Las arras

Почему-то именно в Эпине Ричард задумывается, что мог бы остаться. Может, дело в том, что с этим местом у него не связано никаких (почти что) дурных мыслей — не Север (свой ли, разрушенный и опустошённый, чужой ли — пышный, но бесприютный), не Алвасете (вот уж где задерживаться опасно — такая беззаконная роскошь, невольно задумаешься, по карману ли тебе этакая доброта). Замок богат, но не ухожен, по части стен уже пополз плющ, разрушая камень, вложенный в каждое углубление заботливыми ладонями людей, которые давно мертвы, немало Кругов назад, одним своим беззастенчивым жизнелюбием. Здесь остро чувствуется нехваток рук, здесь наследию старины ещё возможно помочь; кроме того, Робер один во главе такого длинного стола в обеденной зале... ощущается слишком крошечным, чтобы выстоять против всей этой темноты. Окна, точно в знак траура, словно глаза мертвеца бесполезным теперь золотом, закрыты старинными, но уже попорченными временем гобеленами, и в полумраке, едва разбавляемом жиденьким огнём свеч, хозяина, стоя в дверях, толком не различить. Он даже немного горбится, сливается с креслом, которое прежде было позволено занимать лишь его деду, словно срастается с каждой впадинкой и позволяет осознанию угнездиться, а тяжелейшему из бремён — рухнуть на плечи. Вот она, участь единственного наследника: прими и властвуй над опустевшим домом, в котором вряд ли ещё хоть раз жизнь вскипит так бурно. Оцени груз ответственности, возможно, прими и прости. Или напротив, ожесточись? Робер не сразу решается сесть во главе: признаёт, посмеиваясь, что при жизни старого Эпине на это место и взглянуть-то было боязно. Никаких проделок — ну ладно, разве что во дворе, во всяком случае, не за столом же, не в присутствии старших. Суровость залегала в каждой выгрызенной временем морщине, и даже отец слова поперёк сказать не смел — может, лишь кратко сбегались волнами брови, чтобы разойтись мгновением позже, не выдав сомнения. Верность семье колебаний не допускала. Знакомая горечь: и что из этого получилось? Они с Робером оба не ко времени оставили дом. В Надоре, пожалуй, всё равно ничего уже не исправить: у Манриков он только путаться под ногами будет, к тому же, ему ли не знать, как деревенские относятся к выходцам? В чудесное воскрешение им ни за что не поверить — такого Ричард в сельских россказнях не припомнит. Зато легко может себе представить: лучше уж живые навозники, чем мёртвый герцог, пусть даже семья его некогда почиталась в народе. Здесь хотя бы никто его не знает — можно представиться каким угодно именем (даже своим же собственным, которое вряд ли кто свяжет с чем-то, кроме Севера) и не путаться в неправдоподобных объяснениях. Это звучит почти как... будущее. Какой-то силуэт проступает из тумана, кажется, есть и дальше куда поставить ногу. С другой стороны, это значит, что придётся оставить Рокэ. О таком даже думать не хочется. Пытаться разобраться, мыслить здраво, разложить по полочкам хорошее и плохое — сколько раз уже было, и каждый заканчивался принятием неверного решения. Но все эти секреты и впрямь заставляют Ричарда усомниться. Всё это время он слепо следовал не за теми: Штанцлер, Катарина, Альдо... Более того, он любил их и доверял им (и с ними ему было так же дивно, так же сложно, как с Алвой), ни разу даже не усомнился, пока не стало слишком поздно. Было бы нелепо вляпаться в ту же историю ещё раз, особенно учитывая, как плачевно закончился прошлый: пулей, прошедшей навылет сквозь местечко в груди, которое всё ещё почему-то ноет на плохую погоду. Нет, не так. Прошлый закончился тем, что Ричард потерял вообще всё, что у него было. Жизнь — это ладно, с ней он расстаться всегда был готов. Но с титулом? С честью? С верой? С семьёй? Как же жжёт страх оступиться снова... Словно глупое сердце ещё не поняло: теперь уже будто вовсе ничто не стоит на кону. Предатель, убийца, ну что он построит из всех этих камней, где? При дворе у регента, где ему никогда не позволят забыться и забыть, не простят ни неверным шагом больше? Осталось лишь одно заветное желание. Исправить? Нет, наверное, невозможно. Но не разрушать, а строить, хотя бы это; Ворон же всегда был вестником разрушения и упадка — не только в рассказах Штанцлера, но отчасти и в тех событиях, которые Ричард видел своими глазами. На войне. При дворе. В королевской семье? Нет, снова не думать, он ещё не готов. Может ли такое быть, что он так ничего и не понял? Робер, конечно, доверяет Рокэ; ну а разве Альдо не доверял? Если же не доверял, почему ничего не делал? Или здесь снова замешана какая-то тайна? Ричарду не раскусить так сразу, он никогда и не был силён в распутывании крепко-накрепко сокрытых, спелёнатых секретов. Это какая-то семейная черта, что ли, вроде как когда нельзя ни взглядом выдать своё несогласие, ничем не выразить неискоренимый протест. В каждом из них засело что-то древнее, кровное, тёмное: страшно