Las arras

Переход через горы оказывается достаточно тяжёлым испытанием, пусть даже Ричарду совершать его не впервой. Порой широкие, проторенные тропы сменяются такими узкими, что не проедешь и на коне — приходится спешиваться, вести его за узду. Солнце палит нещадно, негде укрыться, к щекам становится больно прикоснуться — и пусть сердобольные адуаны предоставили спутникам шляпы с широкими полями и более подходящую одежду, это не намного облегчает путь. Впрочем, конечно, от мысли о том, каково было бы скакать по скалам в лёгкой рубахе и без подбитого мехом плаща, на сердце немного да легче. Ричарду вообще очень, очень легко в эти дни. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько счастливым. Ему кажется, по вечерам что-то внутри гор поёт и гудит так же, как у него в сердце. На привале Марсель рассказывает им легенды про подземных жителей, услышанные Создатель знает где, если не выдуманные на ходу, а Рокэ упоминает, что не случайно так рассчитал маршрут — летом Сагранна наименее опасна, ниже риск схода лавин, да и снежные шапки остаются далеко-далеко наверху, не решаясь выйти за грань своих владений. Впрочем, по ночам бывает довольно холодно (днём для северянина — прохладно, но терпимо) — теперь уже трое жмутся друг к другу в одном походном шатре: так теплее, да и меньше груз. Учитывая, что и провизии в столь трудную дорогу они взяли не так много, чтобы не утомить лошадей, на середине пути волей-неволей приходится завернуть к бакранам. Впрочем, никто и не возражает — Ричарду так даже интересно взглянуть на их жизнь, и он находит, что она как раз нисколько не изменилась со времени их последнего визита. Рокэ объясняет это тем, что до горных жителей нелегко добраться как заражённым, так и самой заразе. Переводит: случаи были, но всё закончилось мирно, почти без жертв. Марсель с гордостью демонстрирует горных козлов, разливаясь в дифирамбах их ловкости и выносливости. Глаза у них раскосые, мордашки — хитрые и славные, но вот рога выглядят довольно опасными. Ричард находит в этих созданиях определённую схожесть с виконтом и не может удержаться от улыбки. Ему и не надо удерживаться. Здесь же, в Бакрии, они находят и Этери. Дочь Агдемара растит третьего ребёнка (все мальчики) и, кажется, даже выглядит довольной судьбой. Ричард сразу подмечает, как средний похож на Рокэ — шагает осторожно, взгляд у него синий, пусть и темнее, а волосы так же черны, как южная ночь; он разительно отличается от братьев. В Бакрии это считают благословением, даром свыше — они до сих пор очень почитают Ворона, конечно, им и в голову не приходит в чём-то его подозревать. Может, узнай они правду, даже и не расстроились бы. Может, они знают. Ричард вовсе не понимает их языка, однако Рокэ переводит ему фразы старейшины — неопрятной на вид женщины, на голове которой угнездилась седая шапка волос (точно как у горы — снеговая верхушка). Кажется, поначалу она вовсе не замечает третьего гостя, но, когда обращается к нему, первый же вопрос попадает в цель. — Что говорят горы? Что? Ричард всегда знал, что слышит их, но никогда ещё у него не получалось понять слова. Скалы под его ногами гудят довольно, умиротворённо. Вечные, неизменные, они не были потревожены людской сутолокой. Может быть, где-то камни и не подчинятся строгой руке, но не здесь — здесь всё спокойно. Когда Дик рассказывает о чувстве умиротворения, которое его охватывает, стоит ему прислушаться, Рокэ не спускает с него взгляда. Ему требуется всего несколько слов, чтобы описать старейшине неловкую, полную повторов и замолканий речь. Женщине услышанное приходится по сердцу: она склоняется в причудливом полупоклоне и отпускает то ли в шутку, то ли всерьёз: — Тот, кто смиряет скалы. С бакранами Ричард почти