Las arras

Гайифа изрезана трещинами, завалена камнем по самое горло, и ни в одном месте, которое они проезжали, Ричарду не нужна была так сильно его новообретённая сила. Им приходится продвигаться медленно и осторожно по каждой пыльной тропке, готовиться в любой момент выпрыгнуть из седла, чтобы Рокэ с недовольной покорностью мог отступить и дать защитить себя (на всякий случай, из чистой предосторожности). Скалы рады возвращению Повелителя далеко не везде, чаще они по-детски обижены, но не хотят этого признавать. Они способны на атаку, поэтому Ричард вынужден оставаться настороже весь день, ни на мгновение нельзя задуматься. В холмах и на равнинах Гайифы до сих пор идёт война со всем, что дышит и чувствует; требуется много времени, сил и терпения, чтобы утихомирить страсти. Лишь ночью наступает некое подобие перемирия. Уже не так странно вторгаться в пустые дома, привычно — осматривать ящички и сундуки в поисках припасов или оружия получше. На животных ярость камней обрушивается реже, но всё-таки косуль, кабанов почти не осталось, не говоря уже о скоте — крупному сложнее скрыться и увернуться от удара, не то что вовсю расплодившимся зайцам. Ни Ричард, ни Рокэ не стреляют из лука достаточно хорошо, но всё-таки они чаще попадают, чем промахиваются, а в домах можно найти зёрна, высушенные фрукты, специи — всё, что не было тронуто гниением, пригодится. На заброшенных огородах ещё растут размельчавшие овощи, однако нигде не видно ни следа людей — они были поглощены без остатка, остаётся только гадать, каким образом, если, конечно, и на это хватит смелости. Дневной путь в вечном ожидании нападения особенно утомляет — к вечеру Дик едва держится на ногах. Готовит обычно Росио — у него это получается на удивление хорошо. Он говорит, ему вспоминается юность, самостоятельные вылазки, «Каммориста». Он, так-то, был не худшим коком, когда нападала такая охота, а в остальное время оставался избалованным сыном герцога и соберано (неизвестно ещё, что почётнее). Ричард смеётся сквозь сон — он уже задрёмывает на чьём-то грубо сколоченном столе в ожидании ужина, только аппетитные ароматы, клубящиеся над тарелкой, могут заставить его открыть глаза. Днём двое предпочитают нигде не задерживаться, по пути довольствуются заранее приготовленной снедью, к тому же, пора урожая: в садах и просто вдоль дороги полным полно гнущихся под весом плодов яблонь, персиков, абрикосовых деревьев. Можно сорвать, даже просто проезжая мимо, так что оба перепачкиваются соком (кто-то — до ушей, а кто-то более элегантный — едва-едва), и Рокэ притворно возмущается, пока Ричард не касается поцелуем его сладких губ. Ещё, и ещё, и ещё... Всего мгновение, чтобы забыться и перестать оглядываться по сторонам. Вечером же они засыпают на самой широкой кровати, которую найдут, вповалку, не позаботившись снять одежду. У редких домов проломлены крыши, но эту возможность никогда не стоит сбрасывать со счетов. Первое время они дежурили по очереди, однако после усталость и ощущение безопасности, подаренное отсутствием нападений в ночное время, взяли своё. Если день был спокойный и тревога не так терзает, можно подумать о том, чтобы привести себя в порядок и найти для кровати более интересное применение. Впервые за долгое время они с Рокэ остались вдвоём, по-настоящему наедине (вокруг — никого на хорны и хорны, можно ничего не стесняться вовсе), и Ричард искренне наслаждается возможностью любоваться им в открытую, он готов тратить время на то, чтобы изучить каждую чёрточку его лица, каждую складочку его тела. Несмотря ни на что, они, кажется, счастливы. Росио признаётся ему как-то раз: — Я бы мог провести так всю