даже подумать, что и в нём самом... Ну конечно, это слепое упрямство. Эта готовность пожертвовать всем ради того, что считаешь правильным. И способность слышать голоса камней. Ричард знает одно: ему не стоило бы бросаться в омут с головой, нужно время, чтобы отойти в сторону и всё обдумать. Он мог бы остаться здесь, среди плодородных (не то что надорские) полей, слушать трели соловья в ночи и созидать что-то осязаемое и цельное вместо того чтобы гоняться за призраками. Но будет ли он счастлив, не являясь частью чего-то большего, превратившись из герцога и Повелителя (хотя бы порученца при регенте) в человека без прошлого и какого-либо грандиозного будущего? В те моменты, когда не сможет видеть Рокэ в седле (как он сидит — как влитой, словно так и родился, вышел из утробы матери на вороном мориске, а что, и такое бывало в деревенских легендах), делить с ним вино у походного костра и вместе ложиться в постель, обводить кончиками пальцев черты лица, пока он спит, надеясь, что такие лёгкие движения неощутимы и точно зная, что это не так, но даже собственной слабости не боясь так сильно, как того, что придётся перестать... Нет, нет, конечно. В конце концов, если честно, Ричарду нужен кто-то, за кем можно идти в бой и за кого героически умереть. Кто-то, чтобы боготворить, а нет — так хотя бы чтобы любить и верить, чтобы держаться за эти чувства, когда больше уже не за что и даже под ногами разверзлась голодная пропасть. Это так воспитали, если только, конечно, и это — не что-то более древнее, отзвуки былого, память крови: четверо и Ракан. Лионель не считает всё это сказками, что о чём-то да говорит. Они проехали всю страну: впятером, вчетвером — и лишь теперь вот останется трое. Может быть, в этом и крылся смысл игры: самому всё понять, в кои-то веки, не ожидая подсказок. Но, если и так, тем более, если так, Ричард упрямо отказывается: он хочет честности и открытости в ответ на свою преданность, хотя у него так ни разу пока и не вышло получить этот дар. Разве он и за Рокэ не следовал поначалу, после того, как проснулся на дне провала, да и после Фабианова дня, только лишь из безвыходности? А что если всегда было что-то другое? Что бы это ни было, оно не помешало Ричарду подмешать в бокал отраву. Он стал отравителем — ничего не меняет то, что неудавшимся. Он много об этом думал: раньше эта мысль помогала не повернуть назад. Мосты были сожжены, и он не смог бы вернуться, даже если бы когда-нибудь захотел. Он и не хотел: не после встречи с Альдо; разве что, пробираясь узкими улочками Агариса, невольно срывался на глупые фантазии: а что если всё же броситься назад, загоняя коня? Снова встретиться с эром Рокэ лицом к лицу. Противостоять и, скорее всего, пасть, не выстояв, но зато и не отступив, не предав себя, сражаясь до конца, не трусом. Словом, как отец. Ричарду так этого хотелось. Он бы тогда всё отдал за ещё несколько мгновений наедине с бывшим эром: и потому, что они были связаны клятвой, и из-за древней магии, и по причине вечной вражды родов, в связи с желанием броситься на него хотя бы с голыми руками против извечной шпаги, но ещё... Оно всегда было с ними, это «ещё». Иначе искра не вспыхнула бы так быстро. И в Ракане, снова ставшей Олларией, Ричарда не навещали бы призраки рода Алва. Уж эту загадку он решил почти сразу после воскрешения: стоило проясниться разуму и отступить лихорадке, он понял. И вот, снова ему кажется: как же смешно не доверять этому человеку, как же скучна и невыносима жизнь без него. Что как не находиться в его тени день за днём способно вернуть самый смысл жизни? Вставая у него за спиной, пристально вглядываясь в дрожащее пламя свечи, словно силясь различить там ответ, Ричард напоминает себе про смерть отца, взорванные озёра, Создатель, про всё это... Потому что быть с Рокэ Алвой — значит, шагать над пропастью, да из такой, что дважды не выбираются (даже единожды как получилось — неясно). И это причина найти в себе силы, прокашляться, предупреждая о своём присутствии, и неловко начать: — Я поговорил с Робером. Он сказал, если я захочу, я мог бы остаться. Возможно, не навсегда, но на какое-то время — помощь ему правда не помешает, — и всё равно слова застревают в горле. Правда, с самого воскрешения, скоро год как они неразлучны. И уже несколько месяцев делят постель. — Вы бы позволили мне остаться? Рокэ не повернёт головы, не станет обделять вниманием лист бумаги, на котором с небрежным изяществом, кошачьей (кошкиной) грацией расположилась первая половина письма. — А вы хотели бы? — Да, — сам вопрос вызывает недоумение: а к чему бы ещё заводить такой разговор? Но Ричард предпочёл бы, чтобы не осталось сомнений, так что ему не в тягость ответить. — Юноша, — мягкие, тягучие слова капают свечным воском в подставленную ладонь. — Или вы забыли, что я назначил вас порученцем при особе регента? Вы хотите дезертировать? — это ещё не битва, так — бряцание оружием, но вот маска незаинтересованности спадает, и Рокэ выдаёт то, что переходит в атаку, оскорблением: — Впрочем, вам это было бы не впервой. Ему снова шестнадцать, и он пышет от ярости, пока эр абсолютно спокоен, даже скучает. Нет. Не теперь. Что-то всё-таки изменилось, и Ричард вдруг видит его как на ладони: как скрипнули зубы, как задрожали мельчайшие пушинки пера оттого, что пальцы сжали его слишком сильно. Рокэ намеренно выводит его из себя; может, именно в этом искреннее всего проявляется то, что бывшему эру вовсе не всё равно. Притом уже очень, очень давно. — Вы сами знаете, что я немногим могу быть вам полезен. Разве я не бросаю на вас тень своим присутствием? Я, — воздух вокруг начинает дрожать, точно в летний зной, — убил королеву-мать, за наследников которой вы отвечаете. Уж конечно, не наследников короля. Есть ли в них от него хоть что-то? — Вы только сейчас об этом задумались? — прерывает Рокэ насмешливо, но Ричард уже не слышит — камни тронулись с места, и он не закончит, пока не скажет до конца. — Мы путешествовали вместе так долго, и я не спрашивал, где наша цель, но теперь, кажется, путь уже почти закончен, и почти весь Талиг остался позади — может быть, мне пора остановиться здесь? — Нет, — слишком быстро, без лишней мысли. Это, в конце концов, грубо, но в тот миг, когда, казалось бы, из глубины поднимается настоящая, пламенная злость, словно из недр огненной горы, разбуженная и негибкая от столько долгого сна, неумолимая, Рокэ наконец поворачивается и смотрит прямо ему в глаза. Возможно, он тоже понимает, что чуть было не пересёк черту. Если двое станут двигаться навстречу друг другу, дело быстрее пойдёт на лад. Их руки встречаются на полпути, и Алва просит: — На этот раз — поверь мне, — и, совсем неожиданно: — Я знаю, что не заслужил. Ричард разглядывает его — не то чтобы с недоверием, а если честно, он и сам не может определиться, что чувствует. Да или нет? Сердце кричит одно, но разум перебивает. В этой многоголосице, в общем-то, совсем ничего не слышно, аргументы врезаются друг в друга в воздухе, как снежки, и рассыпаются на буквы. Всё разваливается, не остаётся ничего постоянного, и старинные камни внутри Ричарда рассыпаются под нежным касанием этого упругого зелёного стебля. — Так значит, всё ещё нет? — раздаётся задумчивый голос от входа в палатку. По руке Рокэ пробегает дрожь — надо же, значит, его всё-таки можно застать врасплох. Но это ненадолго — и, стоит Марселю приблизиться, ответ уже ждёт его, чуть ли не разложенный, как карта, на столе. — Немного позже, — подумав, Рокэ возвращается к письму и ставит точку в конце фразы — в конце разговора. — В Варасте. Что тоже уступка: от Ворона никогда не было просто добиться прямого ответа на поставленный вопрос. Ричард это теперь, хвала Создателю, понимает. Раньше ему казалось, что весь мир ополчился именно против его, ну а сейчас ему видно: с Алвой никому не бывает просто. Вот эти вот шажки вперёд — раньше, и ныне, и впредь, на них-то и стоит обращать внимание. Они делаются навстречу далеко не каждому, и хоть Дику правда всё это не по сердцу, он решает ещё ненадолго смириться. Если что, вернуться, конечно, всегда успеет. Всё успеет: у него впереди ещё столько жизни. С Робером прощание выходит всего душевнее. Оставлять его — чуть сгорбившегося, уставшего, даже будто посеревшего с лица, на съедение старому замку, где его не дождалась мать, невыносимо, невозможно не оглянуться, и Ричард всё смотрит назад, пока всё это изглоданное временем наследие не исчезает в лёгкой степной дымке. Впрочем, тягостное раздумье недолго длится: стоит им отъехать на достаточное расстояние, Рокэ легко касается словно бы вправду закаменевшего от тревоги плеча, пустив коня рядом, пока Марсель следует за ними, несколько позади, несомненно, на тщательно выверенной годами наблюдений дистанции: — Надолго мы его там не оставим. Пусть вспомнит, почему каждый раз уезжает, и забудет, что постоянно тянет его обратно, — может быть, он к нам присоединится, уже когда мы, — легкая заминка на этом слове, едва заметное колебание, — пустимся в обратный путь. Ро... Так странно щекочет язык это прозвище. Люди Чести никогда бы себе не позволили подобные лошадиные клички, а всё же, кажется, Роберу это нравится, пусть изредка он и позволяет себе взбрыкнуть — заворчит в усы, несомненно, лишь чтобы вызвать у собеседников улыбку. Он и правда похож на коня: такого, какому стояние в стойле хуже ежедневных трудов. А если бы Ричарда вдруг кто-то (Алва) назвал Ри, он бы смирился? Слишком похоже на Ги (вызывает не самые приятные воспоминания о Ги Ариго), а всё же так смело звучит, точно пение ласточки, нежный свист, с которым она рассекает воздух над дорогой: значит, быть дождю. Этой примете его учит Рокэ — ещё бы, до Надора такие птицы не долетают, даже речные, им там и летом кажется слишком холодно. Как же давно это было: может, когда они ехали по Варасте в прошлый раз... И Ричард тогда был маленькой частью огромного войска, и какое-то время он искренне радовался возможности забыть о том, какая жизнь на самом деле сложная штука и слиться с другими в едином радостном вопле, мчаться в атаку, не думать — действовать. Он тогда впервые понял, что с Рокэ Алвой не всё так просто, как говорила мать и предупреждал Август Штанцлер. Конечно, были озёра... но ещё: залпы артиллерии, победы, гордость за себя и за своё дело вопреки службе у убийцы отца. Была казнь Феншо. Ричард и этого не забыл. Он, напротив, всё вспоминает с новой силой, когда они снова врываются в степь, а на горизонте вырастают снежные шапки гор. Всё это кажется частью совсем другой жизни (если задуматься, так и есть), чем-то, виденным во сне... Но, стоит Дику задуматься о снах, всё остальное вдруг отступает. К нему возвращаются давно забытые кошмары. Те самые, где воздух дрожал от стона и тысячи теней медленно шагали вдоль городских стен, где между домами колебался зелёный туман и ничто не было прежним, где звучали выстрелы из мушкетов и раненный рёв уже не людей — зверей. Они приходили в посмертии, но не в том, где за туннелем вился туннель и тварь пыталась разодрать Ричарда на части и не могла... Раз за разом, а раны не заживали... Нет, это кончилось сравнительно быстро, сны же стали терзать его потом. И война, и солдаты Талига, бросающиеся в атаку на людей в такой же точно форме, как у них; братоубийственная война — неужели снова? Или лишь отзвуки мятежей, эхо дня, когда отец, решившись, шагнул на линию — несомненно, лишь потому, что знал, как быстро смерть и без того крадётся за ним по пятам? И ничто уже никогда не было прежним. Но даже если бы ничего не случилось, Алва и Окделлам никогда было не жить в мире, не после Алана Святого... Это не во сне, а наяву Ричард вспоминает шкатулку с письмом и своё страшное открытие о том, что его Ракан, истинный повелитель и мудрый правитель, всё это время был ложным. Тогда это уже не имело значения: казалось, всё и без того встало на свои места, что Альдо и никто другой достоин быть анаксом; неожиданно упал в ладони клубок загадки и маняще обвил пальцы конец нити, по которому можно было, пожалуй, если постараться, выйти к началу и всё распутать, но никто из них не захотел, не решился, не стал. Пробирает дрожью — Ричард бросает взгляд на едущего впереди Рокэ и тут же отводит, сам пугаясь своих мыслей. Это было бы просто жестоко. Такая насмешка судьбы... Куда бы не вились лозой кровные узы и к чему бы ни призывали полузабытые предания, раньше всё это не было важно как раз потому, что, начиная с Алана Святого, все или почти все представители рода Окделл сердцем служили Раканам в изгнании. Теперь же всё это просто перестало иметь значение. Так или не так? Но, даже думая об этом и ни о чём другом в полусне, в жаркой дремоте, Ричард безошибочно оказывается в старых кошмарах, связанных и не связанных с Альдо, Катариной, неведомой угрозой. Невозможно понять, куда стремятся тени, откуда выползает удушливый зелёный туман и когда всё это закончится; что ещё хуже, проснуться не получается. Знакомые люди и незнакомцы умирают один за другим, а Ричард может только смотреть. Даже отвернуться не выходит. Даже (ещё раз) закрыть глаза. На какое-то время всё забылось, но, стоило кошмарам вернуться, и сомнений не осталось: те, кто погибли в них, мертвы и после пробуждения. Следы разрушения виднеются то тут то там, где бы ни вилась дорога. Вараста, быть может, затронута меньше многих других мест, где они проезжали, но и здесь сложно заметить людей за работой и невозможно не обратить внимания на разрушенные дома: многие поля стоят незасеянные (и это к началу лета), на них растёт лишь бурьян. Житница Талига стала заметно менее плодоносной, чем Ричард помнит. Может, так вышло ещё и потому, что голодных ртов осталось не так уж много. Всё вокруг кричит о том, что случилась беда. Страшные сны — лишь самый явный признак. К счастью, бороться с ними в одиночку больше незачем, необязательно. Рокэ теперь замечает чуть ли не раньше, чем можно успеть испугаться. Встряхивает за плечи, легко, словно котёнка, чтобы только немного ближе стало пробуждение. Иногда Дик даже не просыпается полностью, его просто внезапно выкидывает из беспросветного мрака в серенькое ничего: весьма терпимо, лучше уж, чтобы вообще ничего не снилось. Особенно плохо ему пришлось в первую ночь — всё произошло так резко, будто они пересекли какую-то невидимую черту. Ночью раньше ничего не было, а той — вкус крови во рту, боль в груди, ощущение упавшего на лицо балдахина. Ричард еле очнулся, задыхаясь от собственного крика, он никогда и представить себе не мог, что его тело способно исторгать подобные звуки. Рокэ чуть ли не по-матерински прижимал его к груди, Марсель ворвался в их палатку, размахивая пистолетами... Той ночью больше они так и не