Смертельный удар

Прибытие Уизли и Грейнджер принесло с собой чувство надежды, решил я, основываясь на реакции других повстанцев. И должен признаться — тихо, себе и никому другому, — что чувствую то же самое. С умом Грейнджер, склонностью Уизли к стратегии и их навыками ведения боя, я чувствую, что в ближайшем будущем мы многого добьёмся. Однако после их первой ночи на базе я вижу, что реакция Кева на них изменилась. Он больше не так явно очарован одним их присутствием. По крайней мере, ему удалось как следует это скрыть, к моему большому удовольствию. Такая непривлекательная вещь, — поклонение героям. Лучше оставить такие вещи хорошо упакованными, чтобы они не мешали здравому мышлению. На следующее утро за завтраком Джинни получает шанс расспросить брата о местонахождении остальных членов их семьи. Уизли осторожно кладёт вилку рядом с тарелкой и встречается с ней взглядом. Я замечаю, что он редко обнажает свою недостающую руку, пряча её под столом и подальше от чужих взглядов. — Фред мёртв, — выдавил из себя Уизли, и лицо Джинни становится каменным. Я вижу, как Невилл берёт её за руку под столом, хотя не уверен, насколько это утешительно. Джинни никогда не была склонна к слезам, и думаю, что те моменты, когда она плакала и чуть не плакала прошлой ночью, заполнили её годовую норму. — Перси пропал. Я понятия не имею, где он. Мы с Гермионой думаем, что он может быть там, где мама и остальные. Папу держат в плену в Министерстве, всё ещё заставляя работать на них под Империусом, если они его ещё не убили. Чарли был с нами около недели в прошлом году, он и сообщил нам об отце. Но нам пришлось расстаться с ним и мы не знаем, где он сейчас. Мы обыскали дом Билла и Флёр, но там больше никого нет. — Я думаю, что может быть ещё одна база повстанцев, — говорит Грейнджер, вероятно, пытаясь увести разговор от смерти и пропавших без вести. — Больше, чем эта. Мы пытались найти её, при этом оставаться незамеченными, но нам не повезло. Я считаю, если мы сможем отыскать базу, то найдём многих людей, которых мы не видели и о которых ничего слышали всё это время. — Мы думали о том же, — Кев смотрит на Грейнджер, — о другой базе повстанцев. Флоренц перечисляет бывших авроров и гражданских лиц, погибших в недавних боях, всякий раз, когда он здесь, чтобы сообщить нам новости. Кажется странным, что имена всех этих людей всплывают только после их смерти. Никто не знает, где они прячутся, никто не знает, откуда они взялись. Кажется довольно очевидным, что есть ещё одна группа. — Кев делает паузу и оглядывает стол. — Я прошу прощения за прошлую ночь, у каждого, — торжественно говорит он. — Я был… Глупо с головой бросаться во что-то настолько опасное только из-за слухов. — Ты чертовски прав, — говорит Джинни, хотя её голос звучит спокойнее, чем мог бы, после того, как она узнала о смерти брата. — Мне жаль, — шёпотом говорит Кев, серьёзно глядя на Джинни. Он сожалеет по нескольким причинам, но продолжает, не обсуждая это. — Если мы хотим добиться большего успеха как группа, мне кажется, что мы должны не только сосредоточиться на поиске новобранцев, но и начать активно искать другую группу повстанцев, если таковая существует. — Я почти уверена, что существует, — поспешно заявляет Грейнджер. — Я думаю, что они базируются в Лондоне. — На этих словах брови Кева хмурятся. — Это… я не хочу сказать невозможно, но я имею в виду, — он заканчивает свою фразу с насмешкой. — если бы они базировались в Лондоне, как бы они выжили? Даже в ликвидированных немагических районах постоянно патрулируют ПСы и дементоры. Постоянно. И на всех этих территориях установлено наблюдение за заклинаниями. Ни один волшебник не может наложить даже простое заклинание подтирания задницы, не сообщив каждому Пожирателю Смерти в радиусе десяти миль об его местонахождении и личности. Если и существовала группа, базирующаяся в Лондоне, то её уже давно нет. — Или, они просто не используют свои палочки, — непоколебимо отвечает Грейнджер. — Рон и я слышали от Чарли, что в Лондоне и его окрестностях поступали сообщения о пропаже туалетных принадлежностей из заброшенных домов, а также продуктов питания и мелкой мебели, такой как стулья и лампы, походные принадлежности и тому подобное. Никто не был уверен, как эти вещи пропали, и сначала предполагалось, что… — Извини, но откуда Чарли Уизли вообще взял эту информацию? — спрашивает Кев, довольно грубо перебивая. — Откуда он всё это узнал? Грейнджер прочищает горло, явно раздражённая тем, что её прерывают. — От источника в Министерстве, который умер вскоре после того, как передал Чарли всю эту информацию, — резко продолжает она. — Кто-то, кто чувствовал, что он в долгу перед людьми, которых он так жестоко обидел в прошлом. Корнелиус Фадж. Когда его убили, Чарли понял, что нужно уходить, иначе он рискует быть обнаруженным. И мы оба тоже. — Неужели у Фаджа действительно появился хребет? — искренне удивляется Майкл. — Похоже на то, — произносит Грейнджер. — Хотя этот позвоночник сослужил ему плохую службу, он, безусловно, помог нам. — Итак, пропала туалетная бумага и туристические принадлежности, — Кев возвращает разговор к исходной точке. — Какое это имеет отношение к группе повстанцев? — Ну, подумай об этом, — говорит Уизли, ставя правый локоть на стол. — Все эти вещи пропадают из немагических лондонских домов, и никто не может их найти, верно? Никто даже не видит, как они пропадают. Куда они делись? Как можно вломиться в маггловские… — Неволшебные, — мягко поправляет Грейнджер. — Правильно, — неволшебные дома, и уйти незамеченным, с кучей вещей? — Уизли откусывает жареную картошку и продолжает говорить с набитым ртом. — Канализационные трубы. Там есть крышки люков через каждые десять метров или около того. Этого достаточно, чтобы люди могли залезать в них и выбираться из них, не будучи пойманными. — Вы думаете, что в канализации Лондона прячется группа повстанцев, — невозмутимо резюмирует Кев. — Ну, да. Где ещё они могут быть? — Это отвратительно, — скривившись замечает Чжоу. — И негигиенично. — Не так сильно, как ты думаешь, — не соглашается Грейнджер. — Подумайте о том, какими сухими и бесплодными стали канализации за последние два года, когда люди не смывают воду в туалетах, не принимают душ, не моют посуду и так далее. К настоящему времени под городом почти не осталось сточных вод или воды. Люди могли бы жить там, если бы в этом возникла необходимость, и в наши дни они, вероятно, так и делают. — Здорово, я согласен, что это вполне вероятное место, как и любое другое, — говорит Кев, кивая, — но как им всё же удалось остаться незамеченными? Даже без использования волшебных палочек, даже если вести себя как можно тише… Я имею в виду, если тебе удалось это понять, неужели это не удалось сделать кому-то ещё? — Возможно, но протяжённость канализации составляет более семнадцати сотен километров, — замечает Грейнджер. — Я уверена, что, если бы они действительно попытались, они могли бы избежать обнаружения с таким большим количеством места, чтобы спрятаться. — Если никто другой их не нашёл, то как, по-твоему, найдём мы? — С небольшим уроком истории, — отвечает Грейнджер, с лёгкой знающей ухмылкой на полных губах.   Всё началось, кажется, с плохих канализационных систем и Великой вони 1858 года. Причиной Великой вони была жара, продолжавшаяся с июля по август в центре Лондона, а также канализационная система, которая сбрасывала все неочищенные отходы прямо в Темзу. Мне никогда не приходило в голову, почему неволшебные люди считали это хорошей идеей, поскольку они пили воду из этой же реки. Из-за жары зловоние реки стало слишком сильным. Инфекционные заболевания уже начали распространяться из-за плохой системы, но слишком долго ничего не предпринималось. Немагические жители Англии никогда не славились превосходным обслуживанием сточных вод, но это был банальный случай упрямого правительства, отказывающегося выделить требуемую — и непомерную — сумму денег на постройку новой канализационной системы. В Лондоне было всего триста шестьдесят канализационных коллекторов и более двухсот тысяч выгребных ям, используемых для хранения человеческих отходов. Из многих выгребных ям происходила утечка токсичных и легковоспламеняющихся газов, таких как метан. Я не удивился, узнав, когда Грейнджер преподала нам этот урок истории из потрепанного дневника, который она хранила в своей бездонной сумочке, что эти протекающие выгребные ямы вызывали пожары и взрывы, а следовательно, и смерти. Было чудом, что немагическим людям вообще удалось дожить до появления туалетов со смывом и железных водопроводных труб. Волшебники могли просто избавиться от своих отходов при помощи магии, сохраняя воду безупречно чистой. Жаль, что волшебники не предложили помощь своим немагическим собратьям. С другой стороны, открытие магии два года назад вызвало массовые беспорядки. Тем более, в те времена и без того хватало крестовых походов на ведьм. Так что, возможно, это лучше было держать в секрете. Но речь пойдёт о подпольной организации. Всё началось с человека по имени Джозеф Базэлджет, инженера-строителя и главы Лондонской Столичной комиссии по канализационным работам. Его предложение о новой канализационной системе было принято и приведено