Смертельный удар

Андромеда навещает меня каждый день в течение двух недель, после её первого визита, и я удивлён тем, насколько лучше я себя чувствую после её посещений. Даже когда мы обсуждаем уродливое прошлое Малфоев, или когда мы обсуждаем её отлучение от семьи Блэков, или смерть её ребёнка и мужа, или моё собственное участие в начале этой долгой, затянувшейся войны, или тот факт, что я должен быть мёртвым, и почему на самом деле это не так. Это непростые разговоры, но в отличие от диалогов со многими другими людьми, — эти всегда по существу. Мы не ведём светских бесед. Она не удосужилась спросить меня, как прошло моё время в камере, и я бесконечно благодарен за это. С её визитами я чувствую, что у меня есть причина переодеваться по утрам, расчёсывать волосы, которые в эти дни остро нуждаются в стрижке, и позволять «охранникам» накладывать на меня Очищающие чары, теперь, когда они сочли меня достойным чистого тела. Я прекрасно знаю, что её визиты далеки от формальных. Но я также понимаю, что это женщина, воспитанная в тех же стандартах, что и я, и определённый уровень приличия, каким бы ограниченным он ни был, не является необоснованным. Через две недели после своего первого визита она приносит мне новости о повстанческом движении. Она не вдаётся в подробности, так как мне недостаточно доверяют, чтобы рассказать детали, но из того, что она мне говорит, у меня возникает ощущение, что если сопротивление добьётся успеха, это нанесёт огромный удар по силам Волдеморта. Интересно, будут ли они бомбить Министерство, или это будет освобождение людей из вражеского лагеря. Интересно, кто умрёт, а кто вернётся, чтобы перечислить имена погибших. Интересно, вернётся ли кто-нибудь вообще? — Кто-нибудь из моих знакомых участвует? — спрашиваю её, потому что я должен знать. Я должен быть в состоянии мысленно подготовить себя к тому, что некоторые или все из них никогда не вернутся. — Все они участвуют, — спокойно отвечает моя тётя. — Я слышала, что несколько твоих друзей упомянули, что придут к тебе в гости перед уходом. — Тогда я буду с нетерпением ждать этого, — говорю я без всякого сарказма. — Как Тедди? Я спрашиваю, как поживает мой маленький кузен, чтобы отвлечься, и это работает достаточно хорошо. Он учит много новых слов, некоторые из них Андромеда, похоже, не одобряет и очень упорно пытается отговорить Тедди от использования их в будущем. Каким-то образом этот разговор приводит нас к покойному Сириусу Блэку, с которым я никогда не имел удовольствия встречаться. Мать никогда не одобряла Сириуса, и я думаю, что знаю, откуда взялись некоторые её опасения, основываясь на том, что рассказала мне Андромеда. — Каким он был? — мне искренне интересно. — То есть до того, как он оказался за решёткой. Я слышал, что после всего этого он изменился. — Я бы так и подумала, — с сухим смешком говорит Андромеда. — Двенадцать лет в тюрьме за преступление, в котором он был невиновен… Думаю, что после чего-то подобного любой человек изменился бы. — Она останавливается, поджимает губы и отводит от меня взгляд, кажется, подбирая слова. — Он был… очень дерзким, если не сказать больше. Мой любимый двоюродный брат, хотя Регулус оказался вторым, зная то, что я знаю сейчас. Однако это совсем другая история, которую мы должны обсудить в другой раз. Это действительно очень грустная история. — Дерзкий, говоришь? — подсказываю я. Я узнал, что Андромеда — болтушка. У неё нет проблем с тем, чтобы контролировать себя, когда ей хочется, но как только ей становится комфортно с кем-то или, по крайней мере, со мной, она похожа на откупоренную газировку, опрокинутую на бок. У неё есть склонность позволять одному предложению незаконченной истории переходить в совершенно другую, и даже не замечать, как это происходит. Я нахожу это милым, но я также хотел бы услышать больше о моём печально известном двоюродном дяде. — Каким образом? — Ну, для начала, он был открытым геем, — говорит Андромеда. — О, его мать ненавидела это. Говорила, что ему нужно игнорировать свои нечистые желания и сосредоточиться на женщинах, чтобы продолжить род Блэков. И что он сделал? По всем стенам своей спальни постоянно расклеивал плакаты с почти голыми немагическими женщинами. Тётя Вальбурга была в бешенстве, в абсолютной ярости. Она пробовала всё, чтобы снять их, а когда это не сработало, она принялась наказывать его за то, что он принес такую ​​«грязь» в её дом. — Андромеда вздыхает и улыбается с оттенком сочувствия на лице. — Я уверена, что они до сих пор там, если этот дом ещё стоит. — В таком случае неудивительно, что его выжгли из генеалогического древа, — говорю я с гордой улыбкой. Приятно знать, что в нашей семье было больше геев, чем я, и что они были готовы отстаивать свою индивидуальность независимо от взглядов нашей семьи. — О, вовсе нет. Он знал, что делал, каждый раз, когда бунтовал, — согласилась Андромеда. — Это не значит, что сексуальная ориентация — это форма бунта, но… В нашей семье даже естественные явления рассматривались как форма бунта, способ опозорить фамилию. — О, поверь мне, я знаю. У матери случился припадок, когда я рассказал ей о своей первой влюбленности в мальчика. Она сказала мне никогда не говорить об этом моему отцу, и что мы никогда не будем обсуждать это снова. — Я останавливаюсь на мгновение. — Если подумать, это было примерно в то же время, когда она начала обучать меня окклюменции. Тогда она сказала мне, что это поможет мне блокировать подобные побуждения, но сейчас я думаю, что это было сделано для того, чтобы защитить меня от отца. Мне было десять. Андромеда задумчиво мычит и похлопывает себя по подбородку. — Наверное, ты прав. Похоже, ты действительно дитя своей матери. — Что ты имеешь в виду? — Ну… — Взгляд Андромеды метался туда-сюда, не совсем встречаясь с моим. — Я знаю, что мы обсуждали моего покойного кузена, но я думаю, что эта история была бы лучше, и мы можем вернуться к Сириусу позже. — У меня такое чувство, что всё, что ты собираешься мне рассказать, это то, что мама никогда не хотела бы, чтобы я знал. — По крайней мере, разве не для этого нужны отчуждённые, отвергнутые тётушки? Как оказалось, у моей матери была очень близкая подруга по имени Джорджина. Они были одного возраста и были товарищами по играм с четырёх лет, пока не произошла эта история. Мать Джорджины и моя бабушка позволяли им двоим общаться часами, редко проверяя их. Они были хорошо воспитанными чистокровными девушками, что они могли вытворить? Многое, видимо. Андромеда призналась, что не знает всей истории, так как их родители изо всех сил старались пресечь любое обсуждение случившегося, но она слышала шёпот о поцелуе, когда никто не думал, что она