Las arras

Конечно, нечего и гадать: Рокэ затягивает с разговором непростительно. Уже успевает похмурнеть, подурнеть с лица осень, а их делегация, заметно, впрочем, поредевшая (ещё бы, придворные кокетки и льстецы вянут в дороге быстрее, чем аккуратно срезанные садовые розы), берёт курс на столицу. На пути, как нарочно, оказывается Гальтара; Ричард не говорит о том, как ему хотелось бы там побывать, но каждый раз меняется в лице, стоит кому-то упомянуть это название. И Рокэ, конечно, решает сделать в разрушенном городе небольшую остановку, вызванную, разумеется, чистым любопытством. Интересной архитектурой, зовом старинных библиотек (в некоторых — тайных, сокрытых под землёй — говорят, ещё сохранились книги)... У Дика хорошо получается приспособиться к новому окружению. Он всё больше молчит, сносно игнорирует намёки и двусмысленные фразы, задуманные как оскорбления (только трепещут крылья носа да плотнее сжимаются губы, невероятное терпение). Это — правильная тактика, Рокэ уже видит, как скучно становится баронам и маркизам. Они сочтут его недоумком и перестанут обращать внимание, брать в расчёт, что, несомненно, станет благословением для обоих. Можно будет отбросить излишнюю осторожность и оставаться наедине чаще, чем ночью, в спальне. Рокэ действительно планирует сделать последний шаг, который их разделяет; вот только это не так просто. Хочется обставить событие как-то более или менее торжественно, но без лишней помпы, напротив, чтобы Ричард не усомнился в искренности сказанных слов. Примет ли он предложение? Возможно, не сразу; а впрочем, им некуда торопиться. У Бонифация, несмотря на его извечное пьянство, есть в запасе пара лет; после — Рокэ не уверен, что найдётся священник, согласный их обвенчать. Да и нужно ли им венчание по канонам религии, в которой оба давно уже усомнились? И всё-таки... Нет, это точно что-то из детства. Потому что матушка так часто и с такой мечтательной нежностью говорила о свадьбе, о высоких сводах церкви и о белоснежном наряде невесты... Безусловно, день венчания остался в её памяти как самый радостный, самый значительный в жизни. Ни до, ни после отец не был так внимателен к ней, можно поспорить. Иногда Рокэ всерьёз корит себя за то, что слова Долорес не выходят у него из головы. Есть ли что-то прекраснее дня, когда навечно соединяются два любящих сердца? Она заразила его этим белоснежным видением чуть ли не с самых ранних дней, и, уезжая через море, даже днюя и ночуя в гареме, где нравы совсем другие и подобные обряды не в чести, Рокэ то и дело представлял себе... и сердце у него заходилось от трепета. А предложение? Это должно быть церемонно, не обязательно в присутствии друзей и членов семьи, но важно, чтобы они находились неподалёку, лучше всего — за дверью, готовые в любой момент поздравить молодых. Молодых? Рокэ давно не юн, насчёт себя он не обманывается. Может, тело его не состарилось, но душа давно уже вся в морщинах. Как так вышло, что он вцепился в глупую фантазию настолько крепко? Ему казалось после Эмильенны, что он никогда уже не будет способен на такое глубокое чувство и ни с кем не захочет оказаться у алтаря. Почему же снова и снова он представляет себе этот момент, захлёбываясь едва ли не той же радостью впечатлительного ребёнка, готового пить с рук нежно любимой матушки любую блажь? В каком-то смысле решение отца держать его как можно дальше от дома пошло Рокэ на пользу. Останься он, наверняка бы женился на первой девушке, выглянувшей из окошка, и никогда не узнал бы, что может быть по-другому. И в его жизни день свадьбы если не навсегда, то на какое-то время точно остался бы самым радостным, если не единственным таковым. Он слишком затягивает, понятное дело; во взгляде Лионеля всё яснее читается упрёк, ещё немного — и он перерастёт в прямое обвинение в трусости. Напряжение копится под толстой коркой, чуть ли не нагнаивается и в какой-то вечер — а как иначе? — лопается с треском. Они уже на расстоянии дневного перехода от Гальтары, и Рокэ по привычке чересчур долго засиживается над бумагами, от которых его оторвать способен лишь оглушительный стук в дверь. Ричард, явно смущённый и взбудораженный, вваливается через порог мгновением позже: он знает, что ему здесь рады в любой момент, остальное — церемонии для всякого бдительного взгляда, направленного на регента в любое время для и ночи. Красный и встрёпанный, растерянный больше, чем Рокэ когда-либо видел, Дик ещё немного шатается по комнатке (местный захудалый дворянин любезно предоставил