в действие, и, насколько было известно местным властям и правительству, проект, который он придумал, был всем, чем он занимался в то время. Чего они не знали, так это того, что он был сквибом, рождённым от немагического Джозефа Уильяма Базэлджета и волшебной Терезы Фило. Когда его предложение было принято, люди Базэлджета построили, насколько было известно городу, сеть из ста тридцати двух километров закрытых кирпичных магистральных коллекторов и тысячи восьмисот километров уличных коллекторов. Основные коллекторы препятствовали оттоку сточных вод, а уличные коллекторы блокировали их поступление, ранее загрязнявшее Темзу. Эта новая конструкция, пусть и непреднамеренно, привела к почти полной ликвидации вспышек холеры, а также к уменьшению эпидемии чумы и брюшного тифа. Однако главной целью этого проекта, о которой никто не знал, кроме Базэлджета и его матери, было строительство небольшой сети подземных казарм, общей протяжённостью в пятьдесят километров. Казармы были построены Терезой в одиночку, по указаниям и замыслу её сына, с намерением проводить собрания и размещать там группу определённых людей. Болезней и смертей было слишком много, и Базэлджет никогда не хотел снова оказаться беспомощным перед решениями своего правительства. Определённо, разработанная им канализационная система была лучше той, с которой люди были вынуждены жить раньше. Но Джозеф задался вопросом, насколько долго правительство позволит сохраняться другим проблемам, прежде чем оно, в конце концов неохотно вмешается. Джозеф Базэлджет сделал обеспечение безопасности и заботу о лондонцах своей целью на всю жизнь. В дневнике, принадлежавшему Базэлджету, описываются многочисленные встречи, которые проводились там, и различные варианты использования бараков этим человеком и его организацией. Пожалуй, самой важной частью дневника было закодированное описание входа, хотя никто из нас не мог его расшифровать. — Кажется, это смесь латыни, рун и французского, — простонал я, в отчаянии вглядываясь в пометки на странице. — Но с учётом того, как это написано, это кажется бессмысленным. — Что ж, вполне логично, что для нас это не имеет смысла, — бормочет Грейнджер. Она сидит рядом со мной за столом в центре зала, и выражение её лица совпадает с моим выражением разочарования и решимости. — Если бы это имело для нас смысл, то это не было бы секретным кодом. — Как ты думаешь, это придумал Базэлджет или его мать? — спрашиваю я, глядя на неё. — Вам двоим обязательно сидеть так близко? — вмешивается Уизли. Он сидит напротив нас за пустым столом, глядя на нас со всей силой, на которую способен. — Ты же понимаешь, что находишься бок о бок с Пожирателем Смерти, не так ли? — У меня сложилось впечатление, что Грейнджер никогда не принимала Метку, поскольку в юном возрасте у неё были намного более высокие моральные принципы, чем у меня, — бормочу я из чистого раздражения. Я не ожидаю сдавленного смешка, который Грейнджер пытается сдержать, но я приму его. Мне нравится, когда люди находят меня забавным. — Не ты, придурок, — говорит Уизли, не обращая внимания на мою шутку. — Не волнуйся, Уизли, — говорю я ему, как можно невозмутимее. — Я согнулся, как рог Двурога. Тебе не нужно беспокоиться, что я ворвусь и разрушу твой бурный роман с Грейнджер. — Ты гомосексуал? — спрашивает Грейнджер, в её тоне совершенно отсутствует какое-либо осуждение, так или иначе. — К большому разочарованию моих покойных родителей, — отвечаю я, всё ещё глядя на зашифрованное описание входа. — Многое из того, что произошло за последние восемь лет, имеет абсолютный смысл, — бормочет Грейнджер, явно собирая воедино несколько вещей, о которых, мне бы не хотелось, чтобы она думала. — Тогда ты… о мой Бог. — Что? — спрашивает Уизли, явно взволнованный возможностью того, что Грейнджер выдаст мои тщательно хранимые секреты. Я молча умоляю Грейнджер оставить наше время в Хогвартсе в прошлом. — Ничего, просто… — краем глаза я вижу выражение её лица. Девушка явно пытается придумать, что сказать. — Эта руна… Кажется, я уже встречала её раньше. — О, — разочарованно тянет Уизли. Я выдыхаю с облегчением. Какое бы озарение ни посетило Грейнджер, это можно обсудить вне моего присутствия. У меня нет никакого желания слышать её предположения. — Нет, неважно, — уныло произносит Грейнджер, притворно понурив плечи, объясняя свою недавнюю вспышку. — Подожди, — взволнованно говорит она, и на этот раз искренне. — Sinistram à la courbe. Тут есть руна прямо между la и courbe. — Слева кривая линия, но тут руна, — отвечаю я. — но слева на каком повороте? — Я думаю, мы узнаем, если разгадаем эту руну.   В итоге нам с Грейнджер потребовалось пять разных учебников по Древним Рунам и неделя, чтобы разобраться в коде. Многие часы были потрачены на изучение того, что оказалось подробными инструкциями к тому, как найти вход в скрытую казарму и что делать, когда мы его найдём. Выяснилось, что в дополнение к латыни и французскому использовалась комбинация Старшего Футарка, Англосаксонских и Дарлекарианских рун. Вдобавок ко всему, часть из использованного французского языка была переведена на военный код, что только усложняло расшифровку, поскольку ни один из нас не имел представления о военном коде, французском или каком-либо другом. Кев, как оказалось, знаком с этим, и именно с его помощью мы, в конечном счёте, раскрыли тайну. Закончив с этим, все мы собрались за столом и разработали план проникновения в канализацию, и придумали как нам остаться незамеченными, когда доберёмся туда. Грейнджер напомнила нам, что мы, вероятно, не единственные, кто понял, что другие повстанцы используют канализацию в качестве своей базы, и что мы потенциально можем столкнуться с врагами под улицами Лондона. После голосования мы пришли к выводу, что лучший способ действий — аппарировать к мысу Темзы в Сайренсестере и идти вниз по течению под Дезиллюминационными чарами, пока не найдём первый вход в канализацию в Лондоне. По подсчётам Грейнджер, это займет около тридцати часов, с учётом остановок на отдых. Мы все решили, что это того стоит, если мы в итоге сможем найти вход. С любыми врагами, встреченными в канализации, можно было бы справиться с помощью детонаторов-ловушек, которые Уизли прихватил с собой. — А если мы найдём казармы, но они окажутся пустыми? — спрашивает Дин после того, как план был принят, потому что, конечно же, никто не подумал спросить об этом раньше. На мгновение Кев задумывается. Наконец, он говорит: — Тогда мы сделаем это нашей новой базой. — Нам придётся упаковать всё, что у нас здесь есть, — отмечает Дин. — Семнадцати из нас никак не удастся унести всё вниз по реке, не утонув. — А как насчет Флоренца? — спрашивает Луна, делая своевременное замечание. — Мы больше не сможем обмениваться информацией со школой, если будем находиться в Лондоне. — Он может нам и не понадобиться, если мы все утонем в Темзе, — стонет Дин. — Вы все делаете прекрасные замечания, — непринуждённо говорит Грейнджер, успешно привлекая к себе всеобщее внимание, — но я считаю, что мы найдём там то, что ищем. Невозможно, чтобы повстанцы смогли незаметно проникнуть в центр Лондона, не используя канализацию в качестве базы. Что касается того, что мы всё возьмём с собой... Вы волшебники или нет? Придётся на всё накладывать временные Уменьшающие чары, а также временные Невесомые чары. Это потребует от нас правильного распоряжения своим временем, но я думаю, что если мы дадим себе достаточно свободы действий с чарами, мы прекрасно справимся. Мы можем оставить здесь записку для Флоренца, чтобы он знал, куда мы отправились, и передал это сообщение тому, с кем он общается в Хогвартсе. — При этом Дин и Луна кажутся удовлетворёнными, но у меня начинают возникать сомнения. — А если это ловушка? — спрашиваю я, впервые осознав это. — Где ты нашла этот дневник, Грейнджер? — Чарли дал мне его, — отвечает она, как будто ответ вертелся у неё на языке, ожидая своего случая. — А кто дал ему? — У Грейнджер такой вид, будто у неё нет готового ответа на этот вопрос, и у меня такое предчувствие, что так оно и есть. — Он… не сказал, — запинается она, подтверждая мои опасения. — Чарли, вероятно, хотел сохранить его происхождение в секрете из-за деликатного характера содержимого. — Но что, если это было дано ему из плохого источника? — я настаиваю. — Что, если человек, давший ему дневник, пытался заставить вас двоих — двух самых разыскиваемых магов в стране — найти эту казарму и попасть в ловушку? Кажется, никто не знает, что сказать в ответ на мои озвученные мысли. То есть до тех пор, пока Джинни не выпалит: — Вау, у него всё-таки есть собственное мнение. — Это… я полагаю, это может быть ловушка, — нерешительно говорит Грейнджер. — Но я в этом сомневаюсь. — Подумайте об этом, — говорю я, потому что, как только я начинаю строить теории о худших вещах, в моей голове появляются ещё более ужасные вещи. — Что, если в Лондоне есть ещё одна секретная база, созданная до, во время или сразу после войны? Что, если там базируются не повстанцы, и этот дневник ведёт нас только к смерти или, что ещё хуже, к тюремному заключению и пыткам? Если мы отправимся в эту казарму, а там ждут Пожиратели Смерти и дементоры, мы даже не сможем использовать магию, чтобы