не говорит, зато находит неожиданно интересную собеседницу в лице Этери. Она, конечно, знает талиг, пусть отвечает и не так бойко, время от времени забывая слова. Извиняется, признаваясь, что у неё давно уже не было возможности побеседовать на этом языке, горьковато усмехается. Кажется, её взгляд всюду следует за Рокэ — пока он рядом, ей ни на чём другом не сосредоточиться. Словно подсолнух, она поворачивает точёную головку вслед за своим солнцем, и её обветренное лицо вдруг бледнеет, словно лунный лик. Ни время, ни тяготы не обрели над ней власти — в ней видна стать и благородная кровь. Она очень выделяется из толпы бакран, и Ричард испытывает к ней смесь жаркого сочувствия с неведомо откуда взявшейся робостью. Конечно, немного ревнует, не без этого. Рокэ ласков с ней, но сдержанно. Беседа с Этери недолго его развлекает — он вскоре покидает шатёр под каким-то предлогом, создаёт видимость того, что у него не счесть дел. Какое-то время Марсель занимает властительницу беседой, пока Ричард возится с детьми — показывает им своё оружие, даёт потрогать непривычный наряд и даже позволяет среднему — самому бойкому — похвастаться, как стреляют из бакранского лука. Мальчик держится королём — глядя на него, не так трудно представить себе, каким был Рокэ в детстве, и от этого прямо-таки сердце ёкает. Ричард задумывается ненадолго и приходит в себя, только ощутив под пальцами тетиву. Воронёнок смотрит на него выжидающе, а Марселя уже и след простыл — внимание Этери теперь тоже обращено на гостя. Ричард целится в нарисованную на скале, к которой примыкает шатёр, мишень и, конечно, позорно промахивается. С луком у него никогда не получалось. Дети смеются над ним, впрочем, беззлобно, да и Этери прикрывает рот ладошкой — Дик воспринимает это как знак подсесть к ней, завести разговор. Впрочем, о жизни в Бакрии ей сказать особо нечего — пустые, вежливые фразы, одна оболочка без нутра. Горы и небо каждый день, проблеск орлиного крыла в вышине... Очень поэтично, находит Ричард, и тут, словно он вдруг потянул за нужную струну, Этери оживляется: да, конечно, и я немного пишу. Рисую. Конечно, это лишь вежливо — попросить показать. Стихи не понять — они на кагетском; только когда читает вслух — голос её хриплый то обрывается, камнем несётся в пропасть, то рвётся, а то звенит, словно песнь соловья или медные монетки на поясе, и расправляет крылья. Ричард слушает, как завороженный; вот уже заходящее солнце осторожно запускает сквозь неплотно прикрытый полог золотые пальцы-лучи, да и мальчишки давно сбежали, заскучав (из родного языка матери они знают пару слов, не больше), а в воздухе разлит аромат макового поля, да на языке — вкус мёда, лукавая сладость. И картины, Этери достала их из боковой комнатушки, где они свалены вместе, без рам, и показывает, сменяя одну другой быстро, без лишнего интереса ни к ним самим, ни к впечатлению, какое они производят на случайного зрителя. Ричард сам просит её помедленнее — так они хороши: горы, дружелюбные лица и в каждом — что-то сердечнее, искреннее, отпечаток внутреннего, глубинного переживания, невольно выплеснувшегося и на холст. Может, сама Этери и не весела, но картины у неё — радостные. Сразу вспоминается, как самому хотелось рисовать, и он порой копировал иллюстрации из домашних книг, будь то даже жития святых, старательно корпя над каждой чёрточкой, сокрушаясь, что большого сходства между оригиналом и копией не заметно. И стихи писал, конечно... Матушка не одобряла такого бумагомарания, так что со временем Ричард совсем забросил, после ему стало не до того, а теперь вот зачесались руки — тоже попробовать, а вдруг получится. Может, и ему любовь так застила глаза, что всё вокруг из его рук и мыслей выйдет красивее, чем