столь значительному лицу свой кабинет), похлопывая ладонью по карману и время от времени бросая на возлюбленного многозначительные взгляды. Даже присев в старинное кресло (в нём, должно быть, со значительно большим удобством располагались ещё дальние предки хозяина поместья), Ричард начинает говорить далеко не сразу. Он заметно успокаивается и дышит ровнее, однако выглядит настолько встревоженным, что Рокэ не может не поторопить события вопросом: — Что случилось? — он ждёт рассказа про очередного слишком уж наглого, перешедшего все границы виконта, которого страсть как хочется вызвать на дуэль, но, конечно, этого не случится, лишь праведное возмущение так жарко горит внутри, что его просто необходимо выплеснуть в словесной форме. То, что происходит дальше, застаёт врасплох даже такого бывалого полководца, привыкшего наперёд просчитывать чужие ходы. — Я всё знаю. Ричард наконец-то запускает руку в карман, которого всё это время не переставал касаться, и одну за другой выкладывает перед собой монеты. Золотые, новой чеканки, все они, несомненно, являются частью полученного герцогом (да, снова герцогом) несметного богатства. Нет, это был не подарок фавориту за счёт государственной казны, а вознаграждение верному слуге за доведённое до конца с успехом опасное дело; и всё равно Дикон страшно обиделся, даже рассердился. Его пришлось уговаривать взять деньги, а от имений он отказался наотрез, и тут уж скалы, столь полюбившие за последние годы движение, оказалось не сдвинуть с места. Словом, монета за монетой, а двенадцатая, как назло, путается в складках ткани, и Ричард елозит по ним влажными от волнения пальцами, всё силясь подцепить хоть краешек, но получается — только крошки и ниточки. Это занимает у него добрые пару минут, давая Рокэ время подумать над тем, как он хочет разыграть начинающуюся партию, так что, когда las arras оказываются перед ним, он переспрашивает: — И что же это? — хотя прекрасно знает, более того, думает с в какой-то степени мечтательной усмешкой, что Ричард, должно быть, никогда не перестанет его удивлять. — Росио! — чуть кулаком не грохает по столу от досады. — Не время для шуток. Ты и сам знаешь. Лионель сказал мне... — с головой выдаёт своего информатора, а впрочем, никто другой это быть и не мог бы. И тут же, о трогательный северный мальчишка, краснеет так, что не может уже продолжать. Прячет лицо в ладонях, чувства сдавливают ему горло. Будь на его месте кто другой, Рокэ, право, сомневался бы до последнего, искал бы за шторами и в дверях молодчиков с холодным железом в руках, но Ричард Окделл — монумент искренности. Более того: выгод он не ищет и прекрасно знает, что жизнь его не будет и вполовину так легка, какой могла бы быть, осядь он снова в Надоре и женись на малограмотной девушке-перестарке из рода помельче. Решил бы в юности так поступить сам Рокэ? Отыгрываясь на войне, отдавая звенящим от смеха голосом самые немыслимые приказы, в личной жизни он часто искал лёгких путей. Но Окделлы неколебимо упрямы. — Так ты пришёл просить моей руки? — Конечно! — гремит Ричард. — Как я мог допустить, чтобы ты... Ты знаешь! Лионель сказал, монеты дарит жених, и я, конечно... — с каждым следующим словом куда-то уходит яростный пыл, верх берёт естественная робость. В какой-то момент легче замолкнуть, чем закончить фразу. — Дикон, — уточняет Рокэ на всякий случай голосом серьёзным и тихим. — Ты хочешь, чтобы я стал твоим мужем? — Конечно! — не раздумывает ни секунды, а будь у него хвост, наверняка завилял бы им от только сейчас до конца осмысленой радости. — Если это возможно, — спохватываясь, добавляет. И — после краткой паузы — неуверенно, мечтательно переспрашивает: — В церкви? С высокими сводами? С алтарём?.. Они всегда были похожи больше, чем получалось представить. Рокэ легко даётся откликнуться эхом: — Разумеется! Однако... ты кое-что забыл. Серебряная монета давно уже ждёт своего часа — то в ящике письменного стола, то в седельной сумке, а то и вовсе у сердца. Подвинуть её по натёртой до блеска, но покрытой царапинами столешнице — всё равно что сделать ход в заведомо выигрышной партии. Ничто не стоит на кону, можно просто наслаждаться игрой. Ричард озадаченно почёсывает затылок; краснота с его щёк медленно отступает. — Ещё одна монета? — Тринадцатая, самая важная, — солидно кивает Рокэ. Это неправда: все они равны, более того, все могут быть из золота — ну или из серебра. Но как тут не поддразнить? — А почему такая покорёженная и с дыркой? — с искренним интересом