сразиться с ними, или вызвать Патронус, тем самым обеспечив свою гибель. — Чушь собачья, — говорит Уизли, и это звучит ничуть не убедительно. — Мой брат не стал бы давать мне что-то, что может привести к моей смерти. Или Гермионы, если уж на то пошло. — Если только он не был под Империусом, — осторожно предполагает Джинни. — Что не исключено, поскольку Фадж был обнаружен примерно в то же время. — Думаешь, я бы не узнал, если бы Чарли подвергся Империусу? — спрашивает Уизли, возмущённый обвинением, которое он уловил из слов сестры. — Совершенно очевидно, что он вёл себя как обычно... Просто немного паниковал из-за возможности быть обнаруженным. — Насколько я могу судить, — встревает Грейнджер, прежде чем Джинни успевает ответить какой бы то ни было пламенной речью, — Чарли не находился под проклятием Империус. Я согласна с Роном. Не думаю, что Чарли отдал бы это нам, если бы считал это опасным. Или, — говорит она, понимая свою ошибку, — более опасным, чем ситуации, в которых мы бывали. — Ладно, — говорит Кев, привлекая внимание к себе. — Тогда давайте проголосуем. Снова. Поднимите руки те, кто за то, чтобы идти в казармы. — Все, кроме Джинни и меня, поднимают руку. Я уверен, что это может быть первый раз, когда мы с ней проголосовали против чего-то, с чем все остальные согласились, но никто из нас не комментирует это. — Кажется, наше решение принято. Драко, Джинни, вы идёте или остаётесь? Пока Кев переводит взгляд между нами, а Джинни и я переводим взгляды с Кева друг на друга, мы, кажется, достигаем молчаливого соглашения. — Я пойду, — говорю я, в то же время, как Джинни произносит: — Хорошо. В любом случае, я не думаю, что кто-либо из нас выжил бы, если бы мы с ней оказались вместе в одиночестве. — Тогда мы отправимся через два дня. Завтра мы начнём сборы.   Два с половиной дня. Именно столько времени нам потребуется, чтобы плыть по этой Богом забытой реке. После определённого момента становится слишком опасно продолжать накладывать на себя Согревающие чары, и поэтому нам приходится страдать от холодной воды, которая, кажется, пропитывает наши кости. Когда мы останавливаемся, чтобы поесть и поспать, я понимаю, в какой опасной ситуации мы находимся, несмотря на то, что у нас есть несколько часов до прибытия в Лондон. Из-за того, насколько холодна вода и насколько холодна ночь по сравнению с днём, есть риск переохлаждения, чего никто из нас не предусмотрел заранее. Мы вынуждены спать, тесно прижавшись друг к другу, воруя и отдавая тепло тела, надеясь, что наши организмы не слишком плохо подготовлены к такому постоянному холоду. Одеяла, которые мы упаковали, промокли к тому времени, когда наступило утро, чтобы разбудить нас тёплым солнечным светом. Это мало согревает нас, когда мы готовимся снова погрузиться в ледяные глубины Темзы. Мои зубы начинают стучать в мгновение ока, и я сжимаю челюсти, чтобы больше не напоминать себе о том, насколько идиотским является этот план. Неважно, поджидает ли нас ловушка, если мы замёрзнем насмерть. Никто из нас не разговаривает, когда мы приближаемся к Лондону. Его можно увидеть вдалеке с его соборами, возвышающимися зданиями и мостами. Здесь нет лодок, и жутко от того, насколько мы одиноки на извилистой реке. Ещё одно напоминание о том, что мы вторгаемся прямо на вражескую территорию. Когда мы уже почти под Вестминстерским мостом, Кев издаёт птичий крик, чтобы собрать нас вместе. Я начинаю плыть на шум и втайне надеюсь, что речная часть нашего путешествия подходит к концу. — Все здесь? — шепчет он. Я едва различаю его очертания в воде, но в остальном он невидим. Шепчущие «да» и «ммм» разлетаются вокруг меня по кругу, и я шепчу свой утвердительный ответ. — Хорошо. Дэннис, остальное на тебе. Помни, где мы находимся. Если ты найдёшь вход, подай нам звуковой сигнал. — Я сделаю это, — тихо отвечает Дэннис. Он очень тихо уплывает, и единственное, что подсказывает мне, где он находится, — это небольшие волны, которые исходят от его тела. Вода здесь намного спокойнее, чем в начале нашего путешествия, поэтому любому наблюдателю будет легче нас обнаружить. Пока наша группа ждёт сигнала от Криви, я чувствую, что мои нервы неуклонно истощаются. Глядя на мост, мне кажется, что я вижу одетую в чёрное фигуру возле ограждения, и моё сердце очень хочет остановиться. Однако, когда я дважды моргаю, там ничего нет. Тем не менее я не могу отделаться от ощущения, что я что-то видел. Возможно, птица, говорю я себе. Большая чёрная ворона. Должно быть, так оно и есть. Я чуть не захлёбываюсь водой у подбородка, когда Дэннис зовёт нас к себе, звуча в точности как голубь. Интересно, когда у него было время научиться издавать такой звук, и почему я не могу издать птичий крик, чтобы спасти свою жизнь. Когда группа медленно, чтобы не выдать себя, добралась до того места, откуда исходит крик Дэнниса, мои нервы достигают пика. — Я нашёл вход, но он маленький. Я не думаю, что мы пролезем туда с вещами, — шёпотом говорит он нам. — Мы просто протолкнём сумки вперёд, — уверенно шепчет Кев. Я не знаю, как можно шептать каким-либо тоном, но у него это получается. — Я сомневаюсь в этом, — шепчет в ответ Дэннис. — Иди, посмотри. Они покидают группу, а когда возвращаются, Кев явно недоволен. — Мы найдём ещё один, — заявляет он, и я слышу решимость в его приглушённых словах. — Продолжаем. Следующим попробуем Тауэрский мост. Мы плывём, и я почти жалею, что не погиб в Битве за Хогвартс, потому что не думаю, что смогу выдержать этот холод ещё четыре километра. Как оказалось, я смог справиться с этим, хотя и с трудом. Когда мы, наконец, находим вход возле Тауэрского моста, я готов просто утопиться и покончить с этим. Думаю, это того не стоит, потому что я начинаю терять способность двигать руками и ногами. Думаю, что Малфои не созданы для такой жизни, и тут же мысленно даю себе подзатыльник. Малфои не созданы для того, чтобы жить под руководством маньяка, совершающего геноцид, и всё же… — Не думаю, что мне снова когда-нибудь будет тепло, — жалобно скулит Дин, как только нам всем удаётся забраться в канализационный туннель и встать на ноги. Его голос эхом разносится по длинным тёмным туннелям, и я вижу, как он замирает в панике, понимая, что натворил. — Тихо, Дин, — едва слышно приказывает Кев. — Мы не знаем, одни ли мы здесь, и шум разнесётся далеко вниз. Грейнджер, какой первый указатель? — Там будет кирпич, повёрнутый вертикально, с выгравированным на нём глазом, — отвечает она ему. — Но на поиски могут уйти дни, поскольку мы не знаем, насколько близко мы к нему находимся. Думаю, мы должны искать все указатели, на всякий случай, если мы ближе к одному, чем к другому. — Логично, — говорит Кев. — Какие другие указатели? — Первый — вертикальный кирпич, второй — два недостающих кирпича, один поверх другого. Соседние кирпичи будут отличаться цветом, но я не знаю, насколько это будет заметно. Третий находится прямо у входа, и его, вероятно, будет труднее всего найти, если только мы не будем знать, что находимся рядом с ним. Единственное, что обозначает вход, — это часть стены, на которую не могут отбрасываться тени. — Как мы узнаем, что мы рядом с ним? — спрашивает Джинни, оглядываясь по сторонам. — Что ж, — говорит Грейнджер, беспокойно двигая тёмно-каштановыми бровями, — нам нужно сначала найти один из других указателей, чтобы мы могли следовать инструкциям, как найти следующий. — Отлично, — мрачно бормочет Джинни. — Мы проведём здесь целую вечность в поисках этого места. — Тогда пошли, — резко говорит Кев. — Действуем осторожно. Там могут быть ловушки, и мы хотим производить как можно меньше шума. Кажется, проходят часы, прежде чем мы обнаруживаем нашу первую ложную тревогу. В стене не хватает двух кирпичей, одного поверх другого. Окружающие кирпичи кажутся обесцвеченными, но когда Кев проводит по ним пальцем, оказывается, что это какая-то грязь. В волнении вытирая палец о штаны, он молча качает головой и идёт дальше. Не прошло и пяти минут, как мы сталкиваемся с нашим первым Пожирателем Смерти. Кто бы это ни был, он не видит нас, но мы видим его. Женщина во всём чёрном проходит мимо туннеля, в котором мы сгрудились низко к земле, перед ней ярко горит Люмос. Мне кажется, что каждый мой вздох будет звуком, который выдаст наше местонахождение, каким бы тихим он ни был. Я чувствую, как кровь течёт по моим венам, и представляю, что моё быстро бьющееся сердце достаточно громко, чтобы предупредить Пожирателя Смерти о нашем присутствии. Когда свет от её палочки становится пятнышком вдалеке, моё сердце успокаивается, хотя руки всё ещё яростно трясутся. С этого момента мы всё больше осознаем опасность, которая нас окружает, внезапно ставшая болезненно реальной после столкновения с одним из патрульных Пожирателей Смерти. Больше четырёх часов, если верить наручным часам Уизли, и мы останавливаемся отдохнуть. Никто из нас не говорит ни слова, пока мы достаём из сумок предварительно нарезанные яблоки и сыр и раздаём их по кругу. Мы осознаём малейший звук вокруг нас, каждый звук, который мы издаём, с тех пор, как мы увидели Пожирательницу Смерти, совершающую обход. Мы понимаем, что независимо от того, где мы сидим или идём, Пожиратель Смерти или дементор могут столкнуться с нами в любой момент. В