жизнь. — Здесь? — Необязательно. Просто вдали от всего. Сложить с себя обязанность делать что-то, что мне вовсе не по душе, или соответствовать чьему-то представлению обо мне. Никакой ответственности, никаких обязательств, только... — Рокэ вдохновенно обводит взглядом округу, чтобы затем вздохнуть и самому себе снисходительно улыбнуться. — Только ты не сможешь, — подхватывает Ричард, понимая. — Ты для этого слишком... — не такой, каким мне описывали тебя мать и Штанцлер. Совсем не такой, как я думал. Будто я совсем не знал тебя раньше. Но всего этого Дик не скажет вслух. Он теряется, не находит таких слов, чтобы описать всю свою любовь, но и не только — уважение, восхищение и желание защитить, которое Росио вовсе не радует, но с которым ему приходится мириться — и впредь придётся тоже. — Рокэ Алва, — подхватывает он весело. — Регент при королевской особе. Бывший Первый маршал Талига. И — Ракан. Впрочем, — подмигивает, усмехается, — с тобой всё это как будто немного легче. Вокруг вдруг слышен глухой рокот, как гром среди ясного неба, и они прерывают сентиментальный разговор: снова необходимо утихомирить камни, и каждый голос Ричарду уже слышен так отчётливо, будто он стоит с собеседниками лицом к лицу. Ему не привыкать вжиматься грудью в каменную крошку, так, чтобы пыли набирался полный рот. Он готов обнять все Золотые земли, всю Кэртиану, лишь бы распространить повсюду тепло того ровного пламени, что, создавая домашний очаг посреди безлюдных, всем ветрам открытых равнин, горит теперь у него внутри. Время теряет смысл, и они, кажется, едут из села в село бесконечно долго, иногда останавливаясь, чтобы выкупаться и выстирать одежду в реке, а после — притереться голыми телами, развалившись на песке, словно диковинные рыбины, выбросившиеся на берег. Медленно, очень неохотно, но скалы подчиняются, и их атаки исподтишка (трещины под ногами, валуны, скатывающиеся с холмов, неугомонная дрожь земли, не дающая продвинуться ни на шаг) становятся реже. Ричард даже спрашивает: — Почему бы нам не заехать в столицу? Мы и так сделали крюк, не то чтобы до неё было теперь так уж далеко, верно? — его томит предвкушение незнакомого мира, непривычных на вид дворцов и храмов. Но Рокэ только морщится: — То, что творилось в Паоне... Поверь, тебе не хочется это видеть. И там уже тоже никого не спасти, к тому же, то, что творилось там, было делом рук людей. И верно, хоть они не приближаются к городу так, чтобы даже различить вдали шпили дворцов и храмов, сладковатую трупную вонь до них периодически всё равно доносит ветром. Скалы хотя бы не оставляют следов; Ричард то и дело закрывает лицо полой плаща: он не в силах выносить этот запах смерти и не думать, что мог бы гнить точно так же. К настоящему от него наверняка уже остались бы одни лишь выбеленные временем и бесконечными снегопадами кости. Посмели бы животные тронуть его останки? Что сталось бы с Кэртианой? Что подумал бы Рокэ? Впрочем, он всегда замечает, стоит Ричарду углубиться в невесёлые размышления, и треплет его по волосам, гоня прочь тревогу: — В Агарии будет немногим лучше, но вот Агарис уже возвращается к жизни. Там мы увидим людей, правда, самого опасного сорта. И, — на лбу у него стремительно копятся морщинки и складочки, словно на горизонте собирается буря, — там нам понадобятся деньги. В домах гайифских крестьян много не найти, конечно, к тому ж, это вовсе не таллы, но золото и серебро остаются золотом и серебром в любой форме. Моряки, мориски, авантюристы и священники не погнушаются чем бы то ни было, что блестит. Более того, у Рокэ есть несколько идей, посвящённых тому, как раздобыть пару звонких монет: в один из дней Ричард, проснувшись и не найдя