слушает. «Отвратительно», — сказала её мать, а отец назвал это «постыдно неприятным», а также обвинил в этом отсутствие надзора. «Если бы вы наблюдали за ними повнимательнее, этого бы никогда не случилось», — сказал мой дедушка. Андромеда подслушивала за пределами его кабинета, когда он ругал свою жену за то, что она позволила такому случиться в доме их предков. «Сначала Сириус, а теперь это? Если эта болезнь продолжит распространяться по семье, мы можем ожидать отсутствия наследников и большего позора, чем может выдержать наше имя». «Они определённо достаточно взрослые, чтобы осознавать это», — возразила моя бабушка. «В шестнадцать она должна быть достаточно ответственной, чтобы без присмотра навещать свою подругу, не так ли?» Правда заключалась в том, что ни один из них не предвидел этого. Ни один из них не ожидал, что войдёт в гостиную и обнаружит, что их дочь и её лучшая подруга страстно целуются, так с чего бы им заранее пытаться избежать такого? Я могу только представить, что их шок был похож на мой сейчас, только другого вида. Я был потрясён, узнав, что мою мать, возможно, тоже тянуло к представителям своего пола, хотя в конце концов ей удалось это скрыть. Я был потрясён, потому что, возможно, мать принесла гораздо больше жертв, чем я когда-либо мог себе представить, и теперь я никогда не услышу от неё рассказов о них. Конечно, Андромеде так и не удалось выведать эту историю у самой мамы, хотя тётя задавалась вопросом, не было ли это связано с проклятием, из-за которого та не могла ей ничего рассказать. Несколько раз, когда Андромеда спрашивала, мать просто испуганно смотрела на неё и быстро качала головой. Однажды, после того как мама выбежала из комнаты со слезами на глазах, Андромеда вообще перестала упоминать об этом. Зная моих бабушку и дедушку, я бы не удивился, если бы они прокляли свою дочь, чтобы она хранила молчание по этому поводу. На следующий день после того, как Андромеда рассказала мне эту историю, меня выпустили из камеры. Я провёл в этой тюрьме полтора месяца и не могу не чувствовать себя так, как будто мне сделали ранний подарок ко дню рождения. Или, возможно, ранний рождественский подарок, ведь до праздника осталось чуть больше месяца. Когда я собираю свои вещи, не то чтобы у меня было много вещей, я слышу приближающиеся шаги Андромеды. Я уже давно могу распознавать отдельные звуки шагов каждого человека, который посещает меня достаточно регулярно. У Невилла, как правило, более тяжёлые и медленные шаги, у Кева, наоборот, гораздо быстрее и легче. У Андромеды спокойные, мягкие. Именно эти шаги я слышу сейчас и останавливаюсь, запихивая одеяло в сумку, чтобы посмотреть, как тётя входит в свет моей камеры. Сейчас она открыта, хотя мне ещё предстоит переступить порог. — Добрый день, племянник, — говорит она. Сегодня в ней что-то изменилось, хотя я ещё не могу точно определить, что именно. — Тётя, — отвечаю, мой тон выжидающий. — Есть несколько вещей, которые ты должен знать, прежде чем присоединишься к нашему маленькому обществу. Я подумала, что должна быть той, кто расскажет тебе об этом, чтобы ты лучше понял, как здесь всё устроено. — Хорошо… Мне присесть? — Если ты предпочитаешь. — Она даёт мне минуту, и я решаю остаться стоять. — Очень хорошо. Первое, что ты должен знать, это то, что, хотя здесь нет официального лидера, меня считают кем-то вроде него. Как бы то ни было, я та, кто начала приводить сюда людей. — Ты… Ты та, кто основал эту группу повстанцев? — спрашиваю я, совершенно контуженный. — Ты никогда не говорила. — Изначально это не была группа повстанцев. В самом начале это было как убежище, убежище для тех, на кого охотятся. Это превратилось в повстанческую организацию только с ростом нашей численности и продолжением террора силами Того-Кого-Нельзя-Называть, — говорит она. — Что касается того, почему я не сказала тебе, я просто решила не делать этого. Я хотела увидеть, кем ты являешься, не зная, что у меня есть какая-то власть в этом месте. Это я, в конечном счёте, решила предоставить тебе освобождение. В противном случае я сомневаюсь, что тебя вообще выпустили бы. — Почему сейчас? Почему ты ждала до сих пор, чтобы сказать мне это? Зачем отпускать меня сейчас? — Я понимаю, что повторяюсь, но меня только что застали врасплох, и я чувствую, что в данный момент это простительно. — Потому что я чувствую, что достаточно увидела твоё истинное «я», чтобы доверять тебе за пределами этой клетки. Я хотела знать наверняка, стоит ли ставить на карту мою репутацию и жизни этих людей ради твоей свободы. Мне нужно было знать, стоит ли доверять тебе по-настоящему, после преступлений, совершённых тобой против немагорожденных, «предателей крови» и неволшебных людей. — Тогда… Всё это время ты была в гостях… Я просто проявлял себя перед тобой? — Непреднамеренно, да, хотя я должна признать, что ты превзошёл все мои изначальные ожидания. — Андромеда смотрит на меня, как будто вернулась к тому первому разу, когда посетила меня. Выражение её лица становится жёстким, когда она смотрит на меня, и мне почти больно видеть её снова такой по отношению ко мне. — Ты проявил себя, и я решила, что пришло время выпустить тебя. Однако, если ты заставишь меня пожалеть об этом, я без колебаний посажу тебя обратно в эту камеру. Здесь слишком многое поставлено на карту, чтобы кому-то давали дополнительные шансы. Если ты предашь нас, тебя убьют. Я выпрямляюсь, ожесточая своё лицо. — Я понимаю. — И это правда. Понимаю, как это важно, и я не должен облажаться. — Хорошо. — говорит она и, кажется, смягчается передо мной. — Теперь, и я знаю, что это будет разочарованием, но тебе не вернут твою палочку сразу же. — Это было ожидаемо, — признаюсь я. — Ну, в случае, если меня освободят, в чём я вообще не был уверен. — Не сомневаюсь в этом. Наряду с аннулированием твоих привилегий на использование волшебной палочки, мы исключаем тебя из любых обсуждений наших планов. — Чем же я тогда могу помочь? Я всегда был одним из бойцов, когда… — Я уверена, что мы найдём тебе множество способов быть полезным, — перебивает меня Андромеда. — У всех здесь есть работа. И у тебя тоже будет. Мы несём на себе столько веса, сколько можем, и компенсируем слабину, когда другие не в силах помочь. Будь то уход за ранеными, готовка, уборка, уход за детьми или посещение пожилых людей, всегда есть чем заняться. — Это не значит, что у тебя не будет свободного времени, чтобы делать всё, что заблагорассудится, — продолжает она. — Мы все осознаём, насколько напряжёнными являются эти времена, и понимаем, как важно иметь время для того, чтобы делать то, что нравится, а не только то, что от нас требуется. Ты не будешь работать до смерти, я обещаю, но