уточняет Дикон. — Не знаю. Скорее всего, она была прибита к мачте дриксенского судна, чтобы отгонять все несчастья во время плавания. Увы, это не помогло, иначе она не оказалась бы на морском дне. — Вот что. И как же она к тебе тогда попала? Это простой вопрос с чуть более сложным ответом. Точнее, нет ничего сложного, просто надо вдохнуть и выдохнуть, никогда больше не бояться изливать кому-то душу, когда этот кто-то смотрит на тебя так внимательно и серьёзно, сжимает твою руку в своей руке с намерением больше никогда её не отпускать. — Я нашёл её у тебя в ладони тогда, в Агарисе, когда тебя вынесло на берег. Не знаю, где ты её раздобыл, но, когда я её увидел, то уже точно понял, что буду делать дальше, — для двенадцати других монет был приобретён отдельный мешочек из чёрного бархата — их общий фамильный цвет. Рокэ осторожно опускает его на стол свободной рукой (другой всё ещё держится за Дикона) и тоже выкладывает по одной, чтобы вышла лишь самую малость кривая линия, состоящая из разнородных воспоминаний, формирующих их общую историю. Теперь это точно похоже на партию в шахматы. Только вместо того чтобы атаковать друг друга, ряды воинов объединятся и будут продолжать бесконечный бой вместе, в одном строю, пока не падут — всё так же, один за другим. — Получается, эта монета будто бы тоже моя? — уточняет Ричард со странно смотрящимся на его добродушном лице хитрым прищуром. — Если ты хочешь, — пожимает плечами Рокэ и почему-то напрягается, однако всего лишь на миг — в следующий же Дик вытягивается в кресле и смеётся, хлопая себя по лбу: — О чём это я! Нам совсем не надо выбирать, кто кому будет дарить монеты. Las arras, верно? — Верно, — отвечается сразу на всё. *  Они женятся в середине зимы, перед самым Изломом. Когда на обсуждение впервые выносятся день и месяц, Ричард задумчиво тянет: — А знаешь, это моя любимая пора. Время, когда глубже всего снег и ночи самые холодные. Всегда можно утешиться тем, что после понемногу будет становиться теплее, а день начнёт удлиняться. Рокэ молчит. Сам он всегда малодушно любил весну, когда уже тепло (а на юге — даже жарко), уже есть цветы и первые ягоды. Зима даром была ему не нужна, но теперь — вот чудо — он дождаться не может нужного дня, торопит стрелки часов, чтобы поскорее уходила осень, а на лужах появлялась тоненькая корка дня, трескающаяся под копытами коней каждое утро на пути во дворец. Оба выбирают белые наряды. Рокэ — потому что мечтал об этом с детства и сохранил к собственным наивным фантазиям некое подобие нежности; Ричард, увидев его перед зеркалом (где нет невесты, там не играет роли примета, что видеть её до свадьбы нельзя), хмурится. Разве мы не должны быть в одних цветах? Но белый всё ещё подходит больше, чем чёрный (слишком уж траурно и угрюмо), а багряный, синий, золотой приходятся не ко двору кажущейся легкомысленностью и карнавальностью, поэтому в итоге оба заказывают у портного белые блузы и белые же штаны. Обоим по этому поводу вспоминается Альдо; Рокэ, конечно, не может удержаться от шутки, а Ричард смеётся так громко, как не мог себе позволить в зале суда. Когда в заранее назначенный день венчания с утра разыгрывается безудержная метель и Олларию накрывает белым пуховым платком, Дику не удержаться от рассказов о том, как страшно потеряться в буране в белом наряде. Если кто и соберётся искать, пройдёт мимо и не заметит. Впрочем, по улице в таком виде они расхаживать не собираются — слишком холодно и слишком опасно; доедут в карете до дверей маленькой церквушки на окраине, а затем сразу обратно домой, отогреваться вином с пряностями и праздничным ужином, которым во всю занята Кончита. Особняк на улице Мимоз снова мебелирован по последней моде, ничто в нём не напоминает о минувшем, и только покои герцогини отныне пустуют, как, впрочем, бывало всегда, когда унаследовавший его Алва вступал в брак не по воле родителей, а по велению сердца. Рокэ представлял себе церемонию по-другому, однако выбор у них невелик: раз Бонифаций отказался стать кардиналом, власть его ограничена и доступ в главные соборы в неурочный час ему закрыт — церковники пользуются каждым удобным случаем, чтобы показать деревенскому борову своё превосходство (они боятся его дружбы с регентом как огня). То, что есть, уже хорошо: церковь старая и таинственная, достаточно красивая, чтобы дыхание замерло не только от предвкушения скорого счастья. Приглашены лишь самые близкие. Лионель устраивается на скамье в самом первом ряду, словно лично отвечает за то, чтобы венчание