никого рядом, встревоженно выскакивает из дома, чтобы застать регента во дворе — обнажённым по пояс и с клинком наперевес. — Может, возобновим занятия? — вторая шпага приглашающе расположилась на крыльце. Дика долго упрашивать не надо — он соскучился по тяжести оружия в руке, ведь пока что в Гайифе ему приходилось прибегать совсем к другим способам добиться своего. Они славно проводят время за тренировкой ещё до завтрака, не заканчивая, пока Ричард совсем не запыхается. У него всё-таки куда как меньше опыта. Рокэ, напротив, уставшим почти не выглядит — подначивает, но беззлобно, любя, и на кухне вдруг отставляет в сторону тарелку, чтобы взять лицо Дика в свои ладони и от души его поцеловать. Они совсем одичали за это время. Совсем привыкли, что кругом лишь скалы. Теперь каждый день начинается с усердной тренировки — вскоре такой усталости они уже не вызывают, напротив, успешно отразив выпад, Ричард чувствует себя так, словно способен бежать без остановки до края света. Ему всё ещё в радость учиться у бывшего эра, а тот на сей раз проявляет заметно больше терпимости к мелким промахам (по крайней мере, в его колких комментариях теперь куда как меньше яда). Граница меж Гайифой и Агарией совсем не заметна. Двое переходят её в том месте, где даже хижины адуанов не встретить, а местность по обе стороны похожа до рези в глазах. Правда, холмы становятся мягче, они уже не настолько лысы: камни скрываются под густой и волнистой, словно девичьи косы, травой. Чем дальше, тем больше чувствуется близость моря, погода становится переменчивей, а дождь то и дело застаёт врасплох. Возможно, дело и в том ещё, что близится осень. Сложно поверить, но они в пути уже больше года. Ричард много размышляет об этом — теперь есть время на всяческие раздумья, ведь здесь скалы спят, кажется, так и не пробудившись, укрытые одеялом из упругих зелёных стеблей. Однако на замечание по этому поводу Рокэ отвечает однозначно: — И здесь мало кто остался в живых. А уж в Агарисе до сих пор всё по-другому, — от него немногого можно добиться, только твердит, слегка нагоняя тайны, с предвкушением чужого удивления в голосе: — Это надо увидеть. Мои слова тебе ничем не помогут. Что ж, надо так надо. Ричард не спорит — кутается в слишком большой (и это на него-то!) плащ, поправляет воротник и готовится во второй раз в жизни вступить в вечный город, став ещё беднее, чем прежде, зато обретя дружбу и любовь, которые на сей раз дают ему больше, чем в прошлом, и раскаляют угли сердца не горечью с яростью напополам, но нежностью и поддержкой, верой в его силы. Ричарду кажется, он так сильно переменился, но в то же время — совсем тот же, особенно если сравнить с Агарисом: вот уж где не осталось ни одной знакомой улочки, ни одного приютного уголка. Груды камней. Тени, шныряющие от развалин к развалинам. Они ехали до самого заката, дольше, чем обычно, и оба устали, однако Рокэ зовёт спешиться и, взяв под узду коня, дойти до самых прибрежных скал, туда, где бурлит вода, словно закипает в котле похлёбка из тины и морских гадов. Прежняя пристань разворочена, разбита бурями и бедствиями, а мелкие, потемневшие от соли щепки так и валяются под ногами с тех пор, как брызнули во все стороны. Поначалу Ричард не замечает ничего необычного, а закатное солнце, пробившееся сквозь тучи, и вовсе заставляет прижмуриться. Рокэ поэтому осторожно направляет, взяв за предплечья: — Там, у входа в гавань. Да, то, что на первый взгляд может показаться гребнями волн, чем дальше, тем больше вызывает недоумения. Что-то, похожее на панцирь огромного морского существа, движется сквозь воду... И ещё одно, и ещё. Ответ Ричарду подсказывает скорее сердце, чем