Las arras

Рокэ нелегко даётся покинуть Алвасете. Они явно задерживаются дольше, чем нужно, но никто не спорит: время, проведённое в роскошном особняке на берегу моря, ощущается как необходимый отдых. Ричард успевает привыкнуть и к часам в библиотеке, и к вечерам в гостиной, которые они с Марселем коротают за игрой в карты, и к долгим прогулками по берегу — без плана и чётко установленных рамок, просто мерять шагами гальку, временами нагибаясь, чтобы рассмотреть маленькие сокровища, вынесенные на берег волнами: источенную солёной водой пробку, некогда закупоривавшую бутыль с вином где-нибудь в Гайифе; высохшего в причудливой позе морского конька; обточенные стёклышки разных цветов и размеров, а то и просто камешек причудливой формы. Многие безделушки он уносит с собой, укладывает в карман накидки (всё-таки ветер на побережье холодный), чтобы после бережно разместить на прикроватной тумбочке, зная: всё это вряд ли получится забрать с собой. Да и незачем. Ричард уже привык обходиться малым и смирился с чувством, что всё вокруг него ему не принадлежит — как и, по правде говоря, Алве или, например, Ротгеру, никому. Все эти вещи останутся здесь, а всем им рано или поздно настанет время уходить. Всё, что получится забрать с собой в смерть, — одежду (и то не больше одного комплекта), а значит, обзаводиться ещё чем-то смысла не имеет. Особенно если у тебя и так больше ничего нет: ни замка, ни семейных реликвий, ни даже своей библиотеки, пусть даже и забитой эсператистскими трактатами. Ни титула — но это со временем начинает казаться меньшей из бед. Ни семьи. Впрочем, в этой беде Ричард не одинок. Может, Робера на миг и оживляют вылазки с Роке, допустим, глаза у него и пылают, как прежде (как никогда раньше — кажется, ведь Ренкваха случилась так давно, и даже Дик уже не знал его иным, а ведь они вроде как вместе пережили жизнь и смерть), скажем, в какой-то момент он и хохотом может разразиться от ощущения скачки, вольного ветра, погони, дикого приключения... Но этот миг проходит так быстро. И, когда они возвращаются, в лице Повелителя Молний ничто не выдаёт пережитых эмоций, от них ни следа не остаётся, ни выщербинки на его вековечной скорби, а глаза — они снова становятся тусклее, чем галька на берегу. Ричард, если честно, не задаёт вопросов. Возможно, он слишком хорошо знает скорбь, ну или, наоборот, слишком плохо, так и не выучил урок. Куда ему до некоторых. Когда они пускаются в путь, Рокэ постоянно оглядывается на не торопящиеся исчезать из виду стены замка, его окна, острые башенки, а вот уже самые кромки их зазубренных шапочек... Им всем от этого вроде бы очередного расставания как-то не по себе: Марсель жалуется, что набрал несколько килограмм, а Ричард уже скучает по тому, как шелестели под пальцами пожелтевшие от времени страницы. Рокэ предлагал ему взять что захочется перед отъездом, но это всё ещё не имело смысла и не стоило даже полноценного ответа — так, отрицательного покачивания головой. Под крышами ветер уже не то чтобы свистел, а ревел во всю мощь, словно дикий зверь, оставшийся без добычи, так что слова всё равно не имели смысла. Весенние бури в Кэналлоа свирепы — и Ричарду вдруг очень захотелось открыть окно, чтобы ощутить на себе их ярость, а когда он особенно отчётливо представил себе, как шквал обрушивается стеной на его подставленное лицо, лишая возможности вдохнуть свободно, грубо оттягивая за волосы, прямо как Рокэ порой в постели, Ворон одним шагом рассёк комнату — и в следующий же миг створки с грохотом распахнулись, жалобно звякнули стёкла, старые деревянные рамы беспомощно вскрипнули и затрепетали, умоляя о пощаде. Ворвавшийся в комнату ветер пролистал все страницы в забытой у кровати книге, вытянул наружу бархатные шторы и скрывавшуюся под ними нежную, как у невесты, тюль. Вода