Las arras

Рокэ находит его утром на берегу, опутанного тиной, но улыбающегося и сжимающего что-то в кулаке, да так крепко, что разогнуть пальцы получается не с первой попытки. В отчаянии чуть не кажется, что они скованы смертным холодом, однако, стоит только пощекотать немного, пройтись по боку кончиками пальцев, прибегнув к самой крайности, к самому безумному решению, подсказанному воображением после бессонной ночи, полной тревог, и Ричард хихикает во сне, неосознанно поджимает раскрывшуюся ладошку, чтобы отгородиться. Из неё на гальку выпадает кое-что, что Рокэ долгое время разглядывает с изумлением и чувством, на удивление близким к блаженству сделавшего сложный выбор и потому окутанного безразмерным облегчением, после чего опускает в карман. Но это всё, конечно, не раньше, чем он обнимает вновь обмякшее тело и в смятении своём ещё берёт на себя смелось возблагодарить неведомо кого за такое счастье. Может, Леворукого? По крайней мере, в его существовании сомневаться нет причин. Дик за всё это время так и не просыпается. Тёплый и румяный, как только вышедший из печки хлебец, он воняет тухлой рыбой, и, кажется, Рокэ будет вспоминать это дивное амбре до конца своей жизни — но лишь потому, с каким истовым ощущением счастья оно оказалось связано. Так даже лучше, наверное, что рассвет ещё только занимается, нигде вокруг нет ни души, да и никто не узнал бы в такой простой одежде нарядного герцога Алву. Надменного гордеца — в человеке, который так тяжко дышит полной грудью, всё ещё не отойдя от ужаса бесконечной ночи и не смея надеяться, что всё позади. Мог бы он даже теперь сказать Дикону в лицо, как не находил себе места, мечась по пристани, до рези в глазах вглядываясь в сгущающуюся тьму с проседью поднявшегося над водой тумана, и не представлял, что будет делать, если скалы откажутся покориться своему повелителю? Что, если они не отдадут его обратно? Рокэ невольно снова переживает свою тревогу, вцепляется в собственные волосы: его отрезвляет боль. Но после, конечно, оборачивается на всё ещё мирно спящего на гальке Ричарда, и черты не тронутого временем лица заметно смягчаются. Пора взять себя в руки. Доволочь юношу до коня оказывается сложнее всего. К счастью, окутавшая его дремота не так прочна, как кажется на первый взгляд. По крайней мере, ноги он переставлять способен. Немало усилий также приходится приложить, чтобы посадить его на лошадь — перед собой, конечно, чтобы не упал. Рокэ поддерживает его одной рукой, а второй берёт другого коня под уздцы и легко ведёт его по заспанным улочкам со следами росы в самых неожиданных уголках, словно это от кошмара пролились нежданные и никем не замеченные слёзы. Всё это так похоже на сон, на самый сладкий и самый короткий, но спать ещё рано, нужно сначала добраться до того же трактира, заплатить за комнату наверху... Хозяйский сын не задаёт вопросов (признак того, что отец хорошо воспитал его под своё ремесло), пыхтит спросонья, нелепо трёт глаза — Рокэ доверяет ему коней, но, конечно, не Ричарда. Его мягкое, одновременно податливое и очень потяжелевшее тело он дотаскивает, перекинув себе на плечи руку, до самой кровати, на которой растягивается с ним вместе. Нет сил привести себя в порядок, и пусть, что от них несёт побережьем после долгого шторма, когда волны рвёт на берег всякой безумной всячиной, которой они прежде успели наглотаться... двое засыпают накрепко, перепутавшись конечностями; но Рокэ — всего на несколько часов. Он привык, ему не требуется много времени, чтобы почувствовать себя куда как бодрее, ведь, в конце концов, его подкосила не столько усталость (к бессоннице он привычен), сколько глухая тревога непредсказуемой силы. Проснувшись, он первым делом прислоняется ухом к могучей груди и считает сердцебиение; успокаивается — там, внутри, в порядке, да и с губ у Дикона не сходит улыбка. Он немного ворочается, даже один раз чихает. Второе дело — стянуть с него всю одежду, чтобы отдать хозяйке на стирку и штопку, выбрать зелёные водоросли из волос. Тёплая, светлая, как