чутьё: там, протаранивая море, бороздя его раз за разом, бродят не киты или ещё какие подводные гады, но камни, огромные валуны, не знающие покоя. — Теперь понимаешь? — шепчет Рокэ ему на ухо, но в ответ ему удаётся добиться лишь кивка. Дик заворожен величием этого зрелища, непреклонностью стражей, покрытых выростами, раковинами, пучками морской травы. Как вернуть их на место? Хочется незамедлительно устремиться вперёд, но, стоит сделать шаг, становится ясно, что придётся отложить это на какой-то срок. В голове шумит, словно присутствие такой мощной силы что-то в теле перетянуло на себя, точно как стрелку компаса. — А корабли? — беспомощно выдавливает из себя Ричард. — Самые умелые — проходят, — беспечно отмахивается Рокэ. — Вот поэтому Агарис нынче для пиратов лучше Рассвета. Здесь их никто не тронет — на многие хорны вокруг не осталось ни анакса, ни короля, ни Эсперадора. Да, на улицах народ соответствующий — морские волки, рыбаки и контрабандисты, однако Создатель не оставил город полностью: тут и там мелькают священники в одеяниях разных орденов. Кто-то из них приспособился к новому течению жизни, другие — забились по норам (почти буквальным, учитывая, что от города немногое осталось) и ждут, пока всё вернётся на круги своя. Иные встретили перемены с радостью, и немногое в них, кроме разве что наряда, не снятого по той или иной причине, выдаёт прошлый образ жизни. — Денег на ночь в трактире нам, верно, не хватит, — вздыхает Ричард, всё тяжелее переставляя ноги. Мощёные улочки заливает отныне разве что жидкий, желтоватый свет факелов и свечей. Можно пробраться на развалины того или иного особняка, поискать незанятых кроватей, примоститься там на пару часов, спать по очереди, зорко следя за малочисленными пожитками и лошадьми. — Хватит, — отрезает Рокэ, поджав губы, словно сама мысль об этом ему оскорбительна. Будь он один, он бы может, наслаждался своим положением, однако на Ричарда смотрит тревожно, спрашивает: — Шпагу удержишь? Дик пожимает плечами: к этому он последние дни и готовился. Конечно, удержит, просто предпочёл бы перекусить и подремать часок сначала... Ещё и с неба начинает моросить — скудные огни города отражаются в тонком слое воды, сбрызнувшем мостовую. Как бы сапоги не заскользили по камням, а впрочем, их он может попросить о маленькой услуге. Если фехтовальное упражнение обещает им тёплый ужин и сон на мягкой постели без всяких забот, Ричард ещё и не то покажет. Они выбирают место, где стекаются воедино как можно больше улиц, где заметна жизнь и сияют теплом окна трактиров, а стало быть, какой-никакой источник света. Дик привязывает к столбу лошадей (покрепче, выученными лишь недавно морскими узлами, которые здесь, впрочем, наверняка знает каждая собака), Рокэ достаёт и тщательно оглядывает оружие. Конечно, сражение пройдёт без защитных колпачков, однако за время тренировок двое навострились обращаться с остриями осторожней (точнее будет сказать, навострился Ричард, и на первых порах получалось у него плачевно). Волей-неволей приходится скинуть плащ, чтобы не стеснял движений, а Рокэ и вовсе решает обнажить торс. Глядя на него в тусклом свете, беззастенчиво разглядывая медную в полумраке кожу, Ричард решает, что, в общем-то, этот вечер не так уж плох. Как и всякий раз, к нему возвращается предвкушение, и он снова готов положиться на любой, пусть даже самый безумный план, с нетерпением ожидая, к чему же всё это приведёт. Росио, может, не стал бы Первым маршалом, если бы не умел удивлять. Начинают они вяло — ветер в трубах свистит веселее, чем звенят, соприкасаясь, клинки. Ричард единожды, но очень не к месту спотыкается о собственный плащ, брошенный поверх камней с вполне очевидным намёком. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь герцогу Окделлу придётся так зарабатывать на жизнь? Что сказала бы матушка?.. Нет, это Дик знает назубок. Однако он представляет, как заливисто смеялся бы Альдо, и не может никуда скрыться от тепла, предательски заливающего сердце. Как бы это ему, должно быть, понравилось! И всё-таки они с Рокэ похожи больше, чем оба готовы были признать. У обоих странные представления о веселье — вот и соберано так игриво скалится, шпага легко перепархивает из ладони в ладонь. Нельзя не заразиться его искромётной, почти щенячьей радостью, такой редкой и такой искренней. Как тут удержишься от улыбки! Ричард и не пытается. Он больше не позволяет Рокэ вести в их странном танце и берётся за куда более смелые выпады, привлекая внимание прохожих. Быстрый, смазанный взгляд вокруг позволяет убедиться, что и к окнам пристали лица охочих до такой забавы зрителей. Кое-кто из них уже выплеснулся за дверь, подступил ближе, всё ещё сжимая в пальцах кружку. Тем лучше! Чем пьянее, тем меньше жаль денег! И вот уже кто-то неуверенно роняет первую монетку, тут же теряющуюся в складках плаща. Мир вокруг кружится всё сильнее, и у Ричарда вовсе не остаётся времени на наблюдения. Он весь — рука, сжимающая эфес, выписывающая причудливые пируэты, словно бы на части кромсающая влажный воздух. Кто-то из них смеётся — моряки, Росио, сам Дик? Конечно, регент сражается с ним не в полную силу, иначе поединок закончился бы куда быстрее и не привлёк бы столько внимания, однако, стоит надеяться, чем дольше, тем меньшей сдержанностью полнятся движения. Разумеется, они пускают друг другу кровь — об этом заранее условились. В толпе раздаются выкрики, вздохи — наверняка кто-то делает ставки. Ричард не осмеливается взглянуть на беспомощно разметавшиеся полы плаща. Если он поймёт, что всё впустую, возможно, сил у него не останется. Пусть лучше будет только ветер, только свист лезвия, только Рокэ, с ним даже то, что раньше казалось бы постыдней грехопадения, становится частью игры, по-настоящему завлекает. С каждым ударом отступает прошлое, а звёзды становятся всё ближе. Нет возможности вспомнить об усталости, о важном деле, что впереди, — нет, ничего, нет ничего. Только они. Рокэ даёт знак, когда закончить, они так условились. Он замедляется — но лишь на движение отстаёт, чтобы не вызвать недовольство у опытных бойцов, буде такие окажутся в толпе, и Ричард пользуется своим шансом: он направляет клинок, кажется, прямо в сердце, выверенным движением, останавливаясь в последний момент. Всё, теперь уже можно. Оба тяжело дышат, не без удовольствия прислушиваются к гвалту толпы, собравшейся вокруг. Люди скорее довольны, да и монеты на тёмной ткани переливаются похлеще светил на небесном своде. Их наверняка хватит если не на всю дорогу, то уж точно на ночь в трактире, и Ричард кланяется, отзеркаливая театральный жест Росио, пусть и с меньшим изяществом. Никогда ему не быть героем мистерии, не писать таких трагедий, как у Дидериха, наверное, не вести в бой войска, а всё-таки у него есть своё место в жизни — и своя роль, которую он рад играть. Несколько оборванцев даже осмеливаются последовать за фехтовальщиками, вновь севшими на коней, то ли с желанием выразить восхищение, то ли с надеждой отобрать заработанное. Как бы то ни было, они держатся на почтительном расстоянии и скоро отстают, заметив, что ладони всадников всё ещё покоятся на эфесах шпаг: вот тогда-то Ричард решается сосчитать монеты. — Нам бы оружие получше... — мечтательно тянет Рокэ, зорко вглядывающийся в полумрак, чтобы не пропустить нужную развилку. Он на удивление хорошо ориентируется в месиве улиц и грудах камней, оставшихся на месте особняков. — А всё-таки хорошо получилось. Это не вопрос, но и не утверждение. Дик с удивительной лёгкостью понимает, что ему нужно сказать и сделать — а вот с Катариной никогда так не было. И даже с Альдо... — Да, — выдыхает он и, вдруг поддавшись порыву, весь вытягивается в седле, чтобы легконько приобнять Росио за плечи и суматошно коснуться губами даже не вечно искривлённого в насмешке рта, но виска, полускрытого прядями, что темнее самой ночи (и всё ещё не несут на себе ни проблеска седины). — Ты же знаешь, куда нам надо? Ну конечно, Рокэ всегда знает. Трактир, оказавшийся у него на примете, меньше прочих и расположен вдалеке от основных дорог. Здесь спокойно — насколько может быть в таком Агарисе. Заспанный сын хозяина (судя по рыжине волос, не иначе как с примесью гоганской крови) спешит помочь с лошадьми, но только всё портит и даже ведро с водой опрокидывает на сено. Впрочем, не Ричарду над ним посмеиваться — сам он тоже едва держится на ногах. Его ни голод, ни жажда не терзают так, как желание принять горячую по-северному ванну и накрыться по самую макушку одеялом, провалившись в глубокий сон без сновидений. Всё это, по счастью, исполняется в точности. Засыпает Ричард доверчиво на плече у Росио, разморенный, как котёнок, и по привычке уже не сдерживает себя, когда ему хочется коснуться губами обнажённой шеи, ключиц, покрывая поцелуями без счёта. Ему так хорошо — казалось бы, разве здесь, в такой вечер это возможно? Но нет же, даже больше: это и есть правильно. — Разбудишь меня перед рассветом, верно? И мы пойдём на пристань... Рокэ, кажется, это и обещает, но Ричард не слышит уже: глаза у него окончательно слипаются. Блаженное чувство тепла и безопасности смаривает так быстро, даже ночью не снятся кошмары, и просыпается Дик, конечно, никак не на утренней зорьке, а, скорее, ближе к обеду. Конечно, немного корит, ершится спросонья, однако регент, подставивший лицо солнышку, неколебим: — Нам ещё понадобятся деньги, чем больше, тем лучше. Парочка поединков, а после заката уже займёмся твоими скалами... — и по этой диковатой усмешке каждому ясно: сказанное — правда не более, чем наполовину. Рокэ слишком уж понравилась их вчерашняя забава, а может, он просто не хотел беспокоить Ричарда и прерывать его сон, но, скорее, то и другое вместе. Выходя в залитый осенним (куда как более нежным, чем летнее) теплом город, Дику снова слов не найти, чтобы описать свою благодарность, да и не обнимешь уже — днём улочки куда как более людные. Остаётся пристроиться за спиной и довольно посапывать, задумавшись, ласкать истёртый эфес кончиком пальца, как хотелось бы ямочку на подбородке. В Агарисе всегда ветрено — даже сейчас прохладно в тени, но Ричарду не привыкать: этот холодок напоминает тот, что бродит в его родных холмах в это время года. Только так отчётливо пахнет солью и так весело гомонят чайки... — Каково это было: плавать на корабле? — Не плавать на корабле, а ходить на судне, — немедленно поправляет Рокэ. И, оборачиваясь, хитро прищуривает глаза, словно сорванец, замысливший очередную пакость: — Хочешь? Не сейчас и, наверное, даже не скоро, но когда-нибудь... Всё это может с ними случиться — дух захватывает от возможностей и почти полного отсутствия невозможностей. Ричард благодушно кивает; он и не подозревает, как солнце искорками отсвечивает на прядях его волос цветом в старое, потемневшее от времени золото. Именно такие сокровища и прячутся в пиратских трюмах! Рокэ и об этом ему расскажет, когда настанет подходящий момент. Днём в городе меньше пьяных и больше занятых серьёзными делами, так что прибыль, разумеется, не так велика, зато и отчаянной нужды в ней не наблюдается. Можно позволить себе фехтовать из любви — к искусству и друг к другу. Они никуда не торопятся, и Ричард проигрывает оба раза, залюбовавшись тем, каким сосредоточенным и серьёзным его Росио умеет быть в бою. Слава Создателю, что им не пришлось ни разу сойтись в настоящей схватке! Создателю?.. Так привычно повторять про себя эту фразу, ведь, если не Создателю, то кому? Леворукому, сказала бы Мирабелла Окделл, всем своим видом выражая презрение и разочарование. Но Дику ещё предстоит узнать: собрать по крупице их образы из старинных рукописей, зачастую прибегая к помощи людей, куда более сведущих в древнегальтарском, чем он сам. Он непременно узнает — и эта жажда горит в нём устойчиво и твёрдо, всё более распаляясь, как занимается алым рассветное небо. К вечеру, перекусив мочёными яблоками, свежими мидиями, румяными лепёшками и прочей чепухой, которой можно разжиться у уличных торговцев, они устраиваются на берегу, дожидаясь заката. Сев на камни, Ричард тут же накрывает их ладонями, и земная твердь волнуется под ним пуще моря. Им не терпится объясниться, но это один из тех случаев, когда просто не получится. Это место вкусило древнюю, кровавую жертву. Рокэ, конечно, рассказал про учинённую морисками расправу, а Дик не замедлил возмутиться: — Если твои родичи сохраняют былую веру, почему за всё берутся не так, как нужно? — Они забыли, — терпеливо объясняет Росио. — Просто частично, а не полностью, как мы. Или... — лоб его пересекает складка, — они так хотели. Иногда я и сам их не понимаю. Хоть я с ними вырос, а в чём-то всё равно остался для них чужаком. Нечистым. — Думаешь, они склонятся... склонились бы перед тобой теперь? — Ричард осторожно перебирает его волосы, переплетает пряди, продирается сквозь них всей пятернёй, предпочитая обтекаемые формы выражения мыслей. Вокруг сейчас ни души, и только чуть поодаль несколько мгновений назад зажёгся маяк. Уж на что, казалось бы, все эти моряки ни о чём не способны договориться меж собой, а это дело у них получилось наладить. — Я думаю, — говорит Рокэ, и кидает в море голыш, да так ловко, что он оставляет на поверхности спокойной (почти как в озере) воды пять или шесть кругов, прежде чем идёт ко дну. Регент молчит, наблюдая, и Дик чуть не забывает, о чём шла речь, прежде чем слышит уверенное: — Я думаю, прошлое стоит оставить в прошлом, насколько это, конечно, возможно. Я буду править, — впервые признаёт он, — как Рокэ Алва, а не как мистический Ракан, не всеми Золотыми Землями, а одним Талигом. — А я, — соглашается Ричард, — буду с тобой. Всегда рядом. Буду любить тебя, — и эти слова больше не ощущаются на языке горько и стыдно, растерянно и отчаянно. Может быть, дело в том, что заговорило сердце, заставив замолкнуть рассудок? Ему не перестать любить мужчину, даже если захочется, он никогда, никогда ещё и не переставал. Солнце садится, но двое этого вовсе не замечают. Как они могут вдруг оказаться в сумерках, когда на душе у них так светло? Им осталось предпоследний шаг сделать на этом долгом, опасном пути, и Рокэ провожает Ричарда по ветхому причалу до самого края, туда, где в опасной близости ворочаются камни, способные сдавить и перетереть меж собой, как зерно жерновами, целые корабли. — Что ты будешь делать? — окидывает регент громады суровым взглядом, тщательно стараясь скрыть тревогу. Он, должно быть, надеется на какой-нибудь обширный план, припрятанный у спутника в закромах до нужного часа. Дик обещает ему: — То, что считаю правильным. Но на этот раз я обязательно вернусь живым, — и, неуклюже чмокнув в губы на прощание, примеривается, чтобы вскочить на первый валун.