даже есть на самом деле. Объяснений не требуется: и на картинах ворон — птицей да силуэтом кэналлийца — мелькает то тут то там, и восточный стих порой так нежен, словно поглаживание кнута по витой рукояти, не иначе как из-за него. Маленький рукотворный храм, как же Ричарду в нём становится грустно и даже стыдно от своего счастья. Хочется, чтобы Этери нашла в нём надёжного слушателя и хоть с кем-то поделилась своей тоской. Так тонка и тверда, словно плеть-семихвостка, она невольно заставляет задуматься: может ли быть, что похожие стихи писала Катари? Рисовала картины? Ну или вышивала? Нет, для неё это было бы слишком опасно. Уж её безобидные на вид увлечения двор разбирал по крупинке, лишь бы дознаться до истины. Но вдруг она составляла букеты или пела без слов? Если бы хотела, она бы нашла способ. Рот Ричарда наполняется странной горечью, и всего на миг, но он снова её жалеет, не зная, куда и спрятать глаза. В свой шатёр он возвращается уже затемно, когда путь сквозь селение ему освещают разве что звёзды и воспоминание о прозрачно-золотистых на просвет стихах и взглядах. Рокэ ждёт его — не совсем его, но сидит над письмами, как всякий раз по вечерам, временами поглядывая на неплотно прикрытый полог. Каким-то уму непостижимым образом, несмотря на постоянные перемещения, все эти месяцы он поддерживает переписку с Лионелем — ну разумеется, регент должен быть осведомлён обо всём, что творится в Талиге. Сказать по правде, вряд ли он имеет право путешествовать по стране тайком, почти в одиночку, и — тем более — покидать её пределы. С другой стороны, Ричарду известна вся важность того, за что они взялись. Если честно, он так околдован словами, что чуть не забыл вовсе. — Ну и поздно же ты. Неужели всё это время беседовал с Этери Кагетской?— нет, пожалуй, беседой это не назвать — но Ричард пожимает плечами, кивает головой, подтверждая. — Осторожнее, — предупреждает Рокэ с недоброй усмешкой, — как бы тебе не попасть под чары очередной королевы-матери. На это и возразить нечего — разве он сам не об этом задумался? — У неё красивые стихи, а картины — ещё лучше, — нехотя выдаёт причину своего интереса Ричард. Он не уверен, сможет ли Рокэ понять и примет ли такое объяснение, но полученный ответ удивляет даже больше, чем он мог бы вообразить: — Придётся мне согласиться — через одну из них я и вернулся в мир живых. — Как это было? — подаётся вперёд озадаченный Дик. Но подробного рассказа ему не дождаться — собеседник отвечает лишь: — Странно. И немного разочаровывающе, — он всегда уходит от разговоров о своей смерти, посмертии, возвращении, словно находит в этом что-то постыдное, слабость, о которой лучше не вспоминать. Разве что бросает уступкой скромное объяснение: — Я ещё не успел найти тебя и не хотел уходить, но время заканчивалось. Ричард кладёт ему руку на плечо, а другой зарывается в тускло блестящие пряди. Хочется, но не достаёт смелости сказать, что уж теперь-то время никогда не закончится для них двоих. Всё ещё сложно привыкнуть к тому, что даже Рокэ Алва нуждается в утешении время от времени — даже если он сам так не думает. Сказать по правде, на языке всё вертится один и тот же вопрос — и как бы неловко ни казалось его задать, удержаться не получается: — Ты видел сына Этери? Ворон не сердится, он вовсе выглядит равнодушным; лишь откладывает в сторону пропесоченный лист, пока чернила не высохнут: — Которого из? — Рокэ... — Ричард зябко двигает плечом, не в силах сдержать какой-то холодной дрожи. — Среднего, — произносит неуверенно, тише, чем хотел бы. К такому безразличию он не привык: даже мать любила его, несомненно, искренне, пусть яростно и жестоко, но уж как умела. Об отце и говорить нечего — хоть он и умер так давно, никак не