я также могу обещать, что здесь будет гораздо больше работы, чем было в вашем последнем убежище. — Справедливо. Ты не услышишь от меня жалоб. — Так мне и говорили. Мистер Гинзбург высоко отзывается о тебе, когда его спрашивают. Сначала я считала его предвзятым, но я пришла к выводу, что в его словах могло быть больше правды, чем я хотела верить. — Хорошо, — отвечаю я, чувствуя себя неловко от любой формы похвалы. Даже косвенной похвалы. — Есть что-нибудь ещё, что я должен знать? — Многое, но я познакомлю тебя с основами во время нашей экскурсии. С момента моего освобождения я многому научился, но я не могу избавиться от чувства неуместности. Думаю, теперь я понимаю, что, должно быть, чувствовал Поттер, когда ходили слухи о том, что он наследник Слизерина. Куда бы я ни пошёл, я получаю взгляды недоверия, дискомфорта, гнева и откровенной враждебности. Люди шепчутся, когда я прохожу мимо, и регулярно я захожу в комнату только для того, чтобы разговор полностью прекратился. Я делаю то же, что и Поттер, и игнорирую это в меру своих возможностей. Мне кажется, это лучший вариант на данный момент. Надеюсь, со временем они увидят во мне просто другого человека, но у меня на руке есть татуировка, символизирующая смерть, и ни у кого здесь нет такой. Я сражался не на той стороне и совершал злодеяния, мало чем отличающиеся от тех, что до сих пор происходят за пределами этих туннелей. Возможно, мои преступления были немногочисленны и не такие жестокие, но никто здесь, кроме меня, не может сказать, что они жили в том же доме, что и Волдеморт, или целовали подол его мантии, или напрямую получали от него похвалу, а не только презрение. Как только моя экскурсия заканчивается, Кев появляется из ниоткуда. Я наполовину задаюсь вопросом, следил ли он за моей тётей и мной, пока она показывала мне большой комплекс. Его лицо расплылось в улыбке, он притягивает меня к себе и целует почти до боли. Я не знаю, как контролировать свою реакцию, хотя вижу, как на его лице мелькает отвержение, когда я отстраняюсь и отступаю. — Я скучал по тебе, — шепчет Кев, как будто это оправдывает нарушение моего личного пространства. — Мы только вчера виделись, — Я кажусь холодным, и я знаю, что он слышит это в моём голосе. Что-то изменилось, и рано или поздно ему придётся это узнать. — Ну да, но на самом деле мы не… — Он застенчиво смотрит на мою тётю, а затем снова на меня. Словно поняв какой-то намёк, Андромеда уважительно склоняет голову. — Я оставлю вас. Чувствуй себя как дома, Драко. Когда она уходит, я чувствую, как моя грудь наполняется разочарованием. Я не хотел делать это так скоро после освобождения, но я вижу, что это неизбежно. Лучше всего быть честным с Кевом. Может быть, у нас всё ещё останется что-то вроде дружбы, если я смогу сделать всё правильно. — Я сделал что-то неправильно? — спрашивает Кев. — Знаешь, я думал, когда Энди сказала всем, что тебя выпустят… Я думал… — Он изучает моё лицо и откусывает кусочек омертвевшей кожи с нижней губы. — Я ошибался, полагая, что ты захочешь продолжать… делать то, что мы делали до этого? Не зная точно, как ответить, или, вернее, как сформулировать свой ответ, я оглядываю освещенный факелами зал, в котором мы находимся. От него отходят множество коридоров, и я уже забыл, куда ведёт большинство из них. — Я не… — наконец говорю я. — Я не хочу тебя расстраивать. — Тогда будь честен. — Его голос такой мягкий, что причиняет боль. Долгое время я просто смотрю на него, не в силах заставить свой рот двигаться. Так много слов проходит через мой разум, различные способы формулировки того, что я знаю, я должен в конечном итоге произнести вслух. Я отказываюсь тянуть его за собой, но я не думал за всё время своего пребывания в камере, как я перейду этот мост, с которым я сейчас внезапно столкнулся. Чувство отдаления от него, тайную признательность за нашу вынужденную разлуку подавляет эта новая псевдосвобода. То, что раньше было мелочной мыслью в глубине моего разума — я никогда не думал, что мне придётся столкнуться с ней из-за моего предположения, что меня никогда не выпустят из моей камеры, — теперь стало тяжёлым бременем на моих плечах. — Я больше не могу, — говорю я ему. Я ненавижу это. Какая-то жалкая часть меня жалеет, что я не провёл достаточно времени в той камере, чтобы Кев взял на себя инициативу и разорвал отношения. — Я не хочу тащить тебя здесь за собой. Тебе можно доверять, ты можешь заводить и друзей, и знакомства, и союзы. Ты всего этого не сможешь, если я буду висеть мёртвым грузом. Откуда всё это взялось? Я не помню, чтобы думал об этом, когда сидел в своей камере и думал, как я могу рассказать Кеву о своих чувствах, в тех редких случаях, когда я делал это с какой-то глубиной. Сейчас я понимаю, когда говорю это, что это было то, что скрывалось под теми другими вещами, которые я чувствовал. Это основная причина того, что я чувствовал себя так неправильно, когда он клал руку мне на колено или целовал меня между решётками моей камеры. Вот что меня так беспокоило. Я просто не знал об этом, пока это не вылилось из меня, как пролитое молоко. — Всё это не имеет для меня значения, — серьёзно говорит Кев. — Меня не волнует, что кто-то из этих людей думает обо мне, понятно? Мне нужно, чтобы ты это знал. — Он берёт мои руки в свои, подходит ближе, и это… всё ещё кажется неправильным, но, может быть, в меньшей степени. Я больше не могу сказать. Всё кажется неправильным, подавляющим. — Если ты не можешь придумать лучшей причины, чем моя репутация, я не хочу отказываться от этого. — Я даже не знаю, что это такое, — честно говорю я ему, внутренне отступая. — Мы никогда не давали этому ярлык. — Я не думал, что он нужен. Он нам нужен? — Могу сказать, что он спрашивает мои искренние мысли по этому поводу, но я даже не знаю, каковы мои искренние мысли. — Нет, это… хорошо, как есть. — Это не совсем то, что я чувствую, но я не знаю, как ещё ответить ему. Кажется, я не могу разобраться в своих собственных мыслях, когда его серьёзные глаза приковывают меня к месту, почти требовательные в своей интенсивности. Кев с облегчением улыбается, выдыхая смех, который кажется намного более искренним, чем я когда-либо буду. — Энди уже показала тебе душевые? — Ещё нет. — Ну, тогда… пойдём? Прошло так чертовски много времени с тех пор, как у меня был хороший секс и настоящий душ. Я не думаю, что у меня была бы возможность отказаться от этого, в данный момент. Рождество — это ужасно, даже несмотря на то, что я благодарен за то, что любая миссия, на которую недавно отправлялись повстанцы, обошлась без жертв и была довольно разочаровывающей по своей природе. Каждый человек в хорошем настроении, и это бесконечно раздражает. Люди