молоко, кожа так и манит прикоснуться. Рокэ обводит пальцами оставшийся на предплечье шрам от меткого удара кагетского воина. Как далеко они зашли... Дальше — распорядиться насчёт комнаты, внести плату ещё за ночь. Взять еды — чувствуя вдруг зверский аппетит, герцог Алва набрасывается на приятно пахнущее варево, о происхождении мяса в котором лучше не задумываться, и против обыкновения запивает его изрядным количеством кислого пива (это, по правде, оттого, что вино здесь, должно быть, ещё хуже — конечно, тайники эсперадора давно опустели). Хочется захватить наверх и для Дика плошку, но Рокэ останавливает себя: неизвестно ещё, когда юноша проснётся, а вылавливать из тарелки утонувших мух и соскребать с её стенок застывший жир — то ещё удовольствие. После обеда — подняться ненадолго наверх, просто чтобы убедиться... ну, в чём-нибудь. Что Дикон на месте, что он ещё не проснулся, что он жив. И не позволить себе задержаться надолго — иначе снова нахлынет тревога, а её в таком положении надо бежать, как зелёной гнили. Рокэ решает выбраться в центр, туда, где дома (их развалины) старше, а море — ближе; пешком, как обычный бродяга. Он помнит наизусть адрес их человека (выучил намеренно ещё где-то в Эпине, Лионель прислал ему бумагу с зашифрованными именами и номерами домов для каждого города, в котором им предстояло побывать) и никуда не торопится, зная, что застанет его на месте, в маленькой лавчонке со специями, дело в которой ведётся не только для прикрытия, но и от чистой любви к ремеслу. Новых писем для регента нет, однако ему самому не помешало бы черкнуть пару строк — давненько не выпадало такой возможности. Просто сказать: всё в порядке, ещё через пару дней мы повернём к Алату; знаешь, шли дожди и я... соскучился? Рокэ не припомнит себя таким сентиментальным. Должно быть, всё потому, что он счастлив, как давно уже не был. Конечно, об этом он не напишет, но Ли, разумеется, сам поймёт, это будет сквозить из каждой строчки. На самом деле, странно, что до сих пор не было писем... Но даже по-настоящему задуматься об этом не получается успеть: мальчишка-посыльный догоняет Рокэ, когда он ещё и с десяток домов не успел пройти в обратную сторону. Только что прибыл гонец из Талига, не с пустыми руками, конечно. Ли, как всегда, точно вовремя. Хочется развернуть лист, скрутившийся, словно улитка, плотно забившаяся в раковину, прямо на улице, однако это было бы верхом неосторожности; нет, приходится вернуться, закрыться в любезно предоставленной владельцем дальней комнате, прохладной, легонько пахнущей мятой и какой-то по-целомудренному нетронутой; только потом уже читать, касаясь строки самым кончиком пальца, легко разбирая на ходу выдуманный ещё в юности шифр. Лионель согласно их задумке уже выдвинулся в Алат, но не один, конечно, а в сопровождении нетерпеливого, жадного до сплетен двора, всё сильнее недоумевающего, куда это запропастился регент. Они недовольны, ох как они недовольны, а в Талиге, всё ещё надтреснутом после всех треволнений прошедших лет, это опасно: не возникнуть бы ещё одной смуте на ровном месте, не усилиться бы несвоевременной оппозиции. Перечитывая каждую насыщенную информацией фразу по два раза, чтобы лучше запомнить, Рокэ забывает о том, что он не в Олларии — недавние приключения отходят на задний план, и он снова оказывается во власти дворцовых интриг, близких войн, интересов страны и короны. Опять не принадлежит себе, но Ричард... Да, Ричард; стоит ненадолго остановиться и прикрыть глаза, чтобы напомнить себе: его, герцога Алвы, мир на этом теперь не кончается. В него помещается ещё и комнатка на верхнем этаже таверны, где сладко спит Дикон, на время избавленный перекипевшей через край усталостью от тревог. Или, может, уже проснулся? Решительно, это весьма вероятно. И всё же Рокэ сначала дочитывает письмо, неспешно, вникая в детали, умело игнорируя зов сердца. Его усердие вознаграждается — в самом конце поспешной припиской Ли уведомляет, что у границы к ним присоединится виконт Валме, который