забыть эту зажигавшуюся в глазах гордость, редкие радостные возвращения, когда старшему и единственному сыну совсем ничего не надо было — ни подарков, ни сладостей, ни игрушек, лишь бы только тенью следовать за герцогом Окделлом, куда бы тот ни направился, и терпеливо выжидать подходящего момента, чтобы, когда все отвернутся, забраться ему на руки или встать за плечом ради возможности перекинуться парой тихих слов без свидетелей. Вот уж что хотелось бы оставить позади, так это мгновения расставания, всё удаляющийся между деревьями корпус отцовского коня и глупое желание, вывернувшись из рук Рута, броситься вдогонку, не отпускать ни за что, никогда... Ричард запомнил любовь отца — нетребовательную и, как потом даже казалось после матушкиных нотаций, незаслуженную. Неважно было, отличился ли наследник в бою на мечах и хвалит ли его учитель (хотя, конечно, отец радовался, заслышав о любых, пусть самых мелких успехах). Если ничего не получалось, всё равно объятия крепких рук и сдержанная лишь неловкостью ласка никуда не девались. Такая холодность от Рокэ поэтому воспринимается с недоумением. — Да, видел, — чувствуя, кажется, что этот разговор требует куда как больше внимания, Алва оборачивается, встаёт, увлекает Ричарда за собой на кровать, где они смогут сесть рядом. Марсель эту ночь проведёт в другом шатре (возможно, с миленькой бакранкой, ну или не с одной). Радоваться бы долгожданному мгновению близости, но увиденное днём увлекает всецело: — И как ты его нашёл? — Славный парень, — нехотя, с ленцой отвечает Рокэ. И, поймав настороженный взгляд, переспрашивает: — Ты чего-то ещё от меня ждёшь? — Это разве не твой... — Ричард запинается; вот было бы неловко, если бы он ошибся в своих наблюдения. Но не бывает таких совпадений! — ...сын? — невинно перехватывает Ворон. И, видя в чужом лице незыблемое подтверждение, хмыкает себе под нос. — По крови, да. Но и только. Как видишь, я в его воспитании не принимал никакого участия: он не говорит на моём языке и не знает ничего об истории славного рода Алва. Здесь — его дом и его настоящий отец, к тому же, бакраны считают, что он любим богами, раз они подарили ему облик их спасителя. Ричард кивает — да, конечно, умом он всё понимает и не может не признать правоту подобного рассуждения. Но сердцем... — Думаешь, кровь не главное? Ведь он же, — приходит вдруг в голову шальная мысль, — Рокэ, неужели он — твой наследник? Следующий Ракан? — Этого мы знать не можем — уж не думаешь ли ты, что у меня лишь один бастард? — Ворон хрипло усмехается, а впрочем, самодовольство быстро изглаживается без следа с его лица, на котором лёгкими чёрточками, штрихами тут и там отмечена накопившаяся усталость. — Как бы то ни было, я надеюсь, что, в случае моей смерти, Кэртиане не будет ничего угрожать. Тебе бы тоже не мешало об этом задуматься. — Ты правда так считаешь? — Ричарду, конечно, сложно сдержать недоумение. Это всё так странно, и он бормочет растерянно: — Но разве мы не..? — не зная, чем ещё дополнить фразу. В конце концов, об этом они ещё не заговаривали. Не было никаких обещаний и клятв. До недавнего времени Дик даже не надеялся, что у него самого есть будущее, не то что у их странной связи. И вот теперь, когда это кажется само собой разумеющимся, призыв задуматься о наследниках звучит как несмешная шутка. — Мы? — Рокэ смотрит так пронзительно, что невольно тянет отвернуться или закрыть глаза. Он знает, что имеется в виду, но всё равно предпочитает промолчать, предоставив собеседнику самому выпутываться из липкой паутины мыслей. — Возлюбленные, — выдавливает из себя Ричард, не зная как лучше сказать. Не любовники же — он-то всё это время был уверен, что между ними не просто что-то плотское, а настоящая духовная