сценарии, когда нас находит дементор, нам действительно пиздец, так как Патронус сразу бы нас выдал. По крайней мере, если к нам приблизится Пожиратель Смерти, мы можем попытаться отвлечь его, используя детонатор-ловушку. Поев, мы продолжаем путь. Очень темно, и мои глаза, кажется, с трудом приспосабливаются к отсутствию освещения в туннелях. Однако лучше не использовать спички. Мы являемся добычей, а добыча должна держаться в тёмных тенях, где хищники не могут так легко видеть. Я как раз думаю об этом, проводя пальцами по стене, когда чувствую разрыв в узоре линий между кирпичами. — Подождите, — говорю я остальным так тихо, как только могу, однако привлекая их внимание. Они кружат вокруг меня, пока я ощупываю вертикальный кирпич, с резьбой в центре. Подойдя ко мне, Грейнджер зажигает спичку. Яркость огня длится всего долю секунды, прежде чем она задувает его, но этого достаточно, чтобы увидеть, что в этом вертикальном кирпиче выгравирован глаз. Это безошибочно первый указатель для нахождения входа в скрытую казарму, и я наткнулся на него совершенно случайно. — Это первый указатель, — взволнованно выдыхает Грейнджер. — Отсюда мы должны идти налево, потому что это то направление, куда указывает глаз, затем мы повернём направо при следующем удобном случае… — Кто здесь? — громко говорит голос, и я клянусь, что мои лёгкие уменьшаются в объёме, когда я пытаюсь не задохнуться, а моё горло сжимается от страха. Рефлекторно повернувшись, я вижу свет ещё одного приближающегося Люмоса, метрах в тридцати или около того. Шаги этого человека громким эхом разносятся по туннелю, звук ударил по мне так резко, как будто это были эхо выстрелов. Каждый шаг повышает моё кровяное давление, и мне с трудом удаётся дышать. Холодный, свинцовый ужас скапливается в глубине моего желудка, и я чувствую, как мой обед грозится вырваться наружу. Именно здесь мы все встретим свою чёртову судьбу, это всё, о чём я могу думать. Мы зашли так далеко, прошли слишком много, чтобы это стало концом, но избежать этого кажется невозможным. — Идём, — приказывает Кев. Несмотря на то, что он говорит тихо, в этом коротком высказывании нельзя не заметить явный страх. Мы следуем в том направлении, в котором должны были идти, подальше от Люмоса Пожирателя Смерти. Как бы тихо мы ни путешествовали, паранойя и тревога, кажется, создают собственный шум. Кажется, что мы не можем быть достаточно тихими, не сейчас, когда смерть идет за нами по пятам, внимательно слушая. Пожиратель Смерти продолжает приближаться к нам, и мне интересно, найдём ли мы когда-нибудь правильный поворот, прежде чем окажемся залитыми болезненно-зелёным светом Смертельного проклятия. — Я знаю, что здесь кто-то есть, и когда я найду тебя, я с удовольствием добавлю твоей крови к остаткам дерьма в этих трубах. Поворот! Слава Мерлину, справа есть туннель! Быстро соображая, Уизли достаёт из кармана детонатор и отправляет его в туннель напротив. Мы продолжаем двигаться в противоположном направлении, как можно тише. Мой разум кричит, что мне нужно оглянуться назад, чтобы увидеть, не преследуют ли нас, но моё тело отказывается слушать, слишком боясь, что этот страх подтвердится. Всё, что я могу сделать, это бежать, пока мы все не замираем, услышав несколько громких ударов позади нас и вопль испуганного мужчины. Запах дыма достигает нас, даже когда мы удаляемся от него, и Грейнджер тихо шепчет следующие инструкции, её голос сильно дрожит. Ещё два поворота налево и направо, и мы должны найти второй указатель где-то вдоль туннеля, в котором оказались. Последнее столкновение с Пожирателем Смерти заставило нас всех вспотеть, я уверен, но нет времени останавливаться и приходить в себя. Мои кости слабеют после этого почти промаха, и я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Я не смог бы скрыть свою дрожь, если бы попытался, что, вероятно, беспокоило бы меня, если бы я не был уверен, что все в нашей компании находятся в подобном состоянии. Мы говорим только тогда, когда это абсолютно необходимо, так как мы движемся максимально быстро и бесшумно через канализацию Лондона. Всё моё тело вибрирует от адреналина, даже когда становится ясно, что нас больше не преследуют. Может быть, весь мир вибрирует, размышляю я в жуткой тишине туннелей. Думаю, сейчас я бы не смог определить разницу. Мои мысли постоянно крутятся вокруг смерти, и того, насколько маловероятно, что мы выберемся из этих туннелей живыми. — Нам нужно двигаться быстрее, — нервно говорит Кев, и я вздрагиваю от звука после столь долгого молчания. — Они вызовут подкрепление, и нас обязательно найдут рано или поздно, если мы не найдём казармы в ближайшее время. — Здесь! — оживлённо шепчет Эрни. — Вот! Это два недостающих кирпича. В тусклом освещении, или, точнее его отсутствии я едва могу разглядеть недостающие кирпичи. Кирпичи вокруг них действительно кажутся другого оттенка, и когда Эрни проводит по ним пальцем, ничего не стирается, кроме небольшого количества грязи. — Это определённо второй указатель, — твёрдо объявляет Грейнджер. — Это означает, что нам нужно вернуться к последнему перекрёстку и повернуть направо, а затем идти дальше, пока мы не достигнем того, что выглядит как тупик. Между тупиком и стеной туннеля будет небольшая щель, и нам придётся продвигаться через неё, пока мы не доберёмся до туннеля на другой стороне. Где-то поблизости должна быть стена без теней. — Я боюсь зажигать ещё одну спичку, — честно говорит Майкл. — После прошлого раза я думаю, что это слишком рискованно. — Что ж, надеюсь, ты ошибаешься, — тихо говорит Невилл. Мы возвращаемся по туннелю, по которому только что спустились, поворачиваем направо и идем не менее часа. Мы минуем зияющие устья перекрёстных туннелей, останавливаясь перед каждым, чтобы убедиться, что никто не приближается, прежде чем продолжить путь. Это как игра в кошки-мышки, только мы не знаем, сколько вокруг кошек, высосут ли они наши души или просто убьют на месте. — Здесь ничего нет, — разочарованно говорит Кев, когда мы доходим до тупика. Он прав. Здесь ничего нет. — Должно быть, — отрезает Грейнджер. С резким выдохом она начинает ощупывать кирпичные сгибы там, где стена соприкасается со стеной. Внезапно она останавливается, когда один из кирпичей издаёт скрежещущий звук, скользя по другим. — Видите? — Как, чёрт возьми, тебе всегда удаётся находить эти вещи? — Падма выдыхает с облегчением в голосе. — Наверное, удача, — отвечает ей Грейнджер, начиная выдвигать кирпичи как можно тише. — Хотя не могу сказать, хорошо это или плохо, на данный момент. Проходит много минут, и мы все стоим и смотрим, как Грейнджер, убирая кирпичи, обнажает тонкий длинный туннель. В итоге получается около пяти кирпичей в диаметре, достаточно широких, чтобы мои плечи не касались каждой стороны, когда я направляюсь к входу. — Последний заменяет кирпичи, — шепчет Кев, и оказывается, что Симус получает это задание. Пока Симус заменяет кирпичи, я задаюсь вопросом, что нас ждёт, когда мы найдём бестеневую стену. Грейнджер кажется убеждённой, что это будет радостное событие, но я не так уверен в этом. И в этот момент меня осенило, ударив меня так сильно, как будто этот туннель только что обрушился... Меня могут не принять в группу, если мы найдём там больше повстанцев. У Уизли и Грейнджер ушло всего несколько дней, чтобы привыкнуть к моему присутствию среди повстанцев, и я уверен, что не сделал ничего стоящего, чтобы завоевать их доверие за такое короткое время. Я чувствую капли пота на висках, когда понимаю, что меня не выпустят на свободу, если меня сочтут недостойным убежища — и, скорее всего, меня сочтут недостойным. Я знаю это. Меня сочли бы слишком большой помехой, если бы я знал, где находится их база. Я мог бы рассказать другим, если бы меня освободили — другие повстанцы предположили бы, что я это и сделаю, — и все они были бы мертвы. С болезненным глотком я понимаю, что из всех присутствующих я, вероятно, рискую больше всех, если мы найдём других мятежников. С одной стороны, меня могли убить по пути, как и любого другого. С другой стороны, меня вполне могут убить, если мы благополучно доберёмся туда. То, что изначально казалось безумно опасной миссией с вознаграждением, стоящим риска, теперь кажется верной смертью, как ни крути. В конце туннеля Кев проверяет, свободен ли берег. Это не так. Несколько Пожирателей Смерти громогласно шествуют по туннелю, совсем недалеко от нас, освещая весь туннель ярким Люмосом из своих палочек. Пока они идут, я смотрю на стены, и, конечно же, когда солнце встаёт, есть двухметровый или около того отрезок стены, который не позволяет их теням приземлиться. — Оно там, — выдыхает Кев, его глаза практически выпучены от предвкушения, облегчения и восторга. Моё сердце только сильнее наполняется дурными предчувствиями. Мы ждём, пока берег будет официально свободен, прежде чем выйти из ниши в конце крошечного туннеля, но взгляд Кева не отрывается от этого места на стене. Наша группа подходит к секции, и Грейнджер становится впереди группы, ближе всего к кирпичам, которые могут привести нас к чему угодно. Скорее всего смерть, в моём случае, думаю я про себя. — Инструкции были очень чёткими относительно этой части, — очень тихо напоминает Грейнджер. — По