в чаше затрепетала, взволновалась, в миг взбесилась, как в море, только что не покрылась пеной. Салфетка, накрывавшая маленький столик, чуть было не пустилась в свободный полёт и лишь в последний миг была поймана бдительной рукой. После — стихло; только от последнего усилия стихии покатилось по полу походя скинутое со столика яблоко, и в одном его бочке словно бы отражалось солнце, в другом — луна. Ветер захлопнул за собой окно сам, уходя со скандалом, как и вошёл. Ричард продрог и от этого сжался в комок, но что-то в нём распрямилось и зазвенело. Он вспоминает об этом на привале, когда находит в дорожной сумке несколько особо полюбившихся ему томов. Немного сердится — к чему всё это, право; но не может отрицать неожиданной радости, вспыхнувшей у него в груди при виде знакомых обложек. Словно лица друзей, они точно улыбаются ему, а стоит заглянуть чуть дальше — там такие слова, которые кажется, складываются во фразы из разговора по душам между старыми приятелями (иллюзию только усиливает то, что читает на кэналлоа Ричард пока что неспешно — его собеседники словно бы подбирают слова, неторопливо раздумывая над каждым). Каждый возможный смысл разбирается в словаре — нет места обману, ложь недопустима. Как же жаль, что Катарина говорила с ним на талиг! И (что-то странное бьётся в груди, в первый раз Дик решается себе в этом признаться) Альдо... Почему бы ему не говорить на гальтарском! Чтобы можно было убедиться наверняка, что всё правильно понято. Книги помогают — рана, уже и до того покрывшаяся толстой коркой, становится вовсе неотличима от старого шрама. Удача, доступная немногим; и Ричарду жаль, что Робер не хочет читать на кэналлоа — он говорит, что начинал учить, а потом бросил, и улыбается вымученно: то же самое с кагетским, с Проэмперадорством, с куртизанками...  А вопрос, что случилось с Марианной, так и остался без ответа, как и просьбы пробежать взглядом хоть страничку, вот это место, ну пусть бы одну только фразу. Ричард стыдится проявлять свои чувства так открыто — он хочет помочь и боится задеть, обидеть. Может, в семье Эпине тоже учили, чтобы мужчина, герцог не смел просить о помощи, особенно вне семейного круга. И даже то, что они столько всего уже вместе пережили, может не быть достойным поводом вмешаться. Одно дело — погони и передряги, а другое — разговоры и чувства; так и едут дальше — три Повелителя, три последних сына, ну и, конечно, Марсель. Не будь Марселя, может, они бы и не говорили друг с другом вовсе. Молчали бы в пути и поздним вечером, готовили бы простую, походную пищу над костром, не проронив ни звука, а после, оставшись вдвоём в походной палатке, Ричард и Рокэ любили бы друг друга в тишине, лишь изредка перемежаемой вздохами и вовремя заглушёнными полустонами. Робер предпочитает спать снаружи, прямо на земле — говорит, что для этого уже достаточно тепло. И правда, воздух пахнет весной; их путь пролегает вдоль побережья, где степи, и свежие травы, и дальний шум прибоя, звучащий как гул огромного сердца. Ещё Робер клянётся, что летом здесь будут греметь цикады, да так, что моря вовсе не станет слышно, и усмехается, но в глазах у него по-прежнему беспросветный мрак, вечная ночь, холодный камень, который даже Ричард не смог бы заставить треснуть, обладай он правда какой-то значительной силой. Робер не справляется. По нему заметно, как он хочет побыть один, и даже родной край не возвращает на его лицо улыбку. Слишком многих он здесь похоронил — ну а других похоронили здесь без него, пока он в Агарисе пытался очнуться от кошмара, которым стала его жизнь. Тогда он ещё не оставлял попыток, не опускал рук. В какой момент это случилось? До Раканы, и до Ричарда, и до Варасты...  