уснули. Утешения не хотелось, хотелось спрятаться; дрожь не унималась, и Дик всё неразборчиво бормотал что-то про расплывшееся алое пятно на белой с чёрным ткани, утыкаясь в чужую грудь без конца, проваливаясь всё глубже, лишь бы не пришлось снова заснуть, лишь бы не заставили рассказать в подробностях, что же ему снилось. У каждой пугающей тени в его кошмаре, тем не менее, сморщенное от боли лицо и испуганный взгляд. Глупо, но после какое-то время Ричард пытается не спать вовсе, лишь задрёмывать, не проваливаясь слишком глубоко. Не скулить так громко и не плакать так отчаянно, и всё это, пока в какой-то момент он не чувствует себя вдруг в кольце крепких рук и не слышит терпкий шёпот на ухо. Всё смешивается воедино: веление тайной силы и любовная просьба, а может, мольба, что только ни привидится под покровом ночи, но с тех пор становится лучше, и, конечно, очевидно, почему. Кошмары не отступают совсем, может статься, никогда не отступят; однако Ричард постепенно учится жить с ними, не бежать в слепом ужасе, не жмуриться до боли, а проталкиваться сквозь пелену наружу. Он знает, что не один и есть кому прикрыть ему спину, а уж это делает легче любое испытание. Именно этого чувства ему так давно не доставало. И вот наступает вечер, в котором, взобравшись на очередной пригорок, всадники видят россыпь редких огней, лёгших на траву порванной золотой цепочкой, растянувшихся на хорошенько прогретых равнинах довольной змеёй. Ричард не сразу понимает, в чём тут дело, зато без промедления привстаёт в седле Марсель. Он поднимает шляпу, с лёгкой насмешкой приветствуя череду светляков-костров, и, оглядываясь на Рокэ, зачем-то уточняет: — Граница. Значит, — губы его раздвигает лёгкая, острая полуулыбка, — пора? Не надо и объяснять, о чём они. И на сердце беспокойно: так хорошо и плохо, наконец-то все тайны прочь, но чего это будет стоить? Дальше они едут вместе совсем недолго — вскоре Валме сворачивает на узкую, однако очевидно расхоженную тропку с целью направиться к ближайшему из костров. Он оглядывается напоследок, склоняет голову к плечу, изучающе разглядывая Ричарда сквозь пока ещё не уплотнившуюся завесу сумерек, а потом бросает: — Я буду ждать у адуанов. Вас — или... — снова эта ускользающая усмешка. От неё по спине пробегает нехорошая дрожь. Словно впереди сложное испытание, но разве всего, что было, ещё недостаточно? — Удачи! — не дождавшись ответа, пришпоривает коня и быстрее, чем хотелось бы, скрывается в темноте. Дик ждёт, быть может, приказа или объяснения, однако, просидев на несколько мгновений дольше разумного в седле неподвижной статуей, Рокэ без звука, без слова пускает шагом коня. Они отъезжают от тракта недалеко, примерно на несколько минут, прямо в густую траву, не разбирая дороги, прежде чем регент так же внезапно спешивается и отвечает на незаданный, но давно уже в воздухе повисший вопрос: — Мы заночуем здесь. — Прямо здесь? — не удерживается Ричард от удивления, тоже спускаясь на землю. Впрочем, местечко ничем не отличается от любого другого, да и на то чтобы разбить лагерь много времени не требуется — они изрядно привыкли к этому устоявшемуся ритуалу за время пути, по-прежнему желая избежать излишнего внимания от держателей трактиров и придорожных гостиниц. Им даже костёр без надобности — над степью уже чувствуется жаркое дыхание лета, земля ещё не успела остыть, а полная луна светит так ярко, что и в свете нет недостатка. Она похожа на полную монету: какой повернётся стороной? Упадёт ли Рокэ в карман или покатится боком по ночному небосводу, пока не скроется из вида вовсе, как упущенная возможность? Можно сказать, в первый раз с того момента, как Ричард воскрес, они остаются по-настоящему наедине. Только сверчки и цикады настраивают в темноте свои скрипочки, чтобы после заиграть в полную силу. Ни дуновения ветра в застывшем воздухе, и Рокэ, расстегнув рубаху одним движением, приглашающе похлопывает по траве — сядь рядом, час настал, теперь ничто нас не потревожит. Ричард пока остаётся стоять — голова у него так и пухнет от всех возможных вопросов. Можно ли задать их теперь же? Может, лучше вовсе развернуться и уйти пока не поздно? Что если именно правды он не сможет вынести? — Знаешь, — Алва решает не ждать, заговаривает сразу, внезапно, словно вскрывает нарыв, чтобы выпустить гной; взрезает тёплую тишину, в которой ничего ещё не случилось, хотя, честно сказать, что могло бы случиться ещё — теперь, когда всё уже (почти) позади? — Ты говоришь во сне. Мне всегда так и казалось, что всё должно закончиться здесь, но, когда тебе начали сниться кошмары, мои предположения это только подтвердило, — дышит полной грудью, щурится, смотрит на звёзды. Это немного похоже на разговор с Робером — кажется, так давно уже случилось, но всё это, по правде, звенья одной цепи, и Ричард готов защёлкнуть её замочек непослушными, неуклюжими пальцами, даже если на своей шее, себе