связь, не зависящая (хотя бы не полностью) от взаимной потребности друг в друге вассала и повелителя. — Ты же хочешь, чтобы так продолжалось и дальше? Или... — Хочу, — отвечает Рокэ быстрее, чем Дик успевает усомниться. — Я тебя больше не отпущу, — взгляд у него становится рассредоточенным, нечаянная искренность обоим горячит кровь, чуть не прожигая насквозь кожу. И всё-таки серьёзный разговор ещё не закончен: — Тем не менее, тебе нужен будет кровный наследник. Мы не можем допустить, чтобы Кэртиана вновь погрузилась в хаос; думаю, ты это тоже понимаешь. Понимает, и всё равно от этого тяжело на сердце. Ричард не хочет измены — даже такой, по необходимости, а не по зову сердца. Обнимая Рокэ, он утыкается лицом ему в грудь и неуверенно, ещё не до конца поверив, что можно, шепчет: — Я люблю тебя, — получая в ответ спокойное и уверенное: — Я знаю. И я тебя тоже, — узкая ладонь осторожно проходится по отросшим волосам, приглаживая их за уши, чтобы не лезли в глаза: — Знаешь, ведь ты мог бы быть хорошим отцом. Тебе вовсе не обязательно разлучаться с ребёнком, когда придёт пора. Ты мог бы воспитать его, если, конечно, тебе это интересно. — А ты что? — Ричард нехотя вырывается из кокона объятий, чтобы только взглянуть Рокэ в глаза. Он и не ожидает, что услышит в ответ: — Ладно... Может быть, мы даже могли бы воспитать его вместе, — шутливо хватая собеседника за загривок, словно котёнка, Ворон ловит его просиявший взгляд и сам не удерживается от улыбки, хотя взгляд у него остаётся серьёзным и даже холодным: — Ну что ты так смотришь? Я ничего не буду тебе обещать... Ты, думаю, знаешь: с детьми у меня не ладится. Им лучше вдали от меня, чем со мной, да и мне с ними скучно возиться. Но, если ты вздумаешь растить сына в Алвасете, я вовсе не буду против. — В Алвасете? — Ричард ненадолго прячет лицо в ладонях. Всё вокруг него так хорошо, что ему, сказать по правде, становится страшно. Неужели это всё для него? Неужели получится? Нет, это слишком много, так хорошо, и он даже столького не просил — разве он достоин? — Тебе всё равно некуда больше идти. Пусть мой дом будет твоим домом, Дикон. Хотя, — Рокэ смеётся, теперь точно смеётся, растаял на мгновение, казалось, возникший между ними ледок, — это и без того давно так, с самой Олларии, с Фабианова дня. Нет, кажется, это правда ему не снится. * Холта встречает их жарким ветром, сухой равниной и горбами барханов на горизонте. Ричард ещё никогда не видел пустыню, как, впрочем, и Марсель — смешно наблюдать, как многоопытный и умудрённый многочисленными подвигами виконт крутит головой в разные стороны, не в силах наглядеться. Рокэ только посмеивается над ними обоими: рассказывает, как его возили сюда мориски охотиться на львов, когда он сам ещё был мальчишкой. Пустыня тянется не во все стороны, она больше теснится к берегу — и холтийцы знают её как свои пять пальцев. Возможно, их помощь путникам понадобится, но это ещё не решено точно. Связь Талига с Холтой не так крепка — не так уж удивительно, что из Кан-Кульбабе давно не было вестей. Её кочевые народы до сих пор считаются отсталыми и нецивилизованными — впрочем, вся воспитанность и образованность олларианских придворных, разделяющих это убеждение, не спасла их от всепоглощающей, удушающей скверны. Возможно, пустыня с её палящим солнцем оказалась таким же надёжным убежищем, как горы, если только её духи не пожрали местные народы, обглодав до костей, которые нынче сверкают в лучах утренней и вечерней зари. Одна мысль об этом заставляет Ричарда поёжиться. Он, конечно, ни разу не встречался с родной надорской нечистью (не считая невепря), но почему-то уверен, что подобной кровожадностью она не отличается. Посовещавшись, они принимают решение продвигаться по