Всё, что произошло после Альдо и Катарины видимо, сделало только хуже. Более того, кажется, Робер устал от этих взглядов и неловких попыток помочь: беспечная болтовня Марселя, которой он прикрывает тревогу, не заставляет разразиться смехом, да и от предложений Рокэ выбраться вперёд, на разведку, он теперь отказывается. После такого Ричарду ли пробовать? Он за многое уже брался не умеючи, результаты оставляют желать лучшего. И всё же мысль о собственной беспомощности терзает день за днём, как впившаяся в ладонь заноза. Весна становится несомненной, они удаляются от берега и приближаются к Эпине, а Робер всё мрачнеет с лица и совсем уже не хочет говорить — предпочитает уехать в степь один, не находя отдыха днём ли, ночью ли; он долго смотрит на маки невидящим взглядом и один раз обрывает себя на полуслове, однако Ричарду хватает вырвавшегося «Ка» — в конце концов, здесь он постоянно думает о том же. Непростительное упущение — не догадаться раньше. Вечером Рокэ уходит в палатку один, не дождавшись. Искры взвиваются в тёмное небо, словно светлячки, жаль только, гаснут рано, и тогда Дик шевелит угли палкой, чтобы вспугнуть ещё одну стайку огоньков. Робер тоже не стремится ложиться — обнимает колени и, не отрывая взгляд, наблюдает за игрой языков пламени. Кажется, чужое присутствие ему мешает, он поэтому спрашивает: — Не спится? И голос такой, будто ответ не нужен. Странное дело — чем больше Ричард оживает, тем больше его пожалуй что лучший друг мертвеет внутри. Может, дело в возвращении домой — мучительно, и радостно, и так не хочется верить, что никто не будет ждать в родном замке? Это можно понять, только как исправить — знать бы. — Я хотел попросить прощения. — За что? — искра интереса это или искра костра? Как бы то ни было, Робер в первый раз за долгое время смотрит прямо в глаза. — Катарина... — её имя на его губах звучит так странно, оно обжигает нёбо. Ричард точно впервые произнёс его вслух не наедине с собой или с ней. Как он посмел? Почему не «госпожа Оллар» или, на худой конец, «королева»? Делает только хуже, растерянно замолкает. Только что же казалось, что всё уже зажило, почему снова болит, как только он пытается вспомнить? Так ярко, кровь, и кинжал, и рукава как крылья. — Она была тебе дорога, да? — Да, — признаётся Робер, чуть помедлив. — Прости меня, — отвечает Ричард тут же, сам понимая, как беспомощно и не к месту это звучит. Столько лет... — Не стоит, — костёр потрескивает всё тише, и пламя оседает, льнёт к земле, словно пёс перед хозяином, ожидая, что ему кинут палку, чтобы взвиться на задние лапы с довольным урчанием. Увы, людям вокруг сейчас вовсе не до него. — Она обманула тебя, да и мне врала. Мне потом это стало ясно, — Робер вдруг откидывается на спину, ложится по струночке и смотрит наверх. Яснее некуда: говорить ему больше не хочется, достаточно. Но не Ричарду, конечно. — Что ты имеешь в виду? Ему бы растянуться рядом, но он не привык спать на земле; всего один раз сомкнул глаза, да так крепко, что и вспоминать не хочется. Вместо этого неловко садится, отставляет руки назад, чтобы откинуть в голову и тоже взглянуть на звёзды. Они здесь совсем другие, чем дома, в Надоре. — Она была королевой, Дик, — Робер говорит с ним терпеливо и медленно, точно с непонятливым ребёнком. — Королям и королевам приходится лгать, иногда — чтобы выжить. Лгала Катарина, лгал Фердинант — хотя бы о том, что ни о чём не догадывается; Рокэ говорит, что глупцом он не был. Лгали Раканы — и Эрнани Святой, и Эрнани Одиннадцатый, и... — Альдо? — сам не желая, договаривает Ричард. Рот тут же сводит предательской болью, рот предателя — как можно такое о своём властелине, но, с другой стороны, это правда, от которой никуда не деться. — Альдо лгал мне? — А если бы ты вовремя это понял, его бы тоже убил? — с непривычной резкостью проговаривает Робер, но тут же обрывает себя. — К кошкам, Дик, я не