — с завидной частотой) слухи о других похождениях Эгмонта Окделла. Ричард, конечно, не может не вспылить из-за этого пару раз — он даже день не разговаривает с Марселем вовсе, только думает так усердно, что начинает болеть голова. Сопоставляет то, что слышал дома, а ещё добавляет в уравнение (задачка покруче тех, что загадывал ментор) тёплые руки отца и его ясные глаза... зимний холод матери... Никогда не узнать, где здесь правда, а где — бессмысленная ложь, злая шутка; но в конце концов Ричард возвращается в гостиную и приносит церемонные извинения, раскаиваясь в своей грубости. Как бы то ни было, он снова готов слушать. Он пытается и к Роберу подступиться с расспросами, но лишь единожды — одного раза и правда хватает; может, бедняга не в Ракане застрял, а ещё в Ренквахе — на него всё так же страшно смотреть, и Ричард вовсе не сердится, что Рокэ приходит к нему только ночью, днём пропадая где-то в компании проэмперадора Олларии (титул давно уже чисто символический): кажется, понимает, почему так. И не может не проникнуться ещё большей нежностью к бывшему эру — потому что, если кто и способен помочь человеку у края пропасти, это, как ни странно, герцог Алва. Регент... И ещё... О чём-то Ричард постепенно начинает догадываться — это из старинных книг и из собственных наблюдений. Но, как и с тем, что случается с ними ночами, он пока не готов поставить какую-то точку, произнести все свои безумные теории вслух. Если всё рассчитано верно, каким же он получается дураком и как жестоко судьба над ним всё-таки посмеялась. Комнаты в замке заканчиваются небыстро, но с каждой из них надежда узнать соберано Алваро в лицо становится всё более призрачной. Убедившись в том, что все доступные уголки замка он обошёл, Ричард напрямую отправляется к Марселю — неизменному хранителю ответов на все его вопросы. — Ты не знаешь, в какой точно комнате висит портрет Алваро Алвы... герцога? Марсель усмехается, что-то странное в его лице... — А на чердаке смотрел? На чердак ведёт крутая, полусгнившая лестница, и Ричард с горем пополам умудряется объясниться со слугами на своём ломаном кэналлоа, чтобы попросить спустить её — механизм здесь будто совсем не такой, как в Надоре, да и в детстве ему всё равно не разрешали близко подбираться к крыше, чтобы он хоть что-то в этом понимал. Он и поднимается-то с опаской — воздух так же чужд ему, как вода. Тем не менее, все усилия вознаграждаются сполна: портрет занимает значительное место, вытягивается чуть ли не во всю стену, его сложно не заметить, едва только ступив в это царство пыли и тишины, где лишь изредка раздаётся хлопанье крыльев облюбовавших этот укромный уголок птиц. Как тут не догадаться, а впрочем, Ричард, кажется, понял бы и без этого — он чувствует, что хотел сказать ему Марсель. Алваро похож и не похож на Рокэ. Не похож почти полностью. Но немного всё-таки... — Вы довольны тем, что нашли искомое? — регент подходит к нему совсем мягким, кошачьим шагом; выступает из темноты, одетый попросту в чёрное, словно ещё одна тень, и теперь Ричард может сличить его с портретом. Взгляд — вот что в них одинаковое. Взгляд исподлобья, проникающий в самую душу, будто бы нарезающий её на ломтики, полупрозрачные, как хамон, и полный почти тревожащего, напряжённого интереса. — Вы знали, что я ищу? — впрочем, не то чтобы это могло удивить. Рокэ, кажется, известно обо всём, что происходит в его владениях: без его ведома и травинка не шелохнётся, к тому же, Марсель... — Только не понимал, зачем. — Соберано Алваро... — начинает Ричард, но тут ему приходит в голову, что он не знает, как закончить. Просто поиск увлёк его — ему нравилось обходить старые комнаты, не пыльные и опрятные, но полные смутного ощущения заброшенности, непосещаемости и нелюбимости. Пытаться прочитать надписи на корешках книг, вглядываться в лицо очередному потомку рода Алва и рассматривать узоры на стенах, завитушки на спинках кроватей, в шевелящейся гуще которых от пристального внимания проступали то львы, то птицы, а то и вовсе неведомые твари... Всей этой истории так не хватало в Надоре — то есть, она была, но Дик никогда не проявлял к своим предкам должного интереса (по крайней мере, не к таким близким — другое дело святой Алан), а потом они сгинули, теперь уже точно навеки. Их поглотила земля, а может, — чего уж тут мелочиться — скалы. Вряд ли найти дорогу обратно в колдовское место будет так просто, даже если бы Ричард решился... Нет, лучше уж не смотреть назад. Его спутанные мысли прерывает лёгкий шорох — что-то маленькое и блестящее выскальзывает из-за рамы и с глухим стуком падает на пол, на щербатые доски, по которым, тем не менее, умудряется подкатиться прямо к сапогам Рокэ. Золотая монетка — маленькая и лёгкая на вид, меньше, чем в Талиге, как раз такая, какие в ходу у жителей Кэналлоа. На ней отчеканен зазубренный полумесяц — может быть, ветвь оливы, но детали слишком мелкие, чтобы разглядеть, не нагнувшись. Ричард опускается на колени, не задумавшись, и с минуту вертит холодный кругляшок между пальцами прежде чем, опомнившись, протянуть его Рокэ. — Сорочья нычка, — бормочет тот себе под нос не самое очевидное объяснение, но монетку всё-таки берёт. Дик, конечно, тут же поднимается на ноги, чувствуя себя до странного смущённым. Он наконец-то находит подходящее объяснение — сам удивляясь собственной дерзости, признаётся: — Мне хотелось увидеть вашего отца и... ну, Марсель много мне рассказывал про те времена, про мятежи и про Алису. Было интересно посмотреть на одно из главных действующих лиц. — На действующее лицо — ладно, — бескровно усмехается Рокэ. — Но если вы искали моего отца, то не достигли успеха. Соберано Алваро делал всё возможное, чтобы избежать этого почётного звания. В детстве я почти его не видел, да и, сказать по правде, нечасто бывал в Алвасете. Договаривать ему нет нужды. Ричарду сразу приходит на ум заброшенность и запустелость комнат, неловкие ежевечерние попытки соблюсти приличия. А уж то, что Рокэ день за днём пропадает вне замка и даже не проводит ночи в собственной спальне... — Этот замок тоже не стал вам домом? Как особняк в Олларии? Алва усмехается вроде как даже виновато: — Зато про меня можно сказать так: мой дом там, где моё сердце. И вам, Дикон, тоже больше некуда вернуться. Не находите, что это нас роднит? Ричард находит — и даже более, у него дух захватывает от того, как искренне и непринуждённо они, оказываются, могут разговаривать; и даже под суровым взглядом старого соберано... Конечно, не обо всём, но хотя бы о прошлом — и, конечно, со временем, попробуют о настоящем. Например, одним вечером, когда Ричард попросит подсказать ему слово, которого нет в словаре, а потом, поддавшись неожиданно пылким уговорам, нетвёрдым голосом и вечно путаясь в ударениях прочитает пару строк на кэналлоа — и будет практиковаться под трогательным руководством до тех пор, пока не выйдет, как надо. И тогда, пожалуй, зима наконец отступит. Может быть, навсегда?