прошло хорошо. У него теперь всегда уставший взгляд, но, кажется, он этим доволен — той властью, что держит в своих руках. Сильвестр не без умысла подготовил себе наследника именно в его лице. — Жаль, что не пригласили матушку, — единственная слабость, от которой Первому маршалу так и не удалось избавиться до конца. Рокэ говорит ему не без нотки сожаления: — Когда она желает своим мальчикам счастья, вряд ли она это имеет в виду, — и Ли склоняет голову, опускает взгляд: туше! В этом есть доля правды. Некогда они перестали лазить друг к другу в окошко в романтическом смысле и продолжили исключительно в деловом лишь потому, что старший старший Савиньяк слишком боялся разочаровать Арлетту, да и всех остальных, чьим уважением и восхищением дорожил. Со временем это прошло, но не полностью. Из него до сих пор проглядывает не по годам развитый мальчишка, который упустил время беззаботных игр, желая повзрослеть как можно скорей. Валме слегка опаздывает, но зато появляется при параде. Он снова готов к отбытию в Кагету, а его близкая дружба с Баатой уже перестала быть секретом не только для товарищей, но и для большинства придворных. Впрочем, ему как никому иному идёт роль посла в шумной, полной интриг столице, так что отпускают его с лёгким сердцем, пусть и не без нотки тоски. Марсель говорит им: — Если вдруг что, переезжайте в Кагету! Думаю, не ошибусь, если скажу, что при дворе Лисёнка к разным проявлениям привязанности относятся куда более терпимо. Но оба — Рокэ и Ричард — знают, что не будут больше бежать. Им хватило путешествий — может, не на всю жизнь, но хотя бы на несколько лет. Да и дом их теперь здесь — там же, где и эта церковь, и особняк на улице Мимоз, где всё началось и где обязательно продолжится, а когда-нибудь, наверное, и закончится, но совсем не скоро, нечего торопить события. Право остаться в родовом гнезде и не переезжать во дворец регент отстоял без особого труда — ещё бы, когда в тебе не чает души наследник, многое становится легко. Но кое-что так и остаётся сложным. Дъегаррон, ещё несколько верных кэнналийцев, Эмиль... Робер не приехал, да и письмо, полученное от него по этому случаю, оказалось до боли коротким. Пока пара преданных слуг зажигает свечи, приглашённые рассаживаются по скамьям и храм заполняется тенями. У Ричарда мёрзнут руки, так что Рокэ греет их в своих, дышит на них и целует мозолистые пальцы, никого не стесняясь. — Ты думаешь, что бы об этом сказала Мирабелла? — Немного, — выдавливает из себя Дик. Он кажется в этот миг слегка осунувшимся. — Лучше не надо. — Хорошо, — соглашается покорно. И тут же добавляет: — Но Айрис была бы очень рада. У нас с ней с детства всё общее — и даже любимые люди. Когда я узнал, что она влюбилась в тебя, я разозлился именно поэтому, — Рокэ молчит, глядит на него с улыбкой узнавания. — Неужели ты никогда не думаешь, какого мнения была бы о нас твоя семья? Твой брат Карлос? — Думаю, — признаёт вынужденно. — Но редко. Я никого из них как будто не знал по-настоящему... И двое вздыхают в унисон под высокими, промёрзшими сводами. Проклятие знатных фамилий с богатой историей за каждой буквой: отбрасываемая ими тень больше, чем одна отдельно взятая семья, и зачастую приводит к тому, что её члены замерзают до смерти, всё стараясь не подать виду. Ричард читает свои клятвы наизусть и с гордостью. Он против обыкновения велеречив, рассыпается пышными гроздьями праздничных эпитетов, а глаза у него сияют яростным восхищением тем, к кому они обращены. Рокэ, напротив, говорит коротко. Он хочет уместить в несколько строк всё самое важное, что он чувствует. Ему кажется, ёмкость фраз придаёт им больше ценности. Оба остаются довольны друг другом, дрожанием сумрака на предвкушающих лицах, игрой света в глазах напротив, первым поцелуем и радостными возгласами, которыми расцветает внутренность старого храма. Уже темно за окнами, а внутри — светло и торжественно, наконец-то теплеет. Не от того ли, что горячо на сердце? Готовы и браслеты — тонкие, из тусклой золотой цепи, такие, чтобы удобно было прятать в рукаве и почти не блестели предательски на запястье. Пусть им отмерян всего один день открытого ликования, каждый следующий теперь будет полниться особым тайным счастьем. Они читают это в глазах друг у друга и оба застенчиво улыбаются, не отводя взгляд, пока где-то вдалеке часы на башне бьют без устали, словно кукует кукушка (и кажется, что она никогда не замолкнет, потому что тоже знает: важно, чтобы это чувство осталось с ними на целую вечность).