даже кажутся менее подозрительными и обиженными по отношению ко мне, что, вероятно, является худшей частью. Чтобы заставить людей относиться ко мне как к человеку, не нужен праздник, тем не менее это первый день после моего освобождения, когда я, кажется, получил ту же порцию еды, что и все вокруг меня в столовой. Хорошей новостью, однако, является то, что мне поручили ухаживать за пожилыми людьми и инвалидами, а также убирать их комнаты. Когда Ларс, мужчина, отвечающий за распределение работы между людьми, давал мне эти задания на неделю, он, казалось, думал, что это похоже на наказание. Чего он не знает обо мне, и я не собираюсь ему говорить, так это того, что я получаю огромное удовлетворение от заботы о других. Помогает то, что некоторые из пожилых людей, о которых я забочусь, — люди с деменцией и болезнью Альцгеймера, поэтому многие из них не узнают во мне военного преступника или бывшего члена кровавого культа. С ними легче разговаривать, чем со всеми здесь присутствующими, потому что у них нет предубеждений на мой счёт. Некоторые из них даже не помнят меня со вчерашнего дня. Я каждый день с нетерпением жду возможности побыть с ними. От меня ожидают того, что я возненавижу эту работу, поэтому мне легче получать от неё удовольствие. Даже если мне приходится подтирать задницы и опорожнять ночной горшок, мыть губкой и подстригать ногти. У меня, конечно, нет палочки, чтобы помочь мне с этими делами, но она мне и не нужна. С тех пор как эта война приняла худший оборот, в день смерти Поттера, я был вынужден не полагаться на свою палочку, и теперь я к этому привык. Единственная проблема с этой работой, или, скорее, проблемный случай, — это человек по имени Риус Пиддлтифф. С ним обычно легко иметь дело, но он говорит очень странные вещи. Всю неделю, в которую я должен был узнать его получше, он пытался сказать мне, что эти канализационные трубы заполнены заброшенными сокровищами, что стены полны ими, и что если бы я только позволил ему взять кирку, я бы увидел, что это правда. Очевидно, я этого не позволяю, но его довольно трудно успокоить, когда он взволнован этим. Я отвлекаю его, рассказывая истории о «сокровищах», которые я находил на чердаках поместья в детстве. Однако сегодня моя тактика на него не действует. Может быть, это дух Рождества витает в воздухе, может быть, это полнолуние, а может быть, у меня закончились подходящие отвлекающие факторы. Что бы это ни было, я изо всех сил пытаюсь с этим справиться. — Ты не слушаешь, — говорит он мне своим скрипучим голосом, следуя за мной из комнаты в комнату. Ему должно быть за девяносто, а он ходит, сгорбившись, как пятидесятилетний старик. Я не знаю, как он может двигаться так быстро в его возрасте. — Я слушаю, Риус, — успокаивающе говорю я ему, — но боюсь, ты ошибаешься. Золота нет… — Это не проклятое золото, глупый ты мальчишка, — разочарованно выплёвывает он. — Поттер, Поттер, ты знаешь! Гарри Поттер! — Его слова не имеют смысла, но я не буду оскорблять его, говоря ему об этом. — Да, пусть его душа упокоится с миром, — бормочу я, расчёсывая тонкие седые волосы Агаты. Она так мило улыбается мне, когда я это делаю, и, хотя она больше не может говорить из-за проклятия, наложенного на неё до того, как она пришла сюда, она выражает всю благодарность своими добрыми карими глазами. — Он не... — стонет Риус, явно раздражённый. — Он никогда не знал покоя. Ты, глупый, глупый мальчишка! Послушай меня, послушай меня… — Счастливого Рождества, Агата, — говорю я, перебивая Риуса. Положив расчёску обратно на тумбочку Агаты, я беру Риуса за локоть и быстро вывожу его из её комнаты, чтобы мы могли поговорить так, чтобы она не услышала. — Риус, у меня есть работа, — терпеливо говорю я ему. — Я хотел бы услышать больше об этом, как только я закончу проверять остальных, хорошо? — Тогда будет слишком поздно, — его голубые глаза блестят от влаги. Он в панике и крепко сжимает мою руку дрожащей рукой. — У меня не будет моих способностей, у меня не будет способностей, к тому времени я буду уже далеко! — Ты будешь прямо здесь, — успокаивающе говорю я. — Мы все здесь, чтобы позаботиться о тебе, мы не позволим никому забрать тебя. — Ты… не … слушаешь! — он кричит. Я быстро закрываю дверь Агаты, чтобы не потревожить её. — Ты не слушаешь, и ты пожалеешь об этом — ты не можешь знать, как сильно ты об этом пожалеешь! Сдаваясь, мои плечи немного опустились в знак поражения, и я спрашиваю: — О чём я буду сожалеть, Риус? — Обо всём, — шепчет он сквозь стиснутые зубы. Он сейчас в безумии, и это нехорошо. — Я пытался рассказать вам, люди, но вы никогда не слушаете, не так ли? Вы никогда не послушаете такого старика, как я. Думаете, я сошёл с ума, сошёл с троллейбуса, потерял рассудок. Я всё ещё здесь, не так ли? Я должен что-то знать! — Он машет руками в жесте, который говорит, что я вообще бесполезен, и нет смысла прилагать усилия. — Я сейчас слушаю, обещаю. — Я немного наклоняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, чтобы он знал, что я серьёзно. Что-то кажется другим в этих глазах сегодня, но я не могу это определить. — Я выслушаю всё, что ты хочешь мне сказать. Я слушаю. — Портрет сказал мне — ах, как его звали… Неважно! Нет времени! Портрет сказал мне, видишь ли, и я знаю, что это правда! — Здесь нет портретов, — напоминаю я ему, потому что он, кажется, забыл. — Не здесь, ты, болван! До того как я пришёл сюда. В моём доме — он сказал… Он сказал… — Риус замолкает, глядя вниз, а замешательство искажает его лицо. Его глаза изо всех сил стараются оставаться сфокусированными. — Что он сказал? — спрашивает он, беспомощно глядя на меня. — Что он сказал? — снова спрашивает он. — Не знаю, — мягко отвечаю я, беря его узловатую руку в свою и кладя другую руку сверху. — Однако я уверен, что бы это ни было, это было важно. Хочешь сесть и немного почитать? — Да, — говорит Риус, медленно кивая. Теперь его глаза расслаблены, немного расфокусированы, из них улетучились вся паника и страх. — Да, я думаю, мне бы этого хотелось. Я отвожу его в комнату и помогаю сесть на стул. Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, когда я беру с его единственной полки книгу, которая, как я думаю, ему понравится. То, что раньше причиняло ему беспокойство, теперь прошло, и он снова спокоен. Интересно, что он имел в виду, когда сказал, что Поттер никогда не знал покоя, но я отмахиваюсь от этого и протягиваю ему книгу. Любое упоминание о Поттере, мягко говоря, болезненно для меня, и я делаю всё возможное, чтобы думать о нём как можно меньше. — Спасибо, добрый мальчик, — говорит он, беря книгу и ухмыляясь мне почти беззубой улыбкой. — В любое время, Риус. Я могу что-нибудь сделать, пока я ещё здесь? — О, ты сделал более чем достаточно — более чем достаточно. Я выхожу из его комнаты, оглядываюсь назад и вижу, как он, всё ещё улыбаясь, открывает свой роман и начинает читать. Я так отвлёкся, что чуть не столкнулся с Ларсом в коридоре. — Простите, — говорю я ему, отступая на пару шагов. — Да, осторожнее, Малфой, — сухо говорит он. — Пришло время контрольного списка. — Он держит в руках блокнот и самопишущее перо, и я киваю. Контрольное время составляет около семи вечера каждый день. Тот, кому в этот день назначили работу, отчитывается перед Ларсом и его группой помощников и отвечает на вопросы, связанные с их работой. Это утомительно, но это единственный способ убедиться, что люди не косячат и не бездельничают весь день. Это помогает поддерживать порядок, поэтому я сотрудничаю. Пока он знакомит меня со списком, делая пометки и замечания тут и там, я размышляю о том, что случилось с Риусом и стоит ли мне спросить о его сегодняшнем поведении. Полагаю, нет ничего плохого в том, чтобы спросить о людях, о которых я забочусь, но я не хочу показаться неспособным выполнять порученную мне работу. С другой стороны, если я создам впечатление, что мне слишком легко живётся, меня могут больше не назначать на эту работу в будущем, зная то, что я знаю о Ларсе. Полагаю, лучше спросить, взвесив всё в уме. — Хорошо, — говорит Ларс, делая последнюю пометку в своём блокноте, прежде чем обернуться на меня. — Заканчивай ночные обходы, и ты можешь закончить день. — Он начинает уходить, и я окрикиваю его, чтобы он подождал. — Да, Малфой? — спрашивает он, явно не заинтересованный в дальнейшей болтовне. — Я хотел спросить о Риусе Пиддлтиффе. — О, этот старый чудак снова доставляет неприятности? — Ларс смеётся и качает головой. — Не беспокойся о нём, он всегда был трудным ублюдком. — Верно, — говорю я сухим тоном. Мне не нравится его снисходительная манера говорить, и то, как он просто списывает Риуса со счетов как «трудного ублюдка». — Не то чтобы он обязательно доставлял неприятности, но мне интересно, слышал ли ты когда-нибудь, чтобы кто-нибудь говорил, что он упоминал Поттера? — Гарри Поттер? — спрашивает Ларс, и я могу сказать, что это привлекает его внимание. — Единственный и неповторимый. — Нет, не могу сказать, что подобное было. — А что? Он упоминал Гарри Поттера сегодня? — Просто небрежное замечание, но то, что он сказал, было странным. — Я вкратце рассказываю Ларсу о нашем с Риусом разговоре, о том, каким испуганным он казался и насколько недолгим всё это было. — Честно говоря, я не знаю, что с этим делать. — Что ж, — говорит Ларс, а затем останавливается, чтобы подумать, его лоб морщится от напряжения. — Это странно… Он казался в то время в здравом уме? — Это, э-э, немного трудно судить, — говорю я, пытаясь быть одновременно добрым и честным. — Каков он обычно, когда в ясном сознании? — Судя по тому, что говорили другие, его взгляд становятся более сфокусированным, у него появляется больше энергии и сил, и он обзывает людей. — Ларс закатывает глаза, явно испытывая отвращение к старику. — Если это так, то он, вероятно, был в своём уме. — У него бывают такие моменты, — Ларс пожимает плечами. — Их очень мало, но я бы не обращал на это внимания. Он чаще всего не в себе, поэтому когда он в здравом уме, он имеет тенденцию быть заносчивым. Я уверен, что это ничего не значит. — Я киваю, хотя и не убеждён. — Тебе что-то ещё нужно было? — Нет, это всё, — отвечаю я. Очевидно, что я говорю об этом не с тем человеком, но я не уверен, кто будет подходящим. Однако, когда я заканчиваю свой ночной обход, я понимаю, что, вероятно, мог бы обсудить это с моей тётей. Прошло несколько дней с тех пор, как я разговаривал с ней.   — Он сказал тебе, что Гарри никогда не знал покоя? — спрашивает Андромеда позже той же ночью. Мы сидим в её комнате, в изножье её кровати, а Тедди играет со своими немногочисленными игрушками на полу. Я смотрю, как он швыряет тканевую куклу об пол, и, кажется, получает огромное удовольствие от жестокого обращения со своей игрушкой. — Да, и он упомянул портрет, который что-то ему сказал, но когда он собирался произнести, что именно портрет сказал ему, он потерял ход мыслей. Именно тогда он значительно успокоился и перестал сжимать мою руку, как умирающий, — говорю я ей. — Я отвёл его в его комнату и усадил с книгой, и он казался в порядке. — Это действительно очень странно, — тихо и задумчиво произносит Андромеда. — Интересно, что бы он сказал, если бы оставался в здравом уме дольше. — Я задаюсь тем же вопросом. Ларс, похоже, не придал этому особого значения, когда я ему рассказал, но я не знаю, что с этим делать. — Ну, даже в возрасте Риуса я бы надеялась, что меня будут воспринимать всерьёз. Я не думаю, что ты должен игнорировать то, что он говорит, когда он в здравом рассудке. Я думаю, что для него эти моменты просветления невероятно важны. — Я согласен. Мне просто интересно, знает ли он что-то о Поттере, чего не знают остальные. — Сомневаюсь, но полагаю, что это возможно. Подумав, стоит ли мне это делать, я спрашиваю: — Кев рассказал тебе о последнем сообщении, которое мы получили от Флоренца, ещё на нашей базе? — Да, — говорит Андромеда. — И прежде чем ты спросишь, да, я считаю, что слух — это всего лишь слух. Все источники, которые у меня есть, говорят, что Гарри действительно мёртв. Было слишком много свидетелей, чтобы отрицать то, что произошло. — Наверное, — говорю я и отвожу взгляд. — Ты веришь слухам, не так ли? — Она многозначительно смотрит на меня. Покачав головой, я отвечаю ей: — Я не знаю, что и думать. — И это правда. — Ты видел его, Драко, — серьёзно говорит она, немного наклонив голову и приподняв брови. — Ты был там. Как ты можешь хоть на секунду поверить, что он жив? — Всё, что я знаю, это то, что по Хогвартсу ходят слухи, которые Существующие Злые Силы пытаются остановить, и что Риус — в один из его явно немногих моментов ясности — утверждал, что Поттер никогда «не знал покоя», что бы это ни значило. — говорю я, немного расстроенный. — Я не знаю, что и думать на данный момент. Я видел Поттера в тот день, да, но никто не знает, что случилось с его телом. Никто не знает, где он похоронен, похоронен ли он вообще, лежит ли он на дне озера, или... — никто не знает, вот к чему я клоню. Я понятия не имею, какую цель мог иметь Безносый, чтобы сохранить Поттеру жизнь, но что я знаю, так это то, что о смерти Поттера говорят странные вещи, и я отказываюсь игнорировать эти детали, даже если это случайные совпадения. Андромеда молчит несколько мгновений, наблюдая за Тедди, тщательно обдумывая то, что я сказал. Она закусывает нижнюю губу, а Тедди лепечет на своём труднопонятном детском