же готовя удавку: — Так я понял, что ты видишь во сне то, что случилось на самом деле, а значит, мне пересказывать нет нужды. Даже к этому он готов. Тем более к этому. И всё же так не хотелось верить. Трава от каждого касания слегка пружинит, свежая, ещё не иссушенная летним зноем настоящей середины лета, днями собачьей жары. Садясь, Дик вплетает в упругие стебли пальцы, и это зелёное пожатие немного, но придаёт ему сил. — Я всё равно хочу знать больше. Так что случилось? — Ты умер, — бескровно усмехается Рокэ. Кажется, он вот-вот продолжит: «и после этого», «а потом»... Но ожидание не приносит плодов. Мгновение за мгновением река времени утекает в вечность, и ничего не меняется. — Что? — переспрашивает Ричард, словно он оглох и ослеп — не видит, что губы напротив больше ни разу не двинулись, плотно сомкнулись, челюсти сжались, словно у мертвеца. — Ты умер, — повторяет Рокэ. — Ты — Повелитель Скал, один из Четверых, ушёл из жизни, не оставив наследников, и род прервался, а потому Кэртиана начала разваливаться на части. Воздух на несколько мгновений становится густым, как вода. Все звуки проходят сквозь него с задержкой, делаются тише и глуше, пока Ричард беспомощно вдыхает и выдыхает этот насыщенный взвар, пытаясь свыкнуться с небрежно протянутой ему мыслью. Так это всё-таки правда: всё, что ему рассказывал Альдо, и всё, чего он начитался в книгах, старых и пыльных гальтарских трактатах, к которым с таким пренебрежением относился Робер. Почему-то вспоминается Лионель: его холодный и строгий взгляд в те первые ночи после воскрешения, когда Дик не спал и сидел с ним рядом у костра, словно на допросе. Что вам снилось? Где вы были? Что вы знаете? — Зелёное марево..? — Скверна, — пожимает плечами Рокэ, словно это само собой разумеется. — Людей охватывало бешенство. Никто не знал, закончится ли это само, а если да, как скоро. Когда мы спохватились, Олларию было уже не спасти, но что-то нужно было предпринять, и хоть решение оказалось неверным, я не могу винить Ли. Наверное, на его месте я поступил бы так же. Выстрелы в проклятом болотном тумане... Бросающиеся друг на друга люди в чёрно-белых мундирах, но нет, всё-таки не Ренкваха, а хуже, гораздо хуже. Ричарду не надо объяснять, рассказывать о методах борьбы с заразой. Он видел во сне, и не раз, как падают люди, словно подкошенные, — в снег, в траву. — Помогло? — так беспомощно звучит его голос в тёплой, стрекочущей темноте. Он всё ещё смотрит и не может даже закрыть глаза. Ничего не остаётся между ним и его кошмарами, кроме путеводной ниточки родного голоса. — Немного, — Рокэ кривится. — Часть — оставшаяся — со временем начала приходить в себя. Как только мы поняли, что скверна способна выветриться, конечно же, тут же прекратили расстрелы. Правда, с этим мы тоже сильно опоздали. За этой бедой пришли другие: катаклизмы, войны, таинственные явления, твари из сказок, которые вдруг отказались тесниться на краю изведанного мира. И опять же, мы не очень-то быстро поняли, в чём причина, а потом ещё какое-то время заняли поиски. Я не верил, что ты в Надоре. Мне-то казалось, там я уже искал. — Вы... — Ричард облизывает пересохшие губы, кладёт ладонь себе на грудь, словно пытается замедлить биение сердца. — Вы говорите, что Лионель... Но сами-то вы — где вы были? — Я пытался пойти за тобой, — нехотя выдавливает из себя Рокэ, отворачиваясь. Ему словно бы стыдно в этом признаться — Как только узнал — а узнал я сразу. Так и не смог понять, почему не получилось: может, час ещё не пробил или Скалы мне не позволили. Ну или, конечно, — он тихо смеётся — гортанный звук, больше всего похожий на плач, — надо было не прыгать, а просто спуститься. — Вы прыгнули в..? — Ричард думает о глубине, об узкой тропинке, по которой едва шагали вверх подкашивающиеся ноги. В тот момент ему не было страшно упасть, но стало потом — когда он уже достаточно оправился и начал воспринимать мир вокруг, а ещё — сделал пару шагов по опушке и решился оглянуться на край пропасти. Дно разглядеть у него вовсе не получилось. — Помнишь, у тебя был шрам на правой руке? — бесцеремонно перебивает его воспоминания Рокэ. — Помнишь крысу? — Помнишь... Помнить столько всего — как у него получается? Но Ричард и кивнуть не успевает — чувствует нетерпеливое прикосновение к ладони. Алва поднимает обе повыше, чтобы лунный свет посеребрил шрам, только не на по-северному светлой, несмотря на долгий путь, коже, а на более смуглой, южной. — У тебя он пропал после смерти, как и все остальные. Мой — что-то вроде отданного долга. Говорят, Лит из братьев был самым строгим и справедливым. Тело Первого маршала и человека, проведшего в боях всю жизнь, без шрамов, совсем без шрамов, Ричарду не раз это казалось странным, и сейчас разгадка как на ладони, просто никак не верится. — Значит, тогда вы умерли? — наконец-то выходит законченное предложение. — Тоже умерли? — О, ещё как, — усмехается