&

— Она напоминает мне о смерти. Бог взглянул на мальчишку, что неловко покачивал ногами из стороны в сторону, свесив их с только что заправленной кровати. «Мы не должны быть здесь», — пронеслось в его темноволосой голове, пока руки пытались незаметно приоткрыть плотные шторы на окнах. — Ты хочешь к ним? — спросил Оракул каким-то слишком тихим и безжизненным голосом.       Не его голосом.       — Расскажи мне о картине, — вдруг начал Бог, вновь плотно закрывая шторы и садясь на прикроватную тумбочку. Оракул тут же оживился, с радостью потянувшись к подушке, под которой лежала его излюбленная коллекция репродукций. Кажется, это были импрессионисты? Бог не очень разбирался в искусстве, по правде говоря, рассуждения о нем не сильно-то и симпатизировали ему. Картины, поэзия, музыка, — разговоры на эти темы часто заставляли его скучающе зевать, а затем неловко прикрывать рот в попытке скрыть смущение. — Я тебе рассказывал много раз об этом художнике, — начал Оракул издалека, пытаясь заинтересовать своего собеседника. — «Художник, который превращал боль своей жизни... — …В восторженную красоту», — закончил за него Бог, с интересом разглядывая книгу в чужих руках. — Ван Гог, верно? — Да, — радостно пробормотал мальчишка, радуясь тому факту, что хоть что-то из его лекций об этом художнике застряло в чужой памяти. —Винсент Виллем Ван Гог. Осторожно перевернув книгу, Оракул открыл последнюю страницу, где находился маленький, уже давно пожелтевший конверт с открытками. Он бережно вывалил в руку глянцевые картонки, к которым питал какие-то особенные, непонятные Богу чувства. — Так вот, та картина, что напоминает мне о смерти, — задумчиво продолжил мальчик, перебирая и осторожно откладывая в сторону ненужные распечатки, усердно пытаясь отыскать нужное ему изображение. — Она называется «Пшеничное поле с воронами». — Звучит вполне безобидно, — констатировал Бог, откидываясь спиной на прохладную стену. Он представил колосья пшеницы приятного жёлтого цвета, скорее даже «охристого». Да, именно цвета охры, который иногда прерывается коричневыми мазками, а может, белыми? Надо ведь было как-то показать, что это все не большое пятно, а именно колосья. Но разве можно сделать это так легко? Неужели Винсент прорисовывал каждый колос отдельно, пытаясь разделить их, пытаясь сделать их непохожими друг на друга? Если это действительно так, то Бог определённо преисполнился уважением к этому человеку. — Нашёл, — тихо сказал Оракул, достав из середины стопки с открытками нужное ему изображение. — Я представлял её по-другому, — сказал Бог, наконец-то оторвавшись от стены и подойдя к другу, чтобы разглядеть картину как можно ближе. — Я совсем забыл про воронов, здесь они... жуткие. — Да, ты прав, — сказал мальчик, переворачивая открытку и зачитывая ее описание. — «Вернувшись туда, я принялся за работу. Кисть практически выпадала из рук… Мне было несложно изобразить грусть и предельное одиночество». — Знаешь, — задумчиво начал Бог, вглядываясь в почти стёртые буквы. — Кажется, я мог бы прочесть эти слова, просто смотря на картину. — Неужели? — с улыбкой проговорил мальчик, дожидаясь объяснений. — Да, — чуть высокомерно вторил ему Бог, выхватывая открытку из чужих рук. — Видишь? Мазки очень грубые, почти неряшливые, я бы сказал. Создаётся впечатление, что Винсент создавал эту картину в полном отчаянии. — Поэтому от нее и пахнет смертью, — констатировал мальчик, не убирая с лица улыбки. Бог в последний раз взглянул на открытку, прежде чем вернуть её в протянутые светловолосым мальчиком руки.       В руки мальчика, который чувствовал запах картин, руки мальчика, — что был полем, возле которого вечно ошивался черный ворон.