наречии, держа игрушку во рту. Я жду и задаюсь вопросом, стоило ли мне держать свои мысли при себе, пока тишина продолжает затягиваться. — Ты помнишь речь, которую произнёс Сам-Знаешь-Кто в день смерти Гарри? — тихо и медленно спрашивает Андромеда. — Сомневаюсь, что когда-нибудь забуду, — говорю я с сухим смехом. Я никогда не забуду, как он ухмылялся, обращаясь к лужайке, полной выживших солдат, радуясь своему успеху, в то время как Поттер безжизненно лежал на руках у Хагрида. — Что он сказал? — Андромеда спрашивает это таким образом, что меня это смущает. Я не могу сказать, к чему она клонит, и это беспокоит. — «Гарри Поттер мёртв. Отныне вы будете верны мне. Гарри Поттер мёртв. И сейчас самое время заявить о себе. Выходите вперёд и присоединяйтесь к нам, или умрите» — говорю я, прямо цитируя его бесстрастным голосом. — А потом Невилл наговорил кучу всякой ерунды и убил эту кров... — эту проклятую змею, — я поправляю себя в последнюю секунду ради Тедди. — А потом вспыхнули новые бои, и многие люди аппарировали в безопасные места, и… и потом Сам-Знаешь-Кто заставил Хагрида пронести труп Поттера через школу на всеобщее обозрение, как только все успокоились. — Что ещё случилось? — спрашивает Андромеда. — Ты и так всё это знаешь, — я теряю терпение. Я ненавижу заново переживать тот день. Я ненавижу, как моя грудь, желудок, горло сжимаются от воспоминаний, как будто моё тело пытается отключиться, чтобы избежать необходимости думать о тех ужасных моментах, которые навсегда останутся в моей памяти. — Ты уже слышала всё, что я могу сказать, так зачем? Зачем тебе нужно, чтобы я всё повторял? — Многие люди, с которыми я говорила о том дне, на самом деле там не были. Ты и твои родители были свидетелями последних мгновений той битвы. Я хочу услышать твою точку зрения, — спокойно, но твёрдо объясняет она. — Хагрида убили, — говорю я ей со вздохом. Тяжело сглотнув, я добавляю: — Тело Поттера отнесли в кабинет директора. — Воспоминание о том, как я в последний раз видел Поттера, ударяет меня, хотя и не так сильно, как раньше. Я отбрасываю эту мысль и связанные с ней эмоции прочь, ожидая ответа Андромеды. — Почему кабинет директора? — Андромеда слегка сужает глаза. — Если бы я мог понять, как работает разум этого монстра, возможно, ничего бы этого не случилось, — говорю я, сжимая челюсти. Я расстроен не из-за Андромеды, а из-за себя. — Это то, чего мне никогда не удавалось понять. — Остальные тела были сожжены. Ты помнишь, что видел его? — Нет. После того как его доставили в кабинет, больше его никто не видел. Безносый сжёг все портреты в кабинете вместе с телами, и в разгар всего этого он приказал моим родителям и мне вернуться в поместье и ждать своей участи. — Это чудо, что ты выжил, — говорит мне Андромеда. Я смотрю вниз, туда, где её руки лежат на коленях, и вижу легкую дрожь. — Нарцисса всегда была самой умной из двух моих сестёр, а ты был всем её миром, так что, полагаю, меня не удивляет, что ей в конце концов удалось одурачить хозяина Люциуса, в том, что касается тебя. Что-то в её словах вызывает воспоминание. Медленно, расплывчато, оно всплывает в моём сознании, пока я не могу думать ни о чем другом, кроме последних мгновений перед смертью моей матери. Я неподвижно лежу на полу, зелье, которое дала мне мать, уже выполнило свою задачу, заставив меня казаться таким же мёртвым, какими она и отец вскоре действительно будут. Мои глаза не способны двигаться, и всё, что я могу видеть, — это одежда моей матери, испачканная грязью, травой и кровью, растекающейся вокруг неё на полу гостиной. Её руки нежно берут моё лицо, повернув его так, чтобы я мог видеть её лицо. Даже когда слёзы катятся по её бледным щекам, даже когда выражение её лица искажено страданием, она является самым красивым человеком, которого я когда-либо видел. Она говорит со мной приглушённым тоном. Её слова прерываются в определённых местах, пытаясь передать мне последнее сообщение перед его приходом. — Любовь моя, — дрожащим голосом прошептала она, слёзы стекают по её щекам. — Мой любимый, дорогой дракон. Ты никогда не должен уступать миру, каким он скоро станет. Бейся. До самого последнего вздоха ты должен сражаться так, как никогда раньше не сражался. Обстоятельства ухудшатся после этого дня, гораздо сильнее, чем мы могли ожидать. То, что мы видели до сих пор, будет несравнимо с тем, что ещё впереди. — Тяжело дыша и вздрагивая плечами, она продолжила, её глаза смотрели прямо в мои и ни разу не дрогнули. — Не всё так, как кажется, любовь моя. Никогда не прекращай поиск истины в мире лжи. Ты должен найти путь обратно в Хогвартс после того, как проснёшься, и вызволить Поттера из заточения там. Он живой. В этом я уверена. — У меня нет абсолютно никакого времени, чтобы переварить эту перевернувшую мой мир информацию, прежде чем рядом хлопнула дверь, заставив мою мать отпрянуть от меня. Моя голова ударилась об пол, прикрытый только дорогим ковром. — Я люблю тебя, — прошептала мне мама, и слова кажутся такими далёкими по сравнению с теми, которые она только что произнесла. Я желаю изо всех сил, чтобы я мог в последний раз взглянуть на её лицо, но часть меня знает, что это будет последний раз, когда я увижу её. Как будто звук двери послужил сигналом, моя мать начинает кричать на отца, чего я никогда раньше не слышал от неё. Вещи, которые она, вероятно, хотела сказать годами, думаю я сейчас, зная то, что знаю я. — Ты убил нашего единственного сына! — безумно завопила она, и я услышал, как какие-то предметы падают на пол, разбиваясь. Кусок стекла приземлился рядом с моим лицом, но я ничего не могу сделать, хотя мой разум обезумел от паники. У меня нет ничего, кроме как возможности лежать там, и казаться мёртвым. — Ты забрал всё, что я люблю в этом мире, и уничтожил это! ТЫ ЕГО УНИЧТОЖИЛ! — Она сглотнула удушающий воздух в комнате, прежде чем продолжить так же страстно, хотя и с большим горем: — Ты погубил его, ты, негодяй, — ты, ублюдок! Как ты мог? КАК ТЫ СМЕЕШЬ? — Ты слишком остро реагируешь, женщина, — говорит ей отец леденящим, спокойным и жестоким голосом. Безудержные рыдания моей матери подчеркивают его слова сокрушительным образом. Каждый её всхлип становится переломом в моём психическом состоянии. Неудивительно, что мой разум заблокировал это воспоминание, правда. — Он выступил против нашего Лорда, и получил именно то, что ему причиталось за его дерзость. — Наш Лорд? — Резким, слезливым смехом отвечает мама. — Он мне не Лорд, — горячо прошипела она. — Ты стал всем, что когда-либо вызывало у меня отвращение. Меня тошнит от тебя, Люциус! Какое бы сердце, как ты утверждал, у тебя ни было, оно было запятнано поклонением безумному существу. Наш сын