Рокэ. С трудом. — Более того, это вышло довольно болезненно, не хотелось бы повторить. Как бы то ни было, видишь... — он усилием воли заставляет себя замедлиться, замолчать, повернуть вспять хлещущий наружу поток слов, делает упор на пустой формальности, — видите, юноша, мы квиты, — но это не просто ручей, это большая волна, каменная лавина, буря с грозой, настоящий штормовой шквал ветра, как ни назвать, всё одно. — Может быть, отчасти я и убил вас — тем, что был слишком горд, чтобы с вами возиться, слишком боялся к вам подойти, чтобы, не приведи Создатель, не вспомнить, что сердце у меня всё ещё есть, и вас недооценивал — как и тех, кто стоял за вашей спиной. Но в тот раз вы — именно вы — убили меня. Больше всего Ричарду хочется к нему прикоснуться. Обнять его, хотя бы просто протянуть руку. Только страшно — вдруг пальцы наткнутся на голую плоть, обнажившиеся раны? Как долго уже всё это тянется? И ночь никогда не закончится, и вражда двух семей, и попытки отплатить ближнему той же монетой, рассчитаться, в конце концов, отдать долг. Но как же сладко, что они просто сидят здесь вдвоём, среди густой травы; уж конечно, Рокэ никогда не скажет «прости» — но подойти к этому слову ближе он тоже вряд ли в состоянии. Кажется, это только правильно — ответить: — Ничего, — как будто это и вправду ничего не значит. Весь тот яд, который они пытались впрыснуть друг другу под кожу, выдохся за давностью лет. — Спасибо... тебе. Выходит, — это звучит так странно, может быть, тоже слишком строго и официально, — мы теперь ничего друг другу не должны. — Это правда, — пожимает плечами Рокэ. — В общем-то, круг закончен. Я хотел лишь, чтобы мы объехали Талиг; так мы должны были убедиться, что всё в порядке и Кэртиана заметила ваше возвращение. Если хотите, вы теперь свободны. Можете ехать во все четыре стороны — вернуться в Эпине, в Надор, в Торку... Может, в Хексберг? Словом, куда хотите. Рады? Ричард радоваться вовсе не спешит. Напротив, не встаёт, не распрямляется даже. Каменеет. Не может же всё так закончиться? Неужели его гонят прочь, как охотничьего пса, у которого от старости все зубы выпали? Не так давно казалось, что ему правда хочется остаться, может быть, забыть весь этот бред: о судьбах мира, от него зависящих (или, по крайней мере, некогда зависевших — по его собственному недалёкому разумению), о своей неправдоподобной должности порученца... Но теперь, получив разрешение, Ричард вдруг вовсе теряется и даже пугается. Ему это не нужно. Ему нужно не это. Если проще: что ему сказать, чтобы остаться? Мысли мечутся зайцами, которых вспугнула гончая, роем пчёл в поисках подвоха: нет, всё не так просто, не может быть. Вараста, и они у самой границы. Даже если прочертить на карте неровный круг вдоль границы, он ещё не закончен. От волнения всё рассыпается, не успев собраться, ещё и Рокэ несильно толкает его в плечо, припечатывает язвительно, окончательно подтверждая любые возможные подозрения: — Ну же? Почему время кончается, неужели оно не началось только что? — Вы мне снова врёте, — выпаливает Ричард. Нет, не так. Что там по этому поводу говорил эр Август? Он же поминал кристальную честность отродья Леворукого... От таких мыслей только отмахиваться с досадой, это всё не то. — Нет, не так. Вы не говорите всей правды. Отвечайте же: а что остальные страны Золотых Земель? Неужели бедствия обрушились лишь на Талиг? Рокэ кривится так, будто у него начинает болеть зуб. Снова отворачивается прячет лицо в мягкую тень. — Уезжайте, юноша. Бегите, пока можете. — О чём вы? Отвечайте, — Ричард старается говорить громко и строго, только бы не срываясь на крик. Чтобы не заглушить шёпот травяных стеблей, не спугнуть ночную птицу. Он так хочет показать, насколько же стал старше, да и то, что готов ко всему и ничто больше не собьёт его с толку. — Да, — резко, наотмашь, почти без борьбы. — Там всё ещё хуже. Куда бы мы ни направились, там нас встретит смерть. Там некому было позаботиться о павших. Там — руины замков и разрушенные до основания дома; вы это хотите видеть? Камни вышли из повиновения и танцуют, не слушаясь людей, — Рокэ и сам замечает, что слишком повысил голос; дрогнули связки, едва не надорвалась нота. Откашливается и продолжает, неожиданно чуть охрипнув. — Им нужна сильная рука и ваша воля. Но вы вольны направить коня куда угодно. — Почему вы тогда не хотите, чтобы я поехал туда? — с искренним непониманием спрашивает Ричард. Но ему приходится продолжать, не дождавшись ответа. Вопрос за вопросом, словно точильным камнем по острию меча. — Разве это не мой долг? Ведь это же... — нет, не хочет сказать вслух. Это — то, чего он ждал всю жизнь. Это — то, что заставило бы, без сомнений, гордиться даже мать, истовую эсператистку Мирабеллу Окделл. Настоящий подвиг, как у героев из старых книг, из учебников по истории. Дело на стыке яви и сказки, причём, такое, что только ему под силу. Всё, о