уже вполне пришёл в себя и везёт ценные вести о возможном союзе с Кагетой. Слыханное ли дело! Видимо, Марсель не терял времени даром, даже пока валялся с головной болью на койке в палатах лекаря; а впрочем, это на него похоже. Рокэ сам не замечает, как начинает улыбаться. Впрочем, с ним это теперь часто случается. Когда он заканчивает с письмом и убеждается в том, что ничего не забудет из важных новостей, приходит время избавиться от листа бумаги, ставшего вовсе ненужным, обмертвевшего: всё выражение, все оттенки эмоций, раскиданные по нему тут и там и тщательно замаскированные, перекочевали в чужую голову. К счастью, в Агарисе с уничтожением улик проще (и всегда было проще), чем где бы то ни было. Вечный город, святой город... город интриг. Уж это гордое прозвище с ним навсегда. На столе лежит и коробок спичек, и медное блюдо (упаси Создатель прожечь узорчатую скатерть, на создание которой мастерицы из дальних краёв, должно быть, потратили много усилий). Рокэ, конечно, ждёт, пока самая последняя строчка не станет пеплом, зато потом не медлит — и с каждым шагом прочь по улице сердце у него поёт всё слаще, а ноги двигаются всё быстрее, до того не терпится ворваться в комнату и увидеть, как у Дика в улыбке растягивается всё лицо: как-то не сразу даже, постепенно, робко. Однако юноша всё ещё спит, и это не может не встревожить. Рокэ вновь проверяет пульс, приложив пальцы к жилке на запястье, на шее... Нет, всё в порядке, а значит, остаётся только ждать. Поужинать в одиночестве и теперь уже окончательно вернуться в комнату, чтобы наблюдать, высчитывать в уме точный момент, когда пуще прежнего начнут трепетать ресницы. Впрочем, терпением соберано никогда не славился — эту добродетель ему привить не позаботились, так как кэналлийцам она в жизни не была свойственна, а Алваро не желал уступать Талигу даже в этой малости (он предпочитал при каждом удобном случае предоставить делать первый шаг, первый ход Олларии). Вскоре и Рокэ начинает клонить в сон, и он забирается на кровать с целью устроиться на перекрестье мягких рук, нежно приобнимающих сквозь сон. С Ричардом на удивление удобно спать. Он даже ворочается так осторожно, будто нарочно для этого просыпается, и никогда не сжимает слишком сильно в объятиях. Давно ли герцог Алва терпеть не мог чужих кроватей, равно как и незнакомок... и незнакомцев в своей? Он гнал их ещё до рассвета, зная: ни за что не уснёт с кем-то рядом, более того, даже и пытаться не хочет. Но Дикон всегда и из всех правил был для него исключением, вот и теперь засыпать с ним — такая нежданная радость, и даже сложно уже привыкнуть ложиться поодиночке, особенно теперь, после стольких недель лишь вдвоём. Нужно ли им будет менять привычки в столице? Юношу придётся представить ко двору, а это, конечно, повлечёт за собой скандал... Но это будет не сегодня и даже не завтра. Не хуже, чем то, через что они оба уже прошли. Успокоенный этой мыслью, Рокэ засыпает. Ричард будит его глубокой ночью, в час, когда мир вокруг глубже всего погружается внутрь себя, замирает в оцепенении, даже не шелохнётся. Встревоженный и растрёпанный, словно вырванный из кошмара, он встряхивает за плечи — по-настоящему сильно лишь в первый раз, а затем всё более робко. — Росио, Росио... — настойчивый голос испуганного ребёнка, с таким забавным акцентом он произносит непривычное, южное имя. — Что случилось? Сколько я спал? — Долго, — ворчит сквозь сон Рокэ (это его защитная реакция против захлестнувшего сердце, расслабившего каждый мускул в теле облегчения). — Мне бы тоже не помешало поспать... — у него правда глаза слипаются сильнее обычного, может, оттого, что всё это время он дремал довольно чутко, то и дело ощупывая кровать возле себя, проверяя в сотый раз, всё ли в порядке. — Да, — смиренно, пристыженно соглашается Дикон. Одного этого некогда бессердечному (так про него говорили) Ворону хватает, чтобы ещё больше размякнуть, прижать к груди, убаюкать возле себя и пообещать решительно: — Всё хорошо. Не тревожься, отдохни