очереди мы должны встать спиной к стене и сказать такую ​​фразу: «По нужде, я тебя покидаю». Она очень четко излагает то, что мы должны сказать, и я очень надеюсь, что никто не напортачит и не застрянет снаружи. — Кто идёт первым? — Я пойду, — объявляет Невилл, делая шаг вперёд. Все уступают ему место, чтобы он прижался спиной к стене. — По нужде, я тебя покидаю. В изумлении мы наблюдаем за тем, как он будто утопает в стене, словно она сделана из мокрого песка, а не из кирпича. Его глаза сильно расширяются, а затем закрываются, прежде чем он исчезает, и мне интересно, что или кого он встретит на другой стороне. — Я следующая, — шепчет Джинни, и её лицо искажается от беспокойства. Она повторяет действия Невилла, и тоже исчезает. Один за другим члены нашей группы погружаются в стену, пока не остаются только Кев и я. Он смотрит на меня, и я вижу, как его храбрость ускользает лишь на долю секунды. — Ничего подобного, — мягко предостерегаю я. — Продолжай. Увидимся на другой стороне. — Ты должен идти первым, — шепчет Кев, подходя ко мне ближе. — Я не хочу оставлять тебя здесь одного. — Не в этот раз, — говорю я ему и дарю свою самую убедительную и добрую улыбку. Я знаю, что это его не одурачит, но он не спорит. — По нужде, я тебя покидаю, — говорит он, прижавшись спиной к стене. Его глаза не отрываются от моих ни на секунду, когда он исчезает из поля зрения. Я делаю очень глубокий вдох, такой глубокий, что лёгкие болят, и впервые за долгое время замечаю, какой я всё ещё холодный и мокрый. Здесь нельзя использовать Осушающие чары, напоминаю я себе, когда моя рука дёргается от желания достать палочку из ботинка. Я задерживаюсь, я знаю. Я знаю, что я не храбрый. Я никогда не был по-настоящему смелым, в отличие от Поттера. Закрыв глаза, я поворачиваюсь и прижимаюсь спиной к стене. Если притворяться храбрым, как Поттер, — это последнее, что я делаю перед тем, как умолять сохранить мне жизнь... Ну, по крайней мере, никто об этом не узнает. — По нужде, я тебя покидаю. Я чувствую, как стена позади меня меняется с холодной и твёрдой на резиновую по текстуре, и моё тело начинает утопать в ней. Это одно из самых странных ощущений, которые я когда-либо испытывал, но оно не является неприятным по своей природе. Наконец я чувствую, как моя спина проваливается сквозь стену, и вот я снова смотрю на неё. — А вот и ты, — облегчённо выдыхает Кев, и я быстро поворачиваюсь к нему лицом. — Мы сделали это, — возбуждённо говорит он, и я смотрю мимо него и вижу, как приближается целая толпа, некоторых людей я узнаю, но большинство из них мне незнакомы. — Мы, чёрт возьми, сделали это, Драко. — Возле его глаз появляются морщинки, когда он лучезарно улыбается, но я, кажется, не могу ответить ему взаимностью. — ЛУНА! — кричит мужчина, и толпа расступается, когда сквозь неё проходит Ксенофилиус Лавгуд, по его лицу уже текут слёзы. — Папа! — Луна ахает и бросается ему навстречу. Их тела соприкасаются, когда они встречаются, и безумный слезливый смех раздаётся там, где они качаются в объятиях друг друга. Все наблюдают, как отец и дочь воссоединяются, и оба источают эйфорию от доказательства того, что другой не умер. Повсюду наблюдаются аналогичные реакции, поскольку Перси Уизли находится здесь среди повстанцев, и мать Седрика Диггори, которая приближается, чтобы обнять Чжоу. Падма и Парвати практически визжат, когда встречают того, кто является их отцом или, возможно, их братом? Его возраст очень неоднозначен, но они, кажется, рады, что нашли его здесь. — Драко? — Я слышу, как женщина говорит, и я просто знаю, что это конец. В этот момент я должен просить, чтобы мне позволили жить. Они в мгновение ока свяжут меня и засунут кляп в рот. Я оглядываюсь в поисках источника голоса, и чуть не задыхаюсь от страха, когда мой разум убеждает меня, что безумная тётя Белла стоит на краю толпы. Только она мертва, не так ли, и эта женщина совсем на неё не похожа, если я присмотрюсь повнимательнее. — Тётя Андромеда? Раньше я видел её только на фотографиях, но я знаю, что это она. Она старше, чем на фотографиях, и хотя у неё определенно есть некоторые черты тёти Беллы, она выглядит намного добрее, менее сумасшедшей и явно очень хорошо заботится о своих зубах. Маленький мальчик, не старше двух или трёх лет, сидит у неё на бедре, и я вижу сходство с Блэками в форме его челюсти, изящной линии бровей. Его волосы, однако, тёмно-синие, и я не совсем уверен, что думать по этому поводу. — Драко, ты жив, — говорит она и медленно приближается ко мне. Не могу сказать, какие мысли проносятся в её голове, как она воспринимает меня, оставляя в неведении относительно того, в какой непосредственной опасности я могу вскоре оказаться. — У тебя есть ещё одна тётя? — изумлённо шепчет Кев, но я его игнорирую. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Андромеда, перемещая мальчика на бедре, когда он начинает соскальзывать. Она смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Моё обычное самообладание давно ушло, я не могу контролировать своё лицо, когда открыто смотрю на неё. — Ты пришёл с этими людьми? — Да, — хрипло отвечаю я, и мне нужно несколько раз сглотнуть, прежде чем я снова смогу говорить. — Я с ними. Мы группа повстанцев… — Пожиратель Смерти! — кричит кто-то, и я отшатываюсь назад, чтобы увидеть, что огромное количество людей теперь впервые замечает меня. В их глазах отражается страх, который я, безусловно, испытываю, только вместе с этим страхом к ним приходит и враждебность. — Кто пустил к нам проклятого Пожирателя Смерти? — возмущается мужчина, останавливаясь перед группой. Я сразу его узнаю: Рудольф Бранд, капитан «Гейдельбергских Гончих». — Он с нами! — с силой говорит Невилл, делая шаг вперёд с выражением решительной убеждённости на лице. — Невилл Лонгботтом, — говорит Бранд, и на его лице на мгновение мелькает узнавание, прежде чем оно снова сменяется гневом. — Я был бы рад познакомиться с вами, если бы вы не привели убийцу к нашей двери.— Его угрожающий тон говорит о том, что у нас есть около трёх секунд, чтобы объяснить моё присутствие, прежде чем мы все будем обречены. — Руди, дай им возможность высказаться, — говорит Андромеда, отходя от меня и приближаясь к угрожающему мужчине. — Почему мы должны это делать? — спрашивает Бранд, хмуря брови, злоба неуклонно вытекает из него. — Он известный Пожиратель Смерти! — кричит кто-то из толпы. — Убейте его, пока он не выдал наше местоположение! — Ага, вот и долгожданный момент. Мои ладони увлажняются, и я чувствую дрожь вверх и вниз по позвоночнику. Со мной покончено. — Вы ничего подобного не сделаете, — говорит Джинни, удивив, пожалуй, всех нас. Она делает шаг вперёд, чтобы встать рядом с Невиллом, и выражение её лица говорит о том, что им всем лучше внимательно выслушать её или столкнуться с последствиями. — Большую часть двух лет он сражался вместе с нашей группой повстанцев, рискуя своей жизнью, чтобы дать отпор нашим угнетателям. Он чуть не погиб, спасая одного из наших повстанцев, и только на прошлой неделе он участвовал в бомбардировке штаб-квартиры концлагеря в Котсуолде. Он следовал приказам нашего лидера, Кевина Гинзбурга, без жалоб и только в интересах своих соратников. — Мне не нравится Малфой, — честно и страстно говорит она им. — Я никогда не буду рассматривать его как друга или кого-то большего, чем того, с кем мне приходится работать, чтобы попытаться положить конец этому царству террора. Он болтлив, думает, что всё знает, а на самом деле просто раздражающий, избалованный мерзавец, но он надёжен в бою, добр к тем, кто страдает, и — я никогда не думала, что скажу это даже через миллион лет — он больше не тот человек, который принял Метку. — Джинни смотрит на толпу лиц, её глаза свирепы, как всегда. Более тихо, но всё так же властно и авторитетно она заявляет: — Если вы собираетесь убить его, вам придётся сначала пройти через всех нас. Наступает момент молчания — короткий, когда Бранд, кажется, рассматривает истощённую, но явно смертельно опасную группу перед ним, — прежде чем он пожимает плечами. — Хорошо, мы не будем его убивать. Ему просто придётся сидеть в камере под нашим бдительным присмотром до конца своих проклятых дней. — Вы не можете этого сделать, — горячо возражает Кев, но Бранд и несколько других крупных мужчин уже движутся ко мне, и я не хочу отбиваться от них. В этот момент я был бы счастлив быть запертым в камере в одиночестве, хотя бы для того, чтобы переодеться и, наконец, снять эту мокрую одежду. — Он не сделал ничего, чтобы доказать, что он опасен для любого из нас! — Он многое сделал, — говорит Бранд, останавливаясь передо мной. — Он тоже это знает, не так ли? Думаю, американец, которым ты явно являешься, не способен понять всей тяжести его преступлений, не так ли? Отдай нам свою палочку, мальчик. — Он улыбается мне, хотя в этом нет никакой дружелюбности. Медленно, чтобы не пугать их сильнее, я наклоняюсь и достаю из ботинка мамину палочку. Я передаю её Бранду рукояткой, направленной в его сторону, чтобы он знал, что я не причиню никакого вреда. Это как отдать своё левое лёгкое, отказаться от своей волшебной палочки, но я благодарен, что они забрали мою палочку, а не мою жизнь. Двое других мужчин подходят по обе стороны от меня, крепко