равнине, пока не наткнутся на людей, которые могли бы рассказать им о том, что происходило в Холте в последние месяцы. Не то чтобы бесцельно бороздить просторы чужого государства, но направляться в сторону границы с Кагетой, о которой точно известно, что там ждут их помощи — уже это одно свидетельствует о том, что Рокэ не питает больших надежд. Ричарду эти земли тоже кажутся странно пустынными с первого шага, который он сделал здесь. Песок - не камень; ничего не слышно здесь и нечему откликнуться на зов. Кажется, Повелитель скал и без того не в силах будет помочь этому месту. Может быть, Повелитель ветров, которые отчаянно дуют здесь день за днём, отчего в ушах возникает ни на секунду не умолкающий свист? Но, когда Ричард задумывается об этом, у него тут же появляется очевидный вопрос. Кто же теперь Повелитель ветров, если Рокэ Алва оказался наследником Раканов? — Простого ответа нет, — хмыкает он, покачиваясь в седле. — Удивляюсь даже, что ты не спросил раньше. — Мне это поначалу и в голову не пришло, — почёсывает затылок Дик. Он предпочитает умолчать о том, что немногим ранее ему бы и без того никто ни о чём не сказал. — Так вы не знаете? — Точно — нет, — вмешивается в разговор Марсель. — Есть несколько теорий... Мы остановились на самой вероятной, так сказать, выбрали наиболее подходящего человека и теперь ждём, услышит ли он голос ветра и проявятся ли в нём другие, кхм, странности, свойственные Повелителям. Ричард ловит этот загадочный взгляд, которым между собой обмениваются они с Рокэ, и, конечно, продолжает спрашивать: — Так кто он, этот человек? — Ваш покорный слуга, — отзывается Валме и незамедлительно сдёргивает с себя шляпу в шутовском приветствии. Он, наверное, только этого и ждал. Можно было, по правде, и самому догадаться — иначе зачем виконту следовать за ними? Однако этим любопытство вовсе не удовлетворено. — Но как так могло выйти? — Опять же, сказать сложно, — признаёт Рокэ, вклиниваясь в разговор. — Мы занимались исследованием истории древних родов, но однозначно можно утверждать немногое — ни одно родословное древо не берёт в расчёт возможные измены, тщательно скрывавшиеся ото всех. К тому же, Арлетта Савиньяк подала нам интересную мысль, предположив, что в исключительных случаях и в отсутствии других наследников дар повелевания может передаваться по женской линии... Учитывая, что до недавнего времени оно почти ничем себя не проявляло, эту теорию пока никак не доказать и не опровергнуть. — Мы наблюдаем за сыном Ирены Ариго, — дополняет Марсель. — Валентин наверняка был Повелителем, но его смерть не ухудшила состояние Кэртианы, а значит, скорее всего, его сила никуда не исчезла. — Вот как... — Ричарду непросто все эти мысли увязать между собой и усвоить разом. И смириться с тем, что о его бывшем однокорытнике говорят в прошедшем времени — тоже. — Так Валентин... он слышал волны? — Лучше! Он полностью взял над ними власть, — даже голос Валме вдруг становится тише, словно и его суетливая беззаботность иногда подвержена увяданию. — Он очень помог нам в битвах — и со скверной, и с Дриксен. Несказанное «нам его не хватает» так и повисает в воздухе. Ричарду... наверное, не хватает тоже. Они так и не сразились в дуэли не на жизнь, а на смерть, а ещё — не выяснили, кто из них больший предатель. Хотя для этого им теперь и сражаться бы не пришлось. Неужели Валентин обо всём узнал ещё раньше и поэтому сменил сторону? Нет, пришедшее уважение к противнику уж точно не умаляет неприязни, которую Дик продолжает к нему испытывать. Кое-что не изменит даже смерть. За десять дней пути им не встречается ни души, и хоть в некоторых местах следы от костра и потревоженная земля со следами от вбитых колышков ясно указывают на не столь давнее