это хотел сказать! Я не держу на тебя зла, ведь это правда: да, она крутила тобой как хотела, да, и Альдо делал то же самое. Мы с тобой были в этой игре мелкими фигурами, и крупные титулы этого не исправили, — заканчивает он тише, точно вспышка лихорадочного пламени в груди враз истратила все его силы. — Если верить Лионелю, есть только один, который имеет значение... Замолкает, отворачивает лицо — как бы пристально Ричард не вглядывался, за этой границей начинается темнота. Они и без того слишком близко подошли к завесе, за которой скрывается тайна, по непонятным причинам бережно оберегаемый от него секрет. Что случилось, пока он был мёртв? Почему города, что встречаются им на пути, выглядят так, словно пережили осаду? Сёла пустынны, товарищи тихи. Может, проблема в том, что Ричард, наоборот, задаёт слишком мало вопросов? — Робер... — зовёт по имени и, не получив ответ, всё равно не сомневается, что его внимательно слушают. — Ты расскажешь мне?.. Он не отпирается и не удивляется: «О чём ты?». Не поворачивает головы, лишь вздыхает. — Они просили меня повременить с этим. Я пока не могу. — Сколько ещё? — Ричард невольно стискивает зубы. Снова все эти тайны и секреты, будто бы ничего не изменилось и он всё ещё у матушки за пазухой. Вырастешь — поймёшь. Но он так и не понял. Никто не спешил ему объяснить, да и сейчас помощничков маловато. — Кто — они? — пронзает его ещё одна неожиданная мысль. На этот раз слова снова не требуются, они запаздывают — когда Робер наконец оборачивается, его взгляд говорит всё, что нужно. Такой виноватый... И от костра остались одни лишь угли, правда, ещё сияющие алым и багряным, точно гнездовье саламандры. — Дик... — И ты? — Ричарда душит ярость, она заставляет его вскочить на ноги и подкинуть сухой травы в огонь, который от этого быстро вспыхивает и ещё быстрее — гаснет. Раньше они топили костёр деревом, что вынесло на берег прибоем, но запасы уже подходят к концу. Робер вновь отводит взгляд, однако движет им уже вовсе не то, что раньше, не боль и не желание скрыть её даже от людей, которые давно уже имеют о ней представление. Нет, он отступает. — Ты так долго молчал, не задавал вопросов, что я решил: они правы. Но, если тебе стало вновь интересно, то это хороший знак! Наверное, скоро придёт время, — всё-таки они хорошо друг друга знают. Видя, что Ричард вовсе не слушает, Повелитель Молний одним движением поднимается на ноги и ловит его за рукав рубашки. — Нам всем не хотелось причинять тебе больше боли, чем необходимо. Нам и так пришлось потревожить твой сон... — Я был мёртв! — огрызается Дик. Его отрезвляет лишь ответный вскрик: — А мне о таком оставалось только мечтать! — хватка Робера становится грубее, взгляд — жёстче. — Есть вещи хуже смерти. Ты не знаешь... — Так скажи! Я хочу, чтобы мне в кои-то веки всё объяснили! Хватит уже тайн, Робер! Может, теперь и ты в этой игре что-то решаешь, но я, видимо, так и остался разменной монетой! — услышав за спиной шорох, Ричард невольно смеряет пыл. Они не одни. В одной палатке — Марсель, в другой — Рокэ. С Рокэ они всё ещё не говорят ни о прошлом, ни о будущем, вот, разве что, о настоящем. Неужели во всём послушный сын всё же исполнил мрачные пророчества герцогини Окделл? Согревает предателю постель, сам не зная, что делает и что на кону. Но это уже слишком, и Дик трясёт головой, отбрасывая глупую мысль, которая его окончательно отрезвляет. Поверить в это снова значило бы принять за чистую монету и всё остальное — благосклонность Катарины, бескорыстное благородство Альдо. Вот так всё и рушится — не зная, что произошло, он боится сделать шаг вперёд и весь год только таскается хвостиком за регентом, который — что? — прячется от своих обязанностей за спину Савиньяка? Чем они заняты? Почему одни, без свиты? Всё это как-то связано, но