чём Ричард когда-нибудь мог мечтать. Не считая... — Почему вы не скажете, что вы — мой анакс? Вы — Ракан. К этому моменту даже тени колебания не осталось. Нет никакого другого объяснения — ни одного человека, который больше подходил бы на эту роль. Только вот Рокэ морщится, как от удара: — Ошибаетесь, юноша. Я — из рода Алва. Ваш анакс погиб, так что лучше бы вам оставить эти выдумки. Ричарда это просто из себя выводит. Кажется, так и запляшет красное перед глазами — словно в глупых девичьих романах, но нет же, с ним это вправду уже было. Ему лгали, и он не смог сдержать себя. Но тогда у него в руках был родовой кинжал, а сейчас — о, сейчас он держит в руках себя. И ни за что не отпустит. — Рокэ из рода Алва, кошки вас дери, разве вы не сказали, что сожалеете? Почему вы снова берётесь за старое? Я просто хочу знать правду; неужели в этом есть что-то опасное? Ворон берёт его лицо в свои крылья, целится клювом в трепещущее веко, в намокшие ресницы — так и глаза выклевать недолго, но Ричард смотрит и не боится. Он уже умирал, ничего в этом страшного нет. — Знаешь, чего я хочу? — Рокэ рушится на него, щекой к щеке, и яростно шепчет на ухо. —Чтобы у тебя в кои-то веки был выбор, хотя бы иллюзия выбора, пока Кэртиана снова не скинет нас вместе, — дыхание щекотно проходится возле уха, сильные, но такие изящные руки встряхивают Ричарда, точно перечницу за обеденным столом. — Я сожалею, понимаешь ты или нет? Я не хочу, чтобы с тобой снова случилось что-то плохое. Особенно по моей вине. — Рокэ, — он уже совсем не знает, куда смотреть: небо с землёй мешаются вместе, сливаются в тесный кокон, прижимая их друг к другу вплотную. — Почему ты не скажешь, что любишь меня? Рокэ вздыхает; у него опускаются руки. — Потому что ты должен принять решение умом, а не сердцем. Хотя бы раз. Я не смог удержаться — ты поцеловал меня, а я ответил; обещал себе, что не буду, но я и раньше нарушал эту клятву — когда приходил после суда, помнишь? А всё-таки ты и теперь недалеко ушёл от оруженосца, спать с которым мне было пошло, — Ричард стискивает его в объятьях, не дослушав, и Рокэ обмякает: его застали врасплох. — Я старше вас на целую жизнь, эр Окделл. Я — таинственный владыка, служить которому вас готовили с детства. Я — убийца вашего отца. Любовь здесь — уже немного слишком. Так ли это? Ричард вовсе с этим не согласен. Его любовь — лишь мазок, дополняющий картину, неотъемлемый элемент, без которого она осталась бы незаконченной. Но и не будь этого чувства в его груди — ничего бы не изменилось, не теперь, когда, наверное, наконец-то всё станет правильно. Так просто и складно, как в матушкиных рассказах о том, кого любить, а кого — ненавидеть, только больше не чёрно-бело. Все краски мира навсегда останутся с ним, а всё, чего он когда-нибудь хотел, всё-таки будет принадлежать ему. — Но что если сердце и разум говорят мне одно и то же? — ему становится прямо-таки обидно от этого сомнения, которому, сказать по правде, был не меньше подвержен он сам. — Как вы... как ты мог подумать, что я всё брошу, если ты расскажешь мне раньше? — прежде чем с языка у него срывается ещё что-то про долг и честь, Рокэ криво усмехается: — Я бы, если бы мог, так и сделал бы, — и, чувствуя чужое удивление не по голосу и даже не во взгляде, так, скорее, кожей, в дыхании и тихом всхрипе, продолжает. — Сказать по правде, не случись Излома, я бы не стал даже герцогом. Меня не готовили с детства к тому, чтобы брать на себя ответственность, да я и не желал этого никогда. Если бы мне дали выбор, я бы, пожалуй, именно уехал. Сидел бы в Алвасете на берегу и удил бы рыбу. А то и вовсе уплыл бы в море, чтобы никогда уже не сойти на сушу. Ричард улыбается, словно не слышал. Такое детское огорчение в этом тоне — никто не поверит. Но он никому и не расскажет. Отвечает: — А ведь это тоже неправда. У вас столько же возможностей выбирать, сколько у меня. Ни один из нас не отступит совсем по другой причине, — тёплая, светлая гордость переполняет его до краёв. Всё-таки довериться этому человеку не было ошибкой. — Теперь всё получится, и я помогу вам во всём. Не... не волнуйся, Рокэ. Даже если нас ждёт опасность, для меня будет честью служить тебе. И любить тебя. Теперь, когда я знаю всё, я не отступлю и не передумаю. — Я в этом уверен, — Ворон нежно перебирает пряди у него на макушке, снова ерошит. — Честно сказать, всё это время я сомневался не в тебе, а в себе. ... Луна теряется в траве всего лишь ещё одной монетой, не дождавшись, падает вниз, как осенний лист с кончика ветки, бесшумно, не привлекая взгляд. Ничего, нестрашно. У них в руках, в карманах и на лицах своё, бесценное сокровище — и кажется, что времени снова не счесть. Лишь солнечная позолота да крики пустившихся на поиски адуанов (Марсель, конечно, любой вариант событий предусмотрел) заставляет их вспомнить, что в мире есть что-то ещё, кто-то ещё, кроме них двоих.