Давай снимем тикток

— Давай снимем тикток! — вдруг как-то раз предложил он. — Рыжий, отъебись! Я почему-то называл его Рыжим. Хотя он не был рыжим. Он был тёмно-каштановый шатен. С карими глазами и малиновым румянцем на щеках, таким сочным и нежным, что мне всегда нестерпимо хотелось подойти и слизать его языком. — Не приставай со всякими глупостями, мне ещё два подхода на этот станок, а ты меня отвлекаешь. — Ну так делай свои подходы. — Я не могу собраться. Я не люблю этот станок. Этот станок — единственный, где у меня нет прогресса. На всех станках есть, а тут нет. — Ну и что?! Нужно любить каждый станок. Каждое упражнение. Я сидел на скамье. Он встал у меня за спиной. — Соберись, Кабан! И он начал массировать мне плечи. Это было настолько приятно, что у меня всё размякло внутри и глаза закатились. Я просто кайфовал. В самом бесстыжем смысле этого слова. И если бы он сейчас перегнул меня через скамью и стянул трусы… Нет! Это было чересчур по-гомосяцки! Я не мог позволить себе думать об этом! Я со злобным раздражением прогнал эту мысль, покраснел и прокашлялся. Люди ходили мимо нас… А я как последний извращенец сидел и кайфовал от его прикосновений. Как же так получилось? Как же я не уследил за собой? Надо быть более… Более… Следить за собой и контролировать себя, свои мысли, свои чувства… Вот это вот всё, чтобы не допускать… Я вскочил, вцепился в штангу и принялся остервенело качать грудные мышцы. Когда я закончил, он опять ко мне пристал. — Ну пойдём снимем тикток! Вставай, Кабан, пошли! — И он вдруг начал щекотать меня. — Пошли-пошли-пошли-пошли! Я не выдержал, рассмеялся и повиновался. В конце зала было помещение, огороженное зеркальной стеной. Тут почти никогда никого не было. — Я буду показывать типы парней, которые приходят в качалку. А ты снимай. Потом смонтируем, — радостно пояснил он. — Ну там качок, дрищ, новенький… — Да понял, понял! Давай! Куда нажимать? Он начал изображать, кажется, новенького, который пришёл первый раз и ничего не знает. Второй персонаж был… какой-то манерный. Я не удержался и усмехнулся. Начал советовать ему, словно был режиссёром. — Вот так! Пройдись, виляя жопой. Остановись. Посмотри вполоборота. Приподними бровки. Сделай вопросительное личико. Так! Оттопырь жопу, как будто ты педик. Приподними майку, покажи пресс. Угу! Прикуси указательный палец, как будто пытаешься кого-то соблазнить. Да не мой палец, а свой, даун! Так! Да-да-да! Вот так. Приоткрой рот, облизывай губы, манерно качай гантели! С-с-сука! Тебе идёт! Пошли гомосяцкий воздушный поцелуй! Ненасытная ты шлюшка! Помацай себя за задницу. Да-да. Изнываешь по сладенькому? Ждёшь своего папочку? Папочка тебя накажет! И вдруг я почувствовал, что возбуждён! Это была не просто эрекция, не просто желание, это была жгучая, яростная страсть. Какая-то животная похоть. Я не знаю, что меня остановило от того, чтобы наброситься на него прямо там, в зале. Поток весёлых глупостей, выскакивающих из моего смеющегося рта, вмиг оборвался. Я замолк. Засопел. Покраснел. Какой-то мужик с полотенцем на шее и блокнотом в руках всё же решил пройти в эту часть зала. — Шухер! — махнул я рукой, и мы разбежались по разным углам. Я сделал вид, будто рассматриваю стойку с гантелями, а он начал настраивать под себя скамью для пресса. Когда мужик ушёл, мы переглянулись и заржали как идиоты. Когда после тренировки мы вышли на улицу, было непривычно темно. Тучи заволокли всё небо, и темнота была какой-то неестественной. Апокалиптической. Было черно и томно. Свежий ветер разогнал всех по домам. Мы спрятались под берёзой на детской площадке. Он вдруг достал из своей спортивной сумки бутылку коньяка. — Я, вообще-то, спортсмен, — сказал я, не сводя глаз с бутылки. — Да ладно, раздавим на двоих. Чисто здоровья ради. — А стаканчики есть? Стаканчиков не было. — И из закуски только вафли. — Кто закусывает коньяк вафлями? — спросил я. — Мы будем закусывать коньяк вафлями. Ты будешь закусывать… На-кась, съешь вафельку! Я поморщился. — Жри вафлю, Кабан! — И он насильно всунул мне в рот ванильную вафлю. Хрустнул крышечкой, посмотрел в горлышко, понюхал, огляделся по сторонам и сделал большой глоток. Передал бутылку мне. Я тоже отхлебнул, занюхал вафлей. В предгрозовой темноте лицо его было странным, неизъяснимым. Притягательно-вампирским. — Давай, — предложил он, — пусть каждый расскажет про свою первую любовь. Ты начинай. — Нет ты. Ты предложил, ты и начинай. — Хорошо. — Он смачно втянул носом воздух. — Первый раз я влюбился в Леди Гагу. Я нахмурился. — Песни её вроде помню… Но вот лицо… — Каждый раз быстрей бежал домой со школы, включал музыкальный канал по телику и смотрел до одури. А у тебя какая первая любовь была? Я забрал у него бутылку и молча сделал глоток. — Я не хочу рассказывать. — Ты должен! Заебал! Такие