без помощи и ответов придётся блуждать в проклятом лабиринте на ощупь. От одного воспоминания об извилистых тёмных проходах у Ричарда мурашки по коже. Где-то он это уже видел, но только где? Голова болит от одной только мысли. — Хочешь узнать о том, что хуже смерти? — Робер, о котором он вовсе успел забыть, отпускает его рукав и отступает на шаг. — Нет. Я знаю, что ты уже знаешь, Дик. Это с тобой уже случалось: вспомни время после Эгмонта, то, как обвалился Надор, гибель Альдо... И Катарина, Катари... Пусть она правда была змея, но такая... — путается в словах, опускает глаза. — Ты меня понимаешь? По крайней мере, когда она лгала, то сама верила в эту ложь не меньше, чем мы с тобой. Где-то там пряталась крупица истины — ни один человек не может так искусно... — обрывается себя на полуслове, неуклюже заканчивает. — Если честно, смерть могла стать для неё и облегчением. Ричарду от этого становится совсем тошно. Конечно, он понимает. Он вовсе об этом не думал, когда заносил руку для удара, но разве он не знал, что королева лжёт во имя своего спасения и жизни своих детей? Лжёт про роман с Рокэ и всем тем юнцам, которые к ней ходили, душой и телом. Просто казалось, что уж ему-то она врать не может, — и, поняв, что и он был лишь элементом её сложной игры, фигурой в её руке (притом далеко не самой значительной), Дик... Ему не становится стыдно, он просто не знает, что и думать. В груди у него загорается свой собственный тёмный пламень — ничего, может, и хватит, чтобы осветить путь. — Но это не ответ на мои вопросы, — замечает тихо. Робер проводит по лицу ладонью, пытаясь смахнуть паутину воспоминаний, накрепко заплётшую его лицо и запретившую дыхание, залепившую глаза. — Я знаю. Конечно, ты прав. Это нечестно, — в полумраке, в жалких отсветах догорающего костра он напоминает гальтарскую статую, изваянную из камня и скорби. — Так расскажешь? — Нет. Тогда он молчит, может быть, набираясь смелости, а потом спрашивает: — Куда мы двинемся завтра? — Дальше, на северо-восток. Уже близко, Эпине в паре-тройке дней пути отсюда. На дороге скоро станет более людно, и нам надо будет держаться настороже. — Но пока ещё нет? — Пока нет, — распрямляется Робер и, кажется, понимает. — Можно скакать всю ночь и никого не встретить, — в следующий раз он заговаривает не скоро, когда Ричард, спешно уложив необходимое в седельные сумки, отвязывает уже оседланного коня. Эпине успокаивает взволновавшегося зверя одним движением руки, неслышно выйдя из темноты, и, поглаживая его по крупу, смотрит старому другу в глаза. — Я не сделал хуже? — Нет, — еле слышно отвечает Дик. Он сам не уверен, правду ли говорит. — А я? — Нет. На том они и прощаются. * Летние ночи коротки — Ричард скачет до первого света, но останавливается, найдя то, что ему было нужно. Жаль загонять коня, да и себя... нет, себя щадить не стоило бы, а впрочем, пускаться в бега нет смысла. Мелкий ручей да хиловатый прибрежный ивняк — приметное место, путники мимо него не проедут. Можно дождаться их здесь, даже вздремнуть, но сперва, конечно, заняться делом. Несколько золотых и серебряных монет с собой есть — об этом он позаботился. И хоть, конечно, деревянного ковша в походных мешках не нашлось, деревянная кружка тоже, пожалуй, сгодится за неимением лучшего. Ричард садится на берегу и бесшумно, аккуратно опускает сокровища в воду — символическая плата ли, попытка ли задобрить найери. По крайней мере, дома учили так. Не мать, конечно, но слуги, земледельцы — ничего они не забыли, и теперь их древним традициям и обычаям доверяется едва ли не больше, чем собственному сердцу и разуму. Как бы то ни было, монетки Дик придавливает мелким камешком — не хочет, чтобы унесло течением. Не то что жалко, а, говорят, если хранить целебную воду, то только с ними. Кажется, должен