МЁРТВ ИЗ-ЗА ТЕБЯ, ОН МЁРТВ, ОН МЁРТВ, ОН МЁРТВ! Что-то рухнуло на пол в тот момент, когда комната загорелась зелёным, и я понял. Я знал, что он убил мою мать. Это было подстроено, я знал, что это подстроено. Прежде чем дать мне зелье, мать быстро объяснила, что произойдёт. Тем не менее я не мог не задаться вопросом, лёжа беспомощным перед происходящим вокруг, было ли это тем, чего хотел мой отец всё это время. Я так отчаянно ненавижу его в этот момент. Эта ненависть угрожает поглотить меня, пока я смотрю на ковёр полузакрытыми глазами, не в силах даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы наказать его так, как я желаю всем сердцем. Дверь со скрипом отворилась, и кто-то медленно захлопал в ладоши. Конечно же, это был Волдеморт, и это подтвердилось, когда он заговорил несколько мгновений спустя. — Очень впечатляет, Люциус, — сказал Тёмный Лорд, его высокий голос звучал довольно, как прежде. Кажется, в этот день у него было много поводов для радости. Это была вишенка на торте его мирового господства. — Мой Лорд, — произнёс отец, и я представляю, как низко он поклонился своему господину, хотя я не могу видеть, как он это делает. — Простите меня за то, что я действовал без Вашего приказа. Они выступили против Вас, после всего, что Вы сделали для нас, после всего, что Вы совершили ради чистоты. — Так я слышал, — прошептал Волдеморт. Его голос скользит по моему неподвижному телу, как тысяча маленьких ножей, режущих каждым слогом. — Ты хорошо справляешься, ради меня, Люциус… но ты, как и я, осознаёшь, сколько раз ты подводил меня. — Мой Лорд... — Ты сам замолчишь! — взревел Волдеморт, перебивая моего отца прежде, чем он успел молить о прощении, которое не было бы даровано. — Правда, Люциус, в том, что ты просто ненадёжен. Ты подводишь меня чаще, чем добиваешься успеха. Ты — слабое звено в цепи, которую я намерен сократить. — Пожалуйста, мой Лорд, пожалуйста… — ЗАМОЛЧИ, ТЫ СВИНЬЯ, НЕ ЧЕЛОВЕК! — Мой отец захныкал, зная, что его неминуемая смерть с каждой минутой приближается. — Ты всего лишь разочарование, что бы ты ни сделал здесь сегодня. — Умоляю..., — заскулил отец дрожащим голосом. — Я... Ещё одна вспышка зелёного потрясла моё зрение, и мой отец больше не говорил. Прошло несколько мгновений молчания, и наконец Волдеморт заговорил. — Эльф! — Сильный треск нарушил тишину комнаты, и вскоре последовал дрожащий голос одного из наших домовых эльфов. — Чего требует Господин? — Убери эту грязь с глаз моих, — выплюнул он в ответ. Я был перемещён первым. Доставлен в лес, окружающий поместье, в место, которое было безопасным для меня, чтобы переждать эффекты зелья, которое я выпил. Я не знаю, что сделали с телами моих родителей. — Драко, — говорит Андромеда, её тон намекает на беспокойство. Воспоминание исчезает так же внезапно, как и всплыло перед моим мысленным взором. — Куда ты ушёл? Я прерывисто дышу, восстанавливая это воспоминание. Я знал, что произошло в тот день, в самом смутном смысле, но я забыл подробности. Все подробности, видимо. Насильственное выдвижение их на передний план моего разума более болезненно, чем я могу описать. Мои руки дрожат, мышцы лица безжалостно дёргаются. — Драко, ты в порядке? — Мама, — шепчу я. Я моргаю и чувствую, как влага стекает по моему лицу. — Я помню. Обхватив меня рукой, Андромеда притягивает меня ближе, прижимая мою голову к своему подбородку. — Не говори, — тихо произносит она. — Дыши со мной. Я пытаюсь, но, кажется, не могу замедлить дыхание. Я дрожу рядом с ней, ошеломлённый воспоминаниями о смерти моих родителей. Закрыв глаза, я позволяю себе просто чувствовать. Я позволяю себе почувствовать агонию, печаль, почти висцеральное разрывание самого сердца в груди. Я так занят этими ощущениями, что не замечаю, когда передо мной появляется Тедди. — Не сейчас, Тедди, — мягко говорит Андромеда. Я открываю глаза и смотрю вниз, чтобы увидеть двухлетнего мальчика, стоящего между моими коленями, его пухлых ручки лежат на каждом моём колене, а рука Андромеды нежно ерошит его волосы. Я смотрю, как его волосы меняют цвет с каштанового на светлый, как у меня. Его большие глаза кажутся такими сочувствующими, когда он смотрит на меня, а его розовый рот морщится в гримасе. Глядя на него, кажется, я слегка возвращаюсь на землю, хотя боль всё ещё там, всё ещё давит на мои лёгкие, как большой валун. — Двако гвустно, — говорит Тедди. — Двако пвачет. Ты в повядке? — Когда я не отвечаю сразу, он повторяет: — Повядок? — Нет, — говорю я ему честно, единственным словом. Тедди тянется ко мне, впервые за всё время. Я смотрю на Андромеду, и она пожимает плечами, вытирая слезу со щеки. Чувствуя себя очень неуверенно, как и во всём остальном, я наклоняюсь, чтобы поднять Тедди, крепко обхватив его за пояс. Он садится ко мне на колени, положив ноги по обе стороны моей талии, и кладёт свои пухлые руки мне на щёки. — Не бойся Двако, — говорит мне Тедди своим высоким сладким голосом. — Не гвусти. — Я ничего не могу с-поделать, — говорю я, пытаясь контролировать свое дыхание. — Я только что вспомнил кое-что… очень грустное. — Грустно — это мягко сказано, но, кажется, это слово он понимает. — Всё в повядке, — успокаивающим тоном говорит он мне. Интересно, насколько хорошо он понимает то, что я ему говорю, или он просто говорит об эмоциях, явно выраженных на моём лице. — Всё в повядке, — снова говорит он и наклоняется, чтобы небрежно поцеловать меня в подбородок. — Ой, лучше, повядок? — Я не могу сдержать смех, поскольку слёзы всё больше затуманивают моё зрение. Его невинность как самый острый из кинжалов вонзается в моё сердце. — Ты слишком добр, — говорю я ему и улыбаюсь, хотя мне кажется, что это самое последнее, что я должен делать. Я убираю рыжеватые волосы с его лба и продолжаю улыбаться. Я понимаю, почему он может быть хорошим компаньоном для Андромеды и как он может помочь ей пройти через весь этот беспорядок, в котором находится наш мир. — Хотел бы я быть таким же невинным, как ты, — шепчу я, и у меня перехватывает дыхание от боли, когда я думаю о том, как мало он знает о мире, как много ужаса окружает его, чего он никак не может понять. Как будто он сделал всё, что мог — а он, вероятно, сделал — Тедди начинает извиваться, и я осторожно ставлю его обратно на пол. Я смотрю, как он неуверенно идёт к своим игрушкам и зачерпывает столько, сколько может удержать своими маленькими ручками. С решительным видом он несёт их мне и шлёпает на мои колени. — Всё в повядке, — снова решительно говорит Тедди. — Как насчёт игвушек, повядок? — Спасибо, — говорю я ему, поражённый количеством сочувствия, которое такой маленький человек способен проявить. Кивнув в ответ, Тедди обнимает меня за одну ногу и