сжимая мои плечи в своих ладонях, и толкают меня вперёд между собой сквозь наблюдающую толпу. Со всех сторон доносится бормотание и шёпот, но я избегаю взглядов, мимо которых прохожу, и смотрю только прямо перед собой. Я стираю с лица все эмоции, пока меня ведут по территории лагеря, ничего не видя по-настоящему, пока не сталкиваюсь с решёткой камеры, мало чем отличающейся от тех, которые, как я слышал, есть в немагических тюрьмах. Бранд, стоявший позади нас, достаёт из кармана штанов связку ключей и одним из них отпирает камеру. Меня заводят в неё, я оборачиваюсь и смотрю, как меня запирают внутри. У всех одинаковые выражения жестокого удовлетворения, и я не могу не задаться вопросом, не так ли выглядел мой отец, когда он запирал Луну в наших подземельях. — Мы обыщем ту сумку, которую ты оставил, и определим, заслуживаешь ли ты хоть что-то из её содержимого, — говорит мне Бранд, все ещё ужасно ухмыляясь. — Возможно, кто-то сжалится над тобой и предложит одеяло, но я сомневаюсь в этом. Такие люди как ты, — монстры, все до единого. Твои друзья могут думать иначе, но я уверен, что со временем ты покажешь своё истинное лицо. Я молчу, даже когда он стоит и ждёт от меня какого-то ответа. По-видимому, неудовлетворенный отсутствием одного из них, он и остальные отворачиваются и оставляют меня. Тяжело вздохнув, я позволяю своим плечам опуститься с их высокого гордого положения и сажусь на грязный голый матрас, который занимает половину маленького помещения. Слева от меня на стене ярко горит один факел, а справа расположены решётки, открывающие вид на другую камеру. Всего четыре комнаты, две из которых без матрасов. Тогда мне, должно быть, повезло, учитывая все обстоятельства. Я всё ещё жив, и в кои-то веки я буду спать на кровати вместо раскладушки.   Как оказалось, в моей камере довольно спокойно. Не то чтобы я ожидал чего-то другого. Я начал напевать рождественские мелодии, хотя до праздника ещё несколько месяцев. Это помогает скоротать время и отвлекает меня, когда я изо всех сил пытаюсь подобрать нужные слова. — Было ли это «прийти в Вифлеем и увидеть того, кто летает на ангельских крыльях», или… Где-то рядом шум, прерывающий мои размышления. Я смотрю сквозь прутья своей камеры, но ничего не вижу. В свете факела я могу разглядеть коридор, по которому меня вели сюда, но дальше нет освещения. Если кто-то придёт, чтобы убить меня, мне просто придётся подождать. — Драко, — ласково произносит голос Кева, как раз перед тем, как он выходит на свет факела моей камеры. — Мне очень жаль, мы ничего не могли сделать. — Я прислоняюсь спиной к стене, позволяя моему позвоночнику выровняться с трещиной в цементе, и изо всех сил стараюсь изобразить совершенно непринужденного человека. Кев встаёт перед камерой, его руки автоматически хватаются за решётки, когда он останавливается. — Я прекрасно понимаю, — говорю я ему, чуть более ровным тоном, чем обычно, чтобы он знал, что меня на самом деле не беспокоит моё затруднительное положение. — Я пытался выступать за твоё освобождение, но они не слушают. Прости, — добавляет он. Кев как будто пытается выплеснуть на меня всё своё сочувствие и сожаление одновременно, своими выразительными карими глазами. — Нет нужды сожалеть. Я ожидал гораздо худшего, если честно. В данный момент я очень ценю то, что они не убили меня на месте. Ещё у меня есть кровать, ты заметил? Несколько растений в горшках, может быть, одна-две картины, и это место будет выглядеть уютно. Как коттедж. С лёгким смешком Кев качает головой. Его не удивляет моё беззаботное отношение к этой ситуации, но он явно не понимает, как я могу себя так чувствовать. — Ты сумасшедший, ты знаешь это? Самый странный парень, которого я когда-либо встречал… — более мягко он спрашивает: — С тобой здесь всё будет в порядке? Я оглядываюсь, как бы проверяя, не забыл ли я чего-нибудь, только чтобы обнаружить это рядом со мной. — Думаю, в данный момент у меня нет другого выбора, — говорю я ему, снова взглянув на него. — Я посмотрю, смогут ли Грейнджер или Уизли принести тебе что-нибудь из твоих вещей, — ухмыляясь говорит Кев. — Здесь им автоматически доверяют. Невиллу тоже, но… Джинни многих огорчила, защищая тебя. В какой-то момент Симус пытался защитить тебя, но когда люди начали смотреть на него кинжалами, он вроде как… — Заткнулся? — Я предполагаю. — Умно с его стороны. То, что у меня проблемы, не означает, что у вас всех должны быть проблемы. — Никто из нас не хочет, чтобы ты был здесь, Драко. Ну, может Рон, но он не в счёт, насколько я понимаю. Я сделаю всё возможное, чтобы вытащить тебя отсюда, — говорит мне Кев, и по тому, как он смотрит на меня, по тону голоса и по тому, как дёргается его кадык, становится ясно, что он заботится обо мне больше, чем я когда-либо буду в состоянии заботиться о нем. Возможно, в таком случае лучше, что я здесь. Может, нам необходимо какое-то пространство друг от друга. — Я зайду к тебе позже, хорошо? Я должен помочь остальным распаковать вещи. — По нужде... — отвечаю я ему, и он снова улыбается, прежде чем повернуться и уйти. Кстати о нужде, где в этом месте туалет? — Подожди! Кев! — кричу я и слышу, как его шаги ускоряются, когда он возвращается. — Что случилось? — Я не знаю, куда… — Я неловко облизываю губы и заставляю себя сказать: — В конце концов мне придётся срать. — Ооо, блять, — говорит Кев, оглядываясь в поисках того же самого, что и я. — Эм, хорошо, я могу спросить. — Пожалуйста, сделай это.   Сначала ко мне приходят Кев, Невилл, Луна и Симус, но у меня такое ощущение, что остальные начинают сочувствовать мне, когда Ли, Дин, Симус и даже Чжоу тоже приходят в гости. Падма, Парвати, Майкл и Эрни приходят раз или два, но остальные начинают приходить почти каждый день. Проходит около месяца, прежде чем я начинаю сходить с ума. Часами, когда никто не приходит в гости, я хожу по камере, просто чтобы чем-нибудь заняться. Я начинаю тренироваться только потому, что не могу сидеть сложа руки, не зная, выпустят ли меня когда-нибудь. В какой-то момент я попытался пробежаться трусцой по камере, но довольно быстро понял, что это плохая идея. Я поднял матрас и прислонил его к стене, чтобы освободить пространство, а ночной горшок поставил в центре комнаты в надежде, что будет меньше шансов его опрокинуть. Конечно же, так и произошло, и я с отвращением и ужасом наблюдал, как моя собственная моча и дерьмо вылились на пол. Всё начало растекаться в сторону матраса, потому что, очевидно, я не достаточно всё испортил. Я быстро сорвал с себя рубашку и использовал её в качестве барьера, чтобы мои отходы не распространялись дальше, испортив всё. Когда один из лакеев Бранда впервые с того дня, как меня сюда посадили, пришёл, чтобы навести порядок при помощи палочки, я почувствовал, как мой мир на мгновение рухнул. Но ничего не произошло. Никто из Пожирателей Смерти не штурмовал место происшествия. Я был так потрясён, что даже не мог говорить, чтобы спросить, почему можно использовать магию, не будучи обнаруженными. В тот день он ушёл, и только после того, как Кев пришёл навестить меня позже, у меня появилась возможность излить на него свои многочисленные вопросы. — Он пришёл сюда, — объяснил я, вероятно, звуча как маньяк из-за моего волнения, — и он убрал мой грёбаный бардак. Испарил это! Своей палочкой! — Ладно, ладно, — сказал Кев, ожидая, пока я продолжу. — Какого хрена?! — Драко, он… — До него, очевидно, дошло, что он ни разу не упомянул ни в одном из своих десятков посещений, что здесь можно использовать магию без каких-либо последствий. — Верно, это моя вина. — В чем именно твоя вина? И прежде чем ты ответишь, я просто хочу, чтобы ты знал, что я согласен с этим. Он рассмеялся над этим, но потом продолжил объяснять, что обереги, которые мать Базэлджета установила, когда строила это место, не позволяли обнаружить внутри какую-либо магию. Здесь никого нельзя было найти, если только тот, кто искал, не был внутри. Никто не мог аппарировать внутрь или наружу, и никто, кто не знал, как сюда попасть, не мог найти это место. Эта информация помогла мне почувствовать себя здесь в большей безопасности, но я был в ярости от того, что мне никто об этом не сказал. Кев напомнил мне, когда я выразил своё недовольство тем, что меня оставили в неведении, что я всё равно не могу пользоваться палочкой, и я решил, что закончил разговаривать с ним. После этого я составил список правил камеры, и эти правила таковы: никаких пробежек или бега трусцой в пределах комнаты; любой, кто напомнит мне, что у меня нет волшебной палочки, будет проигнорирован, пока я не сочту целесообразным признать его снова; два часа упражнений в день; никакой рождественской музыки. Я рассказал всем, кто приходит, о своём списке, и все согласились следовать этим правилам. Кроме Бранда и его приятелей, кем бы они ни были. Я до сих пор не знаю их имён, но знаю, что они мне никогда не понравятся. С тех пор как они услышали список правил, они начали напевать рождественские гимны во время доставки еды или уборки ночного горшка. Как минимум раз в день один из них напоминает мне, что у меня нет палочки. Я отказываюсь позволить этому добраться до меня.   