быть ещё какой-нибудь заговор, но ничего не идёт на ум. Может быть, и так сгодится, ну или совсем ничего не поможет. Есть ещё много примет на счастье — вроде как бергеры носят на шее продырявленный серебряник, например. Если перепробовать все, какая-нибудь да сработает. Ричард ручью не доверяет — не спит, сторожит маленький клад, зарытый в ил, пока не решает, что довольно. Потом - осторожно цедит из деревянной кружки воду во флягу, не забывая бросить на дно несколько монет. Жажда терзает, и искушение напиться велико, но уж Дику-то известно, что, стоит ему проглотить хоть капельку, хоть подержать на языке, хоть губы смочить, и вся набранная им влага обратится в яд — для него и для тех, кому он её поднесёт. Так что держится — а наполнив фляги, задрёмывает в тени ивовых лоз под мерный шорох, с которым их обдирает привязанный к дереву скакун. Просыпается он уже заполдень — Робер трогает его за плечо и словно бы спрашивает молча, одними глазами: «Всё хорошо?». На это Ричард готов ответить утвердительным кивком, хотя шея у него совсем занемела с непривычки, да и в спину впиваются мелкие камешки. Он потягивается, вставая, и тут же натыкается на пронзительный взгляд Рокэ: — Надеюсь, юноша, вы не пытались от нас скрыться. Так бездарно не замести за собой следы... — это «юноша» снова отдаёт холодком, ну а впрочем, чего ещё было ждать после такой выходки. Ричард принимает игру и склоняет голову в церемонном поклоне: — Я и не думал бежать, монсеньор. Я просто как прилежный порученец направился на разведку. — И кто же дал вам это поручение? — если бы Рокэ был котом, у него бы на загривке топорщилась шерсть, но человеком он едва выдаёт своё неудовольствие. У Ричарда, наоборот, скрыть улыбку не выходит. — Я сам, монсеньор. — Наш человек! — Марсель с широкой усмешкой хлопает его по плечу. Бывший порученец Рокэ, уж он-то знает, что с Вороном иначе никак. Дик тоже в этом больше не сомневается. У дерева он находит своё богатство нетронутым и с серьёзным видом передаёт флягу по кругу. Неожиданность жеста вызывает у того же Валме подозрения — первым взяв в руки сосуд и сделав глоток. он хмыкает: — Никак вода? А почему не касера? — Не простая вода, а зачарованная, — сурово поправляет его Ричард. — Это от недоброго глаза, надорский обычай, — замешкавшись, он обводит спутников взглядом, но продолжает с гордо поднятой головой. Чего скрывать своё недовольство, если вчера все, скорее всего, сами всё слышали? — Пусть вы молчите о том, что случилось, пока я был мёртв, но это, конечно, было что-то плохое. А значит, лучше этой воды ничего не придумаешь, чтобы оно осталось в прошлом. Робер кивает и без тени сомнения делает глоток. У Ричарда горло дерёт от жажды, но он ждёт, ничем не показывая нетерпения, и, не задумавшись, прощает Рокэ заминку. — Вот, значит, как, — он зачем-то заглядывает во влажное узкое горлышко. — Золото и серебро? Я и не думал, что в Надоре тоже так заговаривают воду, по крайней мере, до сих пор. Мне казалось: этот обычай остался только у нас, в Кэналлоа... — делает осторожный глоток, и не зря — когда он поднимает голову, в зубах у него оказывается зажата золотая монетка. С ней он, смуглый и смешливый, выглядит совсем по-бродяжески. Руки их снова смыкаются, когда Рокэ передаёт ему флягу. Вот и всё, ничего страшного не случилось. Здесь нет матушки, которая не прощала ему малейших проявлений непокорности, страшилась непослушания. Никто уже не может удержать его силой, он не пленник. Единственные узы, связывающие его с этими людьми, — узы доверия, уважения, дружбы, желания узнать, что же будет дальше, и вот эти самые лозы, которые крепче переплетаются, сжимая сердце в нежных тисках, щекоча его листьями, стоит Рокэ вот так улыбнуться и взъерошить ему волосы. Теперь уже можно, и Ричард выпивает воду до капли.