ещё пару часов. С утра мы снова пустимся в долгий путь, — ответа Рокэ уже не дождаться, он проваливается в глубокий сон, словно в кроличью нору, разморенный чувством абсолютного облегчения, прочным знанием, что уж теперь-то всё будет хорошо. И правда, продирает глаза с рассветом — как привык, достаточно быстро и внезапно, чтобы успеть заметить, как смущённо Дик отводит взор. Застигнутый врасплох, на месте преступления, он ещё милее. — Ты больше не спал? — переспрашивает Рокэ, хотя и так знает ответ. — И... просто смотрел? — Я охранял твой сон, — бормочет Ричард, отводя глаза, нежно касаясь его волос, щёк и шеи, острых плеч, скошенной линии подбородка, словом, всего подряд, не зная, куда деть ручищи-лапищи. — Следил, чтобы тебе не снились кошмары. — Рядом с тобой? Помилуй, — лишь правильно поймать его лицо с чётко очерченными от бодрствования линиями век и в уголках губ, снова заставить смотреть и видеть. — С тобой кошмары обходят меня за хорну, — помолчав, Рокэ с трудом, с куда большим стеснением, чем это можно понять по его виду, выдавливает. — Мне тебя не хватало,  — и ещё: — Спасибо, что вернулся ко мне. — Не за что, — отвечает Дик. — Я буду делать это снова, и снова, и снова. Видно, придётся признать, что теперь это в порядке вещей. Солнце ещё не добирается до зенита, а они уже оставляют позади развалины Агариса ради сочных лугов, которые надолго (не навеки ли?) покинул скот. Возвращаются робкие косули, раньше проявлявшие куда как большую скрытность, но уже успевшие отвыкнуть от вездесущего присутствия людей, а у Ричарда — прирождённого охотника — при виде них загораются глаза. Они бы обязательно остановились и испытали удачу, если бы не запаслись провизией заранее. Более того, Дикон так изголодался и так плотно позавтракал за все пропущенные приёмы пищи, что ему и просто держаться в седле нелегко даётся. Тем не менее, он будет ехать вперёд безропотно — должно быть, заметил, как рвётся в Алат регент, принимает эту спешку за нетерпение, желание поскорее воротиться. Догадывается ли, что Рокэ подгоняет себя, чтобы ни в коем случае не передумать, не развернуться и не затеряться навеки в просторе, безграничном, как в детстве, когда казалось: для свободы не существует пределов? Так научили его мориски — отец об этом жалел, но исправить уже ничего не мог. Над Рокэ он был не властен, не в полной мере. В полной мере им распоряжалась только судьба. Тоска охватывает его всё крепче с каждым шагом прочь, становящимся шагом по направлению, и Ричард, конечно, не настолько слеп, чтобы её не разглядеть. Не он ли то и дело украдкой любуется, тянется прикоснуться тайком, до сих пор почему-то робея в открытую? Не в том ли дело, что их обоих в детстве недолюбили матери? Нет, Рокэ его родительница любила, наверное, слишком сильно, но в то же время вовсе его не знала. Вместо того, чтобы дать ему раскрыться, это научило его ещё большей скрытности. Он не хотел разочаровать и уж точно никогда бы не рассказал Долорес, праведной до белого каления, об играх, в которые играл с другими мальчиками гарема. При ней и о самом существовании подобного места было бы лучше не упоминать. Что бы сказала она о Мирабелле Окделл, если бы была с ней знакома? А о Ричарде? Но Рокэ давно не задаётся этими вопросами, и такие мысли, если и мелькают у него в голове, никогда не задерживаются там надолго. В деревеньке, где двое решаются заночевать, у одного из домов в окнах даже горит свет — старенький кузнец прятался здесь долгие месяцы, перебиваясь чем придётся, и почуял безопасность, как дикий зверь, инстинктивно понимающий, когда можно больше не прятаться. Этот человек и сам словно выкован из железа — свою историю он умещает в пару немногословных, скрипучих фраз и вовсе не стремится задавать встречные вопросы, напротив, незнакомцев оглядывает с подозрением, недоверчивым изумлением, словно не чаял больше встретить людей. Рокэ выбирает дом подальше от кузницы — так, на всякий случай. Всего за пару дней отдыха они успели изрядно отвыкнуть от долгих часов