Через месяц после заключения я начинаю катиться по нисходящей спирали. Я чувствую это. Каждый проходящий день одинаков. Во время визитов, меня не так уж особо развлекают беседами, так как повстанцы не слишком много делают в настоящее время. Кев первым замечает, что я стал вялым, менее склонным к шуткам, более подавленным. Он спрашивает меня, что случилось, и я не знаю, что ему сказать. Он видит, где я застрял, видит, как мало я могу сделать. — Я пытался, Драко, — грустно говорит молодой мужчина. — Прошло двадцать восемь дней. — У меня нет сочувствия, чтобы предложить ему, нет никакого желания нянчиться с ним, чтобы он думал, что это нормально, что ничего не было сделано. — Двадцать восемь… дней. — Как ты отслеживаешь? — Что мне остаётся делать? Считать дни, считать кирпичи, считать, сколько раз я просыпаюсь и забываю, где нахожусь, только для того, чтобы всё это вернулось ко мне, как дикий бладжер. — Я делаю глубокий вдох. Я здесь не по его вине, но, Мерлин, приятно хоть раз отыграться на ком-то. Но это не правильно, и я это знаю. — Мне не следует так с тобой разговаривать, — вздыхаю я и откидываюсь на руки. Я сижу, скрестив ноги, на полу перед ним, и между нами только решётка. — Понятно, что ты расстроен, — Кев протягивает руку через прутья и кладёт её мне на колено. — На твоём месте любой был бы подавлен. — Это не значит, что я могу обращаться с людьми как с мусором. — Я смотрю на его руку и думаю, как было бы хорошо, если бы она обвилась вокруг моего члена. Это было так давно. Это продлится ещё дольше. Но мысль о том, чтобы дрочить друг другу через решётку камеры, менее чем привлекательна. — Нет, но это значит, что я прощаю тебя, когда ты оступаешься. — Меня не выпустят, — я меняю тему. — Никто из них не доверяет мне, они никогда не будут доверять мне. Даже если меня выпустят, я останусь в этом месте. Меня не пустят на задания. У меня просто будет тюремная камера побольше. С тем же успехом можно просто остаться здесь. — Не говори так, — яростно увещевает Кев. — Они тебя выпустят. Они не могут просто держать тебя здесь вечно. — Я не могу удержаться от смеха. — Они будут держать меня здесь, сколько им заблагорассудится. — Нет, если я смогу помочь.   Тридцать пять дней. Вот как долго я нахожусь в этой тюрьме. Я больше ничего не делаю. Я перестал тренироваться, перестал переодеваться, Кев и Невилл — единственные, кто меня теперь посещают. Остальные слишком подавлены моим видом. Я не могу винить их. Запах, наверное, ужасный. Мой запах. Я ужасно пахну. Я знаю это. Волшебные палочки конфискуются перед каждым визитом, так что я даже не могу время от времени просить простые Очищающие чары. — Почему ты беспокоишься? — спрашиваю я Невилла. Я лежу в своей постели, моё одеяло натянуто до подбородка. Я не смотрю на него. Я не хочу видеть жалость на его лице. — Остальные перестали приходить. — Ты бы приходил сюда, если бы здесь был я, — уверенно говорит Невилл. Он прав, я бы приходил. — Это меньшее, что я могу сделать. — Тебе следует перестать приходить. — Не говори так. — В этом нет смысла, и ты это знаешь. По крайней мере, ты не спрашиваешь меня, как у меня дела. Кев, кажется, не понимает, почему я так ненавижу этот вопрос. — Ты знаешь, что произошло вчера за ужином? — Ты же знаешь, что нет. — Когда я начал говорить монотонно? Я не могу вспомнить. Это похоже на напрасную трату усилий, вносить какие-либо интонации в мой тон. — Я сделал предложение Джинни. — Это привлекает моё внимание. Мои брови поднимаются при этой новости. — Я даже не знал, что вы встречаетесь. — Мы, э… держали это в секрете, — нерешительно говорит Невилл. — Не хотели никого смущать. — Понятно. — Это не так. Я должен быть честен. Я ненавижу, когда люди лгут мне. — Нет, это не так. Вы никогда не должны стыдиться любви. — Ну, не все такие храбрые, как ты, когда дело доходит до того, с кем мы трахаемся, — смеётся Невилл. — Трахаться — это другое. Тебе необязательно любить кого-то, чтобы трахнуть его. — Мы сбиваемся с пути. Речь о радостных новостях Невилла. — Я рад, что вы наконец пришли к соглашению. — Я тоже. Кстати, она сказала «да». — Я так и предположил. Сомневаюсь, что ты бы с такой гордостью объявил о своём предложении, если бы Джинни отклонила его. — Не подумал об этом, — усмехается Невилл. — Все были там, когда я это сделал. Все обрадовались, когда она сказала «да». — Вы, гриффиндорцы, всегда устраиваете грандиозные сцены, — шучу я. — Я хотел, чтобы это было романтично. — А если бы она сказала «нет»? — Ну, думаю, что это было бы не очень романтично, не так ли… Хорошо, что она этого не сделала. — Когда свадьба? — Когда, чёрт возьми, эта война закончится, — вздыхает Невилл. — Если это когда-нибудь случится.   На следующий день моя тётя впервые навещает меня. Я ожидаю, что это будет Кев или Невилл, поэтому я даже не смотрю, услышав шаги, когда она приближается к моей камере. Я молча жду, когда Кев начнёт говорить. Он всегда говорит первым. Невилл тоже. Так что я жду, но никто ничего не говорит. Наконец, моё любопытство и замешательство взяли верх надо мной, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть. Мои брови хмурятся при виде Андромеды, стоящей снаружи, и я медленно сажусь. — Ты не приходила раньше, — говорю я, как будто она могла не осознать свою ошибку, оказавшись здесь прямо сейчас. Как будто она свернула не туда и случайно оказалась здесь. — Я знаю, — говорит она. Её голос звучит так, как звучал бы голос моей матери, если бы кто-то взял её голосовые связки и положил их на солнце, чтобы они оттаяли. — Я не была уверена, что хочу. Я не уверена, что должна быть здесь сейчас. — У тебя нет никаких обязательств передо мной, — отвечаю я. — Я не знаю, согласна ли я с этим. Разве ты не мой племянник? — Её глаза изучают меня, и по тому, как критично она смотрит на меня, я вижу, что она действительно Блэк, независимо от того, в чём заключается её преданность. — Боже мой, но ты так похож на своего отца. — К большому моему разочарованию. — Я звучу горько, и я знаю это. Мне не нравится, когда меня сравнивают с отцом. Я буду любить его до самой смерти, вопреки своему здравому смыслу, но мне никогда не понравится, когда мне говорят, что я похож на него в каком-либо отношении, виде или форме. — Ты не хочешь быть похожим на него? — Мой бесстрастный взгляд кажется ей достаточным ответом. — Интересно. Я бы подумала, что теперь, когда ваша сторона победила, ты пойдёшь по стопам Люциуса. — Я оставлю его стопы в покое, спасибо. Зачем ты пришла сюда? — Я должна была увидеть тебя сама, — говорит она и взмахивает палочкой, с целью наколдовать стул, чтобы сесть на него. Должно быть, она занимает какое-то авторитетное положение, если ей разрешили оставить палочку для этого визита. — С последней нашей встречи прошло очень много времени. — Я не помню, чтобы когда-нибудь встречался с тобой. — Ты был немного младше Тедди, неудивительно, что ты не помнишь. Сомневаюсь, что твоя мать когда-либо рассказывала тебе о том случае, когда она тайком увела тебя из поместья, чтобы навестить меня. — При этих словах мои брови снова хмурятся. Мать никогда не упоминала об этом. — Она разрывалась и не знала, с кем ещё поговорить. Сам-Знаешь-Кто потерпел поражение, и твой отец впал в слепую ярость. Никто не ожидал его падения, и это стало большим потрясением не только для его сторонников, но и для тех из нас, кто противостоял ему. — Она никогда мне не рассказывала, — бормочу я, но Андромеда и так уже знает это.   — Я не удивлена. Полагаю, она сочла бы то, что она сделала, моментом слабости. В то время она задавалась вопросом, следует ли ей развестись с твоим отцом. — Андромеда ждёт моего ответа, и я полагаю, что должен дать ей его. — Если бы только она поступила разумно. Может быть, мы все жили бы лучше. — У меня такое чувство, что ты говоришь не просто то, что, по-твоему, я хочу услышать. — Что бы это дало? — спрашиваю я, приподняв бровь. — Меня не волнует чьё-либо мнение обо мне. Я живу для себя и для людей, которых каждый день убивают во имя так называемой «чистоты». — Мне вспоминается камера, в которой я сижу, и я говорю: — По крайней мере, раньше, до того, как я попал сюда. — Разве тебе не любопытно узнать, что произошло много лет назад? — Я уверен, что уже знаю, — парирую я, потому что знаю. Андромеда в ожидании приподнимает брови. — Вероятно, ты дала ей дельный совет, сказав, что мой отец никуда не годится, коррумпирован и жаждет власти, не заботится о безопасности своей семьи и наверняка станет причиной нашей гибели. Она явно не послушала, наверное, слишком боясь общественного мнения, чтобы поступить правильно и ответственно. И вот мы здесь. Ты была права. Я уверен, что, где бы она сейчас ни была, она это знает. — Возможно, в тебе есть нечто большее, чем я думала изначально, — задумчиво говорит Андромеда. После непродолжительной паузы она добавляет: — Но ты ошибаешься. Она действительно хотела развода. Она покинула мой дом, приняв решение оставить Люциуса. Попытаться создать для тебя лучшую жизнь, в которой она могла бы принять меня, поскольку она уже потеряла одну сестру из-за тюрьмы и безумия. — Но не подумай, что она одобряла мой брак; она никогда этого не делала. Она была слишком Блэк, чтобы её мнение могло так легко измениться. — Что же тогда произошло? — спрашиваю я, желая узнать эту тайну, которую моя мать