уходит, находит свою маленькую книжную полку и начинает снимать все книги до последней. Андромеда вздыхает рядом со мной, и когда я смотрю на неё, она качает головой с ласковым выражением на изящном лице. — Его мать делала то же самое со своими книгами. Я думаю, что ставила их обратно на полки пять или более раз в день, пытаясь удержать их подальше от пола. — Глядя на меня, её улыбка немного дрогнула. — Не мог бы ты поделиться тем, что ты только что вспомнил? Я отрицательно качаю головой, отводя взгляд от кучи игрушек на коленях. — Гарри Поттер жив, — говорю я ей чуть громче шёпота. — Это была одна из последних вещей, которые моя мать сказала мне перед тем, как отец убил её. — Твой отец… — Андромеда прерывает себя с задыхающимся звуком. — Я думала… Тот-Кого-Нельзя… — Я тоже, пока не вспомнил, — говорю я, довольно грубо перебивая, но не в силах дослушать её заявление. — Это был отец, и это было инсценировано, но я не думаю, что когда-нибудь прощу ему то, что он сделал. — Даже я слышу ненависть в своих словах, но не могу заставить себя умерить её. — Что она тебе сказала, Драко? — серьёзно спрашивает Андромеда. — Я знаю, что это больно, но ты должен сказать мне. — Она сказала… — Собравшись с духом, я пытаюсь снова. — Она сказала, что после того, как я очнусь от Напитка Почти Живого, мне нужно вернуться в Хогвартс, чтобы вызволить Поттера из заточения. Она сказала мне, что он жив и что она в этом уверена. Кивая головой, Андромеда ничего не говорит. Она смотрит куда-то вдаль, её глаза ни на чём не останавливаются. Я жду её ответа, чтобы она сказала мне, что я обезумел, сошёл с ума от ужаса, свидетелем которого я был течение многих лет. Я жду, когда она скажет мне уйти, убраться с её глаз долой и никогда больше не говорить о Поттере. Я жду, когда она прикажет мне вернуться в камеру, накричит на меня и назовёт лжецом. Я не знаю, почему я ожидаю этого, но я ожидаю. Чем дольше она молчит, тем хуже становятся мои ожидания. Когда она всё-таки заговорила, она очень поражает меня тем, что она говорит. — Когда завтра все вернутся с миссии, я начну планировать наше проникновение в Хогвартс, — твёрдо заявляет она. — Что? — выдыхаю я. — Я слышу правду в твоих словах, Драко, — её челюсть сжата, а глаза ясны. — Я не могла помочь своей сестре спастись, но я могу помочь тебе исполнить её предсмертное желание. — Я собиралась предложить группе более масштабные планы, — продолжает она деловым тоном, какой обычно бывает, когда она обсуждает повстанцев. Андромеда редко делает это со мной, и для меня большая честь, что она делает это сейчас. — Наши уличные стычки с Пожирателями Смерти мало что нам принесли и многих забрали. Попытки спасения чего-то стоят только в том случае, если мы сможем гарантировать людям будущее, ради которого стоит жить, будущее, в котором люди смогут жить свободно и исцеляться. — Следующая миссия будет грандиозной, если мы добьёмся успеха, но это не будет концом правления Сам-Знаешь-Кого. Это значительно усложнит его жизнь, но нам нужен план дальнейших действий. Что-то, что заставит его бояться нас больше, чем мы его. Если Гарри будет в замке, и мы заберём его, я думаю, это сделает то, что нам нужно. — Ты серьёзно, не так ли? — после недолгой паузы замечаю я. — Смертельно, — отвечает Андромеда с дьявольской ухмылкой. — На самом деле… Возможно, было бы лучше объединить наши миссии. Андромеда созвала экстренное собрание, на котором я должен присутствовать. Когда она сказала мне это изначально, я спросил, уверена ли она, что я должен быть включён, не возражают ли другие против этого. В конце концов, прошла всего неделя с момента моего освобождения, и я точно знаю, что Андромеда и несколько других — единственные люди, которые действительно доверяют мне. — Ты должен быть в курсе того, что происходит, — отчеканила она. — Ты поймёшь, почему. — И это всё, что она могла сказать. Пока люди гуськом входят в просторный зал и занимают свои места, я нервно оглядываюсь. Я сижу с Андромедой слева от меня и Брандом справа. Мне неловко от его присутствия, я опускаю голову и смотрю на стол перед собой. Я не хочу видеть выражение лиц людей, когда они поймут, что я здесь. — Подними голову, Драко, — тихо говорит Андромеда, — или ты никогда не заслужишь их уважения. — Я не знаю, хочу ли я этого, — честно отвечаю я. Бранд усмехается, и я игнорирую его. — Подними голову, — повторяет она. Я поднимаю. Глядя на толпу, собравшуюся вокруг, я изо всех сил стараюсь не смотреть им в глаза. Я смотрю на обувь людей, на их руки, на одежду, но не позволяю себе смотреть на их лица. Мне надоело видеть презрение везде, куда бы я ни пошёл, независимо от того, сколько я его заслужил. Человек может выдержать столько, сколько нужно, прежде чем ему понадобится перерыв от всех взглядов. — Я вызвала вас сюда на это экстренное совещание, чтобы обсудить план, который мы составили для нападения на Министерство, — начинает Андромеда, её голос путешествует далеко с помощью Соноруса. — Я знаю, что этот план должен быть приведён в действие уже завтра, но благодаря знаниям, которые я недавно получила, я поняла, что изменение — или — дополнение плана необходимо. — У нас нет времени на изменения! — кричит кто-то в толпе. Бранд, кажется, соглашается, добавляя с раздражением: — Мы только всё уладили пару недель назад, Энди. Что это всё значит? И почему он здесь? — Да! Что с Пожирателем Смерти? — кричит кто-то ещё. — Он показал, что заслуживает доверия, — свирепо говорит Андромеда. — А если он докажет обратное... что ж, последствия будут, и он о них знает. — Первоначальный план остаётся прежним, — продолжает она. — Мы штурмуем Министерство с нашими тремя сотнями солдат. Те, кого удастся вернуть сюда, будут возвращены. Те, кто попытаются остановить нас, будут убиты или покалечены, мне всё равно. Уничтожьте как можно большую часть здания, оставаясь невредимыми и оставляя пути к отступлению. — Дополнение к нашему плану таково: когда Сами-Знаете-Кто прибудет — а он действительно появится в какой-то момент — те из вас, кто останется, сделают всё возможное, чтобы его задержать. Держите его там так долго, сколько в ваших силах. Атакуйте его, если нужно, но не позволяйте ему уйти. Его присутствие в Министерстве имеет первостепенное значение, потому что, пока он там, Драко и трое других добровольцев будут аппарировать за территорию Хогвартса и добывать что-то, что значительно улучшит наше положение, а также ослабит контроль Сами-Знаете-Кого. — Эта информация вызывает абсолютный ажиотаж. Люди кричат, кричат ​​о моей Тёмной Метке, о том, что мне нельзя доверять, что я разрушу всё, ради чего они так тяжело работали. — Достаточно! — громко прерывает Андромеда. Медленно люди