правила. Я же рассказал, теперь твоя очередь. — Я не готов… Честно. — Да ладно тебе, чего такого-то?! — А теперь не буду, потому что сильно долгая прелюдия. — Колись в кого влюбился! Заебал! — И он толкнул меня в плечо. Я вздохнул. — В Леонардо Ди Каприо… Первая моя любовь. — И биться… сердце перестало! — ошарашенного усмехнулся он. — А вечер перестаёт быть томным! Давай, Кабан, рассказывай всё, не упуская самых интимных подробностей! — Да нет там никаких подробностей. Какие там могут быть подробности? Помню, тогда весь город был завален его изображениями. Лицо его было везде! И на майках, и на тетрадках, и на плакатах… И когда я выходил в город или на рынок, я всегда краснел и задыхался от стыда. — Сколько тебе было лет-то? Это какой год вообще? — Я не помню… Я старших классах я был… — А потом? Потом в кого влюбился? Или это твоя единственная любовь на всю жизнь? — А потом я влюбился в Олю из параллельного класса. Девочку с золотыми волосами. — И она бросила тебя и разбила тебе сердце, да? — Нет! Что ты! Она даже не знала о моём существовании. Она настолько ярко сияла, что рядом с ней я слеп и не мог дышать, поэтому восхищался со стороны. — А потом? — А потом всё. Беспощадная реальность меня сожрала, проглотила, переварила, высрала и растоптала. Наивный, открытый, доверчивый, стеснительный, светлый юноша превратился в скучного, серого, язвительного, замкнутого, никому не доверяющего и ни во что не верящего душного кабана. И вот так бесславно и бездарно, грустно и тихо погибла весна моей юности. Он задумался. Потом сказал: — Да ладно, не переживай, обязательно найдёшь ещё кого-нибудь… Я нервно оборвал его: — Говоришь как моя мать. Не говори как моя мать. Я ненавижу свою мать! — Я схватил бутылку, и коньяк обжёг мне глотку. — Вообще не понимаю, как можно так говорить? Это что, мне каждому встречному в глаза заглядывать? «Извините, вы не моя судьба?! Нет?! Ну извините, будем искать дальше!» И вот так у неё всё! Постоянно даёт советы в том, в чём ни хера не понимает! Всю жизнь проработала на одном месте и постоянно попрекает меня тем, что я не могу работу нормальную найти. Хотя сама работы никогда не искала! И не меняла, а просто тянула лямку, и всё. А мне постоянно говорит, чтобы я уволился, нашёл место получше, с карьерным ростом. А я… Я не знаю. Мне и так нормально. Я не хочу никуда уходить. А она этого не понимает! Постоянно давит меня этим! Или вот со знакомством с этим, со свадьбой! Ведь она же сама никогда ни с кем не знакомилась! Она даже не знает, что это такое! Просто отец стал ходить с ней рядом, провожать её до дому, и они так ходили и ходили, пока он её в постель не завалил. А если бы он к ней не прилип тогда, то она бы так и ходила домой одна! Сама ничего не сделала, а меня постоянно попрекает тем, что я не могу найти свою судьбу, закрутить роман, сыграть свадьбу! Как будто это всё само собой разумеется! Как пакетик чая заварить! И ты знаешь, а ведь она мой самый близкий человек. Самый родной! Моя мать! И ведь она ни хера обо мне не знает! Не понимает меня! Не представляет, что у меня в душе творится! И рассказывать ей бесполезно. Она как не слышит! — Я умолк. Дышать было тяжеловато. — Да нет. Мне грех жаловаться. Я хорошо живу. Всё хорошо, но только время от времени тоска давит. Лютая… Такая, что и жить неохота. Приступы невыносимого одиночества. Родной души нет рядом. Некого обнять. Не к кому прижаться. Любить некого… Всю жизнь об этом мечтал и никогда не имел! — Глаза вдруг стали влажными. Дыхание перехватило. Я не мог это контролировать. Меня словно несло куда-то. Я уже не управлял своими словами и действиями. — Просто вот думаешь… Столько лет одиночества! Ведь если бы всё это время рядом был любимый человек… — Первые крупные слёзы сорвались с ресниц. — За всё это время… сколько бы можно было подарить ему тепла, любви, нежности… Но… нет никого рядом… Иногда терпимо… Думаешь… А иногда накатывает так, что хуже смерти! — И слёзы вдруг полились. Дыхание сорвалось, и сердце так дёрнулось в груди, что я не удержался, издал всхнык и заплакал. Плечи затряслись. Я закрыл лицо ладонями. Я сам от себя такого не ожидал. — Блядь! Щас! Щас, секунду! — влажно выдохнул я, когда спазм в горле немного ослаб. — Да что ты, сука! — Я старался вытереть слёзы ладонями, но слёз было так много, что я только размазывал всё по лицу. Он молча смотрел на меня. Потом погладил по затылку, обнял и прижал к себе. — Это нормально… — слышал я его шёпот. — Это хорошо. Это значит, что сердце у тебя живое. Раз плачет сердце — значит, живое. Вот если бы не было слёз, было бы хуже. Значит, уже мёртвое сердце. Мёртвое сердце не плачет. А у тебя живое сердце. Это хорошо. Ты молодец. И так легко мне стало! Так небесно легко! Так чудесно! И мне захотелось поцеловать его… Но тут хлынул дождь…