прятала в сердце все эти годы. — Потому что она явно не дошла до развода. В чистокровных семьях это не принято. — Именно поэтому она в конце концов не развелась, — отвечает Андромеда, чуть прищурившись. Её щеки слегка напрягаются. Я полагаю, это означает, что она чувствует неприязнь к тому, что собирается мне сказать. — Я не слышала о своей сестре много лет, до её визита, и я не слышала о ней несколько месяцев после. Я подумала, что она просто передумала, но потом я получила от неё довольно тревожное письмо, почти через полгода после того, как она пришла ко мне. — Я поняла, что что-то не так, когда увидела почерк Цисси на письме, доставленном немагическим курьером. — Должно быть, я выгляжу очень растерянным, потому что она кивает мне многозначительно и напряжённо. — Она сделала всё возможное, чтобы сторожевые псы её мужа не узнали, что она написала мне. Я до сих пор не уверена, сработало ли это. — Что она написала? — поспешно спрашиваю я, потому что не могу больше изображать безразличие. Это слишком интересно, слишком секретно, чтобы притворяться. Я хочу знать, что моя мать рассказала своей отчуждённой сестре много лет назад. — Я не помню всех подробностей, но не думаю, что когда-нибудь забуду эти строчки: «Он никогда не позволит мне уйти, Андромеда. Я рискую не только своей жизнью, но и жизнью Драко, если осуществлю свои намерения. Он никогда не даст мне спокойной жизни. Мне придётся спрятать нас от мира, лишив Драко любого шанса на жизнь, которая у него будет, если я останусь, в то время как Люциус будет охотиться на нас, как акула, которой он и является». — Она, вероятно, довольна тем, что видит на моём лице, потому что затем продолжает: — Она волновалась за твою жизнь, что вполне естественно для матери. Это меня не удивляет, но предположение, что Люциус выследит вас двоих, словно акула… беспокоило меня с того дня, как я получила это письмо, и до того дня, когда я узнала, что он умер. — Понятно, — это единственное, что я могу выдавить из себя, услышав всё это. Слово выходит тихо, словно застряв у меня в горле. Интересно, что отец сказал матери, когда она сообщила ему, что хочет развода. Мой разум предлагает множество сценариев, и ни один из них не является приятным для воображения. — Действительно. После этого я не слышала от неё ни слова. Долгое время, или как мне кажется, мы с тётей просто смотрим друг на друга. Я смотрю на изгиб её виска, на высоту её скул, на форму её бровей, на сердцевидную форму её лица. Так похожа на мою маму, но лишённая взгляда женщины, превратившейся в лёд из-за трудностей и жизни, полной притворства. Рот и глаза у неё не как у матери, а как у тёти Беллы, если убрать из них всю жестокость и насмешливость и добавить изрядную дозу здравомыслия. Её волосы тёмные и вьющиеся от природы, более послушные, чем у тёти Беллы, свободно заплетённые в единственную французскую косу, свисающую через одно плечо, как дружелюбная ручная змея, обвивающаяся вокруг её груди. Крошечные чёрные локоны выбиваются из косы, красиво обрамляя её лицо, благодаря чему она выглядит более беспечной, чем моя мать, но менее дикой, чем тётя Белла. Она — лучшие части их двоих, заключённые в одном человеке. Я совсем её не знаю, но я понимаю, что всё это правда, просто взглянув на неё. Её жизнь, хотя и наполненная болью, была добрее, чем жизнь матери. Это написано в открытости её поведения, расслабленном положении её плеч, в том, как её рот просто и естественно сидит на её лице, не тронутый годами неоходимости держать его закрытым. Мужа и дочь слишком рано отняла у неё война. Война, в которой я сражался против них, и всё же она может смотреть на меня. Даже после всего, с чем она столкнулась, она ощущается женщиной, которая сохранила в себе что-то чистое. Любая могла бы стать такой же холодной, как и моя мать, из-за того, что пришлось пережить Андромеде, но она, кажется, осталась почти нетронутой. Я знаю, что это не так. Я уверен, что это не так, но я не знаю, как ещё описать ощущение, которое исходит от неё… Она как гора, всё ещё гордо стоящая после того, как на её поверхность были сброшены бомбы в попытке уничтожить её. Ветры жизни пытались стереть с неё части, но она всё ещё здесь, нависая над землёй после стольких лет. Всё ещё стоит высоко. Интересно, что она видит, когда смотрит на меня? — Должно быть, это было больно, — говорю я ей. — Лишиться одной сестры из-за потери рассудка и Тёмной метки, а другой из-за жестокого брака, в который она ввязалась. — Я потеряла гораздо больше, чем это, — тихо говорит она. В её тоне множество эмоций, но лицо остаётся невозмутимым. — Но я приобрела гораздо больше, чем когда-либо теряла. — Мои брови в замешательстве хмурятся, и она объясняет: — Я познала настоящую любовь, несмотря на жёсткие, неумолимые ожидания моей семьи. Я избежала брака по расчёту и без любви, и вместо этого вышла замуж за человека, который уважал меня, который помог мне вырасти и позволил мне любить и уважать его в ответ. Мужчина, который показал мне мир больше, чем моя семья когда-либо могла бы. — Я видела, как наша дочь стала одним из самых сильных людей, которых я когда-либо встречала. Я видела её, сияющую светом её собственной истинной любви, и прошедшую через испытания беременности. Я наблюдала за её лицом, мокрым от слёз, когда она впервые смотрела на жизнь, которую создала сама. Я увидела в её лице то же самое, что Тед, я уверена, увидел в моём, в день её рождения. — Я видела, как те, кого я нежно люблю, смеются друг с другом, плачут друг с другом, обнимают друг друга, исцеляют друг друга, женятся друг на друге, возвышают друг друга, страстно борются за свободы друг друга и за свободы тех, которые даже не подозревали об их существовании. Каждое утро я просыпаюсь и вижу живое напоминание о страсти, силе моей дочери и обо всём том, за что она так упорно боролась, чтобы сохранить этот мир. Эти вещи продолжают жить, когда я смотрю в глаза Тедди, несмотря на то, во что превратился мир. Я вижу так много от своей Доры в её маленьком мальчике, а также от мужчины, которого она любила. — Здесь Андромеда останавливается и глубоко вздыхает. — Я видела смерть, да, но я видела намного больше жизни. Это вещи, которые никакая война не может отнять у меня. Я не знаю, что такого в словах, которые она произносит, но слёзы начинают покалывать в уголках моих глаз. Интересно, моя мать чувствовала то же, что и её сестра? Интересно, почувствую ли я когда-нибудь всё это, когда оглянусь на свои прожитые годы в будущем? — Я не хотела нагнетать атмосферу, — говорит Андромеда, заметно собираясь с духом. — Я только хотела поделиться с тобой этими подробностями жизни твоей матери, чтобы, возможно, ты увидел, что она действительно знала, во что ввязалась, когда вышла замуж за Люциуса Малфоя. Она не была слепа во всех отношениях. — И единственная причина, по которой она так долго это терпела, была надежда на то, что я получу надлежащее воспитание, — с горечью отвечаю я. — Твоё здоровье, мам, — бормочу я, обращаясь к потолку своей камеры. — Ты легкомысленно относишься к жертве своей матери, — увещевает Андромеда. — И ты винишь себя. Моя голова, кажется, трясётся сама по себе. — Как я мог не заметить, когда было так очевидно, что она осталась с ним только ради меня? — Ты забываешь, что эти решения принимала она, а не кто-то другой. Хотя другие её варианты были не очень приятными, у нее были альтернативы. Я не оправдываю её, но я понимаю, почему она сделала то, что сделала. Я думаю, ты тоже понимаешь, если отбросить сарказм. — Зачем ты мне всё это рассказала? — Я спрашиваю. — Помимо того, что хотела, чтобы я увидел эту сторону моей матери. Зачем ты пришла сюда и поделилась этим со мной? — Андромеда несколько мгновений смотрит на меня, как будто сама не в силах это понять. — Полагаю, я хотела увидеть, сколько от твоей матери я могу найти в тебе. Той, кем она была на самом деле, скрываясь под приличиями и репутацией. Я хотела посмотреть, окупилась ли её жертва. — Она встаёт, и элегантным движением палочки её стул исчезает. — Я хотела бы снова навестить тебя, если ты позволишь. — Я так понимаю, ты нашла во мне достаточно от неё, — смело предполагаю я. Улыбаясь, но не настолько, чтобы обнажить зубы, Андромеда говорит: — Я думаю, что, возможно, в тебе больше от неё, чем ты даже представляешь. — И с этим она уходит. Я не знаю, что делать с её прощальными словами. Пытаясь понять, я прокручиваю в памяти все свои воспоминания о матери и задаюсь вопросом, какие её части моя тётя видит во мне. Интересно, видит ли она те части мамы, которые противостояли отцу своими маленькими, скрытными способами, или же она видит её приручённые, послушные частички. Может быть, она видит и то, и другое одновременно. В последние два года я думал, что стал самим собой, кем-то, кто не похож ни на одного из моих родителей. Визит Андромеды заставил меня переосмыслить человека, которым я себя вижу, и людей, на которых я никогда не хотел быть похожим. Возможно, я слишком глубоко вдумываюсь в её слова, но что я могу с этим поделать? В эти дни у меня есть часы, чтобы сидеть и обдумывать всё, что приходит в мой усталый мозг. С таким же успехом я могу думать о чём-то продуктивном, например, кто я, чёрт возьми, такой, если не о чём другом.