присутствие человека, любые отметки успели порасти травой, которая с тех пор засохла и пожелтела. Жара и впрямь стоит невыносимая — Рокэ уже на второй день снимает рубашку и перекидывает через седло перед собой грубую, стёганую куртку, от которой освободился ещё раньше. Марсель не медлит с тем, чтобы последовать его примеру, а вот Ричард держится дольше всех — но и его стойкость ослабевает стремительно. Вскоре и он подворачивает штанины и оголяет торс. Воздух вокруг них дрожит и плавится, а источники воды встречаются редко; в основном это мелкие ручейки и наполовину пересохшие озерца, однако на пятый или шестой день приходится переплывать довольно бурную и опасную реку. После они, уставшие от безостановочной скачки и истерзанные напряжением переправы, раньше обычного разбивают лагерь. Именно тогда Ричард впервые видит льва — не издали, ведь и раньше в предрассветный час ему порой казалось, что вдалеке что-то мелькнуло, но прямо перед собой, только что на другом берегу реки. Мощный хищник выходит на водопой, и шкура его, ещё и позолоченная скорым закатом, кажется королевской мантией. Сложно не залюбоваться его напряжёнными движениями, не поддаться гипнотическому суровому взгляду. Дик так и застывает на месте — не слышит даже, как Рокэ подходит к нему сзади, обнимает за плечи и выдыхает в ухо: — А шерсть у него мягкая, куда мягче, чем кажется. Когда я гостил у морисков, мне стелили на скамью такую шкуру вместо простыней, и слаще, чем тогда, мне не спалось. — Правда? — Ричард даже оглядывается на него. Всё это звучит просто-напросто сказочно, как из книги, совсем не похоже на то, что ему самому довелось пережить прежде. В последние дни регент прямо-таки сочится историями — и на его самодовольный кивок нельзя не заметить в ответ: — Ты столько рассказываешь о морисках, а про Алвасете почти всегда молчишь. Почему? — Я уже говорил, — Рокэ отводит взгляд — на льва смотрит или в пустоту? Просто не хочет подставляться, по привычке закрывается, как от удара? — Алваро не был мне настоящим отцом, а Алвасете — домом. Всё детство я их не знал — соберано звёзды сказали, что младший сын умрёт во младенчестве, и он решил, что так будет проще для всех. Меня вызвали не раньше, чем появились серьёзные опасения насчёт того, что род Алва может вот-вот пресечься. Я тогда был дикарь дикарём, и то, меня не в Кэналлоа оставили, а при первой же возможности отправили к Савиньякам, — молчит, словно заглядывает в колодец, чтобы на дне увидеть себя: ребёнком, подростком. — Нет, конечно, он был прав, — отмахивается, пуская рябь по воде. — Я бы тоже не стал складывать все яйца в одну корзину. Рокэ, может, и хочет спрятаться, заслониться напускной грубостью, показным равнодушием, но Ричард больше ему не верит — эта уловка на нём не работает. Ему как-то сразу всё понимается: и про сложное детство, и даже про сына Этери — среднего, к которому Ворон за несколько дней, что они пробыли у бакранов, так и не подошёл. Он нежнее чем кажется, и снова нелепо хочется защитить — заслонить от прошлого, прорваться сквозь пелену дней, только чтобы сказать Алваро в лицо: «Вы не правы». Ричард бы, конечно, посмел. Ему это было бы не впервой. — Всё получится, — снова кладёт руку Рокэ на плечо, не зная, как ещё утешить и привлечь внимание. — Мы покончим со всем этим, и ты найдёшь свой дом, ну, место, где захочешь остаться. Губы у регента едва размыкаются — ничего не слышно, приходится переспросить. — Мы, — повторяет он уже громче, — мы найдём. Они и не замечают, как прекрасный, златогривый лев, чья шкура иссечена так до конца и не затянувшимися следами славных битв, удаляется от берега реки, чуть хромая, и глаза его тускло сияют в последних лучах заходящего солнца, словно старые таллы.