верховой езды. Ричард со стоном растягивается на кровати — по нему и не скажешь, что недавно целые сутки проспал беспробудно. Впрочем, сладкая истома сковывает его совсем ненадолго: он тут же оглядывается с тревогой на застывшего на пороге Рокэ и спешно поднимается, оглаживает волосы руками, быстрым, дёрганым шагом выходит во двор. Что-то задумал, но что? Долго гадать не приходится — слышится лязг клинков, стоит лишь обернуться, как Дик прямо в руки суёт эфес и неуверенно спрашивает (а взгляд, между тем, сияет решительностью — ну не чудо ли?): — Давай? Вместо ответа Рокэ сжимает в пальцах кожаную рукоять и дожидается проблеска понимания на лице напротив, чтобы сделать первый выпад. Возможно, в какой-то момент фехтование стало заменять им слова? Чем тратить силы на долгие разговоры, не проще ли выплеснуть накопившееся в поединке лицом к лицу? И так все эмоции откроются, словно карты рассыплются из руки у неопытного игрока. Ричард знает, что что-то не так, и предложенное им решение не может не прийтись по душе. Вот из Рокэ вырываются с каждым ударом затупившийся протест и зазубренное разочарование, упрямое, почти детское нежелание, которое он давно за собой знает и от которого по мере сил старается удержаться (далеко не всегда получается). После истории с отравлением он многое переосмыслил в том, что касается его чувств и их выражения. Иногда лучше промолчать, чем сказать, и это он тоже знает, но не может удержаться: загоняя Ричарда в угол, выбивая у него из рук оружие, направляя на него клинок чуть более вызывающе, чем следует, предлагает: — Давай убежим. Кузнец, если только он не глуховат, должно быть, думает: пришельцы решили поубивать друг друга. Дикон, конечно, совсем не боится; только дрогнул уголок рта, печально обвис, может, даже разочарованно. — Невозможно, — с сожалением, но твёрдо. — Тебе не говорили, что для герцога Алвы нет ничего невозможного? — усмехается Рокэ, не опуская шпагу. Он сам не знает, какая кошка его укусила, почему ему надо задавать все эти вопросы и предлагать безумства, если он заранее уверен в ответе — своём и Ричарда. — Я знаю тебя, Росио, — отвечает тот просто. — Ты этого не сделаешь. Ты не бросишь друзей и не будешь бежать от ответственности. Ты лучше, чем ты о себе думаешь. Его неподъёмная уверенность наваливается сверху, окутывает плащом. Пусть Рокэ и держит шпагу, в этот момент он как никогда остро чувствует, что проиграл. Ему нечего противопоставить этой непроницаемой, на чём-то незыблемом вопреки всему основанной вере. Ричард и раньше ставил его в тупик такими ответами. Вражда семей выковала их друг другу под стать, а общее прошлое подисточило края, так что, когда время пришло, они сцепились и соединились крепче, чем можно сплавить вместе нарочно. Но не победа ли это? Даже в поражении. — Вот как? — продолжает Рокэ уже из чистого упрямства. — Значит, ты готов к придворным интригам, не боишься сплетен или презрения? Сможешь ли ты хранить секрет всю свою жизнь, Дикон? Это ценно — то, как он замолкает ненадолго, прежде чем ответить, как будто правда думает, но скорее, конечно, просто собирается с мыслями, и лицо его словно бы светится изнутри, когда он находит единственно верный ответ. — Когда-то я мечтал о том, как буду предан наследникам престола и во всём стану для них опорой, никому не скажу, что они на самом деле твои дети, — Рокэ чувствует, как растягивает его губы ироничная усмешка, но кусает их, призывая к молчанию, не хочет перебивать. — Я тогда уже думал, что возьмусь за это не только ради Катарины, но и ради тебя. Я, — Ричард опускает взгляд, бормочет уязвлённо, — никому не скажу о нас, если так будет лучше. И я вовсе не забыл, что в глазах Талига я — всё ещё предатель. Только не пытайся меня напугать, у тебя ничего не получится. Всё самое страшное я уже видел. — Я знаю, — Рокэ наконец опускает клинок, да не просто опускает, а вовсе роняет его в пыль. Ему срочно нужно сжать в руках не эфес, но Дика, однако он странно робеет — ухмыляется уже в открытую и произносит с искренним удивлением в голосе. — Знаешь, а ведь все они думают, что ты просто бежал в Гаунау и вот сейчас вернулся с повинной. — Я размышлял об этом, — не может не признать в своей честности Ричард. — Но только в последние дни, когда совсем уже бредил. Никогда в жизни я бы так не поступил. И на это тоже — как не ответить: — Я знаю. Рокэ обнимает его, словно только нашёл под завалами, стряхивает пыль с лица и воротника, а после — целует в кончик носа, щёки, губы (со страстной мольбой о прощении). На какое-то время — до следующего утра — они забывают о всех тревогах и теряются друг в друге с таким единодушием, которого оба ещё не испытывали ни с кем другим. И, просыпаясь утром в объятиях Дикона, прижимаясь к нему спросонья всем телом, Рокэ знает: это именно то место, где он хочет быть, единственное из всех возможных. Здесь теперь его дом. И это уже не изменится. * Посольство ждёт их на очередном туманном перевале — силуэты всадников возникают вверх по склону куда раньше, чем Рокэ рассчитывал, и куда позже, чем их было бы предпочтительно заметить. К счастью, в подступающих к самому горлу сумерках двух бродяг сложно разглядеть у подножия — их, в обтрёпанных тёмных плащах, на забрызганных грязью лошадях. — Готов? Ричард вздрагивает, оглядывается на спутника. Он тоже засмотрелся на группу людей впереди. Их так непривычно много... И всё же в голосе у него — ни следа колебания, когда он отвечает, словно ждал этого всю жизнь: — Да. Да, Росио. Необдуманно, может быть, даже слишком, но они целуются в последний раз, не стремясь скрыть лица, не оглядываясь и ничего не страшась на свете, прежде чем начать подниматься вверх, навстречу старым друзьям и будущим, ещё пока неизвестным врагам. После — шум и гвалт, суматоха, соприкосновение. Обмен рукопожатиями, объятьями. Лионель выглядит постаревшим, как же густа седина у него на висках, она словно пепел, оставшийся от сожжённого письма. У Марселя, напротив, так и пышущего здоровьем, на шее повязан платок, от которого даже сквозь осеннюю ночь в горах со всеми её отсыревшими запахами неумолимо тянет благовониями Бааты. Знак особой привязанности, не иначе. — Тебе надо будет в скором времени снова послать меня с поручением в Кагету, — наставляет Валме, стоит едва развеяться тёплому флёру радостной встречи. Вроде бы он и шутит, и нежно упрекает, но по лицу его блуждает странно мечтательное выражение. — У меня там остались незаконченные дела. Есть особое очарование в ночных беседах с казаром... Позже, когда заканчивается сердечный ужин и удаётся отделаться от лиц слишком любопытных, но не слишком дорогих сердцу (в этом здорово помогает титул господаря Алата — люди здесь помнят значение этого слова лучше, чем можно было представить), четверо (не хватает лишь Робера) устраиваются у жаркого очага и протягивают ноги к огню. Рокэ хотел бы предоставить Ричарду возможность описать их приключения, но Ричард говорит о них вскользь, будто нарочно опуская всё самое важное, лишь рассказывает о дороге или делится какими-то неожиданными наблюдениями, о которых и не подумать, что они могут задержаться в памяти надолго. Может, Марселю такое повествование и по душе, но Ли явно хмурится — конечно, его интересуют совсем другие детали. Приходится вмешаться и упомянуть мистическую составляющую, стало быть, то, что сделал Дикон и как он усмирял камни без намёка на страх, каждый раз приспосабливаясь к новым выпадам в свой адрес. Ричард в ответ на это, конечно, пожимает плечами. Ему явно неловко в чём-то выделяться, даже если он полностью заслужил похвалы, — может, после Альдо и Катарины взвешивает в мыслях каждое слово с опасением, не окажется ли оно беззастенчиво-льстивым. Ничего, со временем и это пройдёт. Всё проходит. Проходит время — поздний вечер нежданно переходит в глубокую ночь, и Марсель, окинув взглядом залу, безошибочно считав атмосферу, почуяв её, как берёт след лучшая гончая, уводит зевающего во весь рот Дика прочь, обещая показать тому его комнату. Его? И только? Лишь один беспомощный взгляд назад, не больше. Возможно, придворным сплетникам и этого бы хватило. Они станут очередной мишенью двусмысленных реплик быстрее, чем доберутся до столицы; а впрочем, обоим к этому не привыкать. И ни один не отступит. Рокэ и Ли ненадолго остаются вдвоём. Верный Первый маршал, который, надо думать, в отсутствие регента держал на коротком поводке всю свору чиновников и, может, не царствовал, но, разумеется, правил, сладко потягивается в кресле. От вина со специями, которое они пили, чтобы согреться, в голове стоит сладкий дымок. Серьёзные разговоры будут потом, сейчас не время. — Марсель успел мне всё рассказать, — произносит вдруг Ли, словно ему вдруг в голову пришло признаться, стих откровения напал. — А кое-что я и сам сегодня увидел. Так значит, вы с Окделлом? Рокэ не находит нужным отвечать — не словами, конечно; но полуулыбкой, движением, которое никто, кроме Лионеля, не счёл бы полновесным кивком... Всё это — достаточно веские доказательства. — Стало быть, всё это было не зря, — не спрашивает, но утверждает старый друг. И с теплотой в голосе, которой от него не так часто можно добиться, к тому же, с ещё более редкой ноткой сомнения уточняет: — И ты уже задумывался о ..? После истории с Эмильенной — потом, конечно, когда улеглась боль и без остатка растворился в вине гнев, — это стало чем-то вроде их общей шутки, сказанной слишком серьёзным тоном однажды и потому запомнившейся навсегда. И правда, кто бы подумал, что этому легендарному распутнику, герцогу Алве, будет так важно затащить любимого по-настоящему человека под венец? Что-то прошло, что-то изменилось навечно, но стремление связать себя с близкими людьми самыми крепкими узами никуда не делось и только усилилось, когда Рокэ окончательно поверил в то, что не проклят. С Ли они клялись на крови, братались с Марселем, с Робером их связала странная, вовсе уже сверхъестественная нить... — Разумеется, — ответить как можно спокойнее, сделать ставку на равнодушный вид — а ну как догадается не сразу? Будто старший старший Савиньяк не выучил его наизусть за годы долгой дружбы, точно стих, которым в юности был одержим, и пусть со временем он набил оскомину, когда вдруг вспомнишь его по прошествии некоторого времени, к жизни возвращаются давно утерянные краски. — Сколько? — нет, слишком поздно скрываться. Одно лишь движение бровью, дрожь в мышце лица, и Ли тут же усмехается, нет, смеётся в голос. — Быть того не может. Неужели..? — Одна осталась, — Рокэ играет оскорблённое достоинство, но уголки губ уже сами собой растягиваются в улыбке. Лионель же немного серьёзнеет, похлопывает себя по карманам так, что сложно не понять, в чём тут дело, и сердце невольно ёкает от сладкого удивления. — Не думал, что моя станет последней, — Ли целует золотую монету, прежде чем ловко бросить. Рокэ в последний момент успевает подставить ладони, и ребристый край вдавливается в его пальцы, словно обветренные губы — с уважением и братской привязанностью, безусловной преданностью вассала сюзерену, но и только. Между ними давно уже не было ничего большего. Что это — неожиданно проявившие себя следы закостенелого воспитания? Внезапно нашедшая блажь следовать старинным традициям Кэналлоа? Ну, если уж так чего-то хочется, не в привычках Рокэ себе отказывать. Он с благодарностью кивает, и монета исчезает между его ловкими пальцами, прячется в потайном кармашке до лучших времён, которые наступят совсем скоро. — Так значит, ты одобряешь мой выбор? — Я смирился с твоими причудами, — отмахивается Лионель, наливая себе ещё вина. — Только смотри, не откладывай чересчур. Никогда не знаешь, что взбредёт в голову твоим суженым. Ну как тут не улыбнуться? Вот оно, снова. Глупое, размякшее сердце. Можно ругать его всеми словами, пытаться подхватить одинокую, гордую и холодную песнь ветра, свистящего в старых башнях, но это того не стоит. А то, как Ричард спросонья вздёргивает голову и подслеповато вглядывается в темноту, с трогательной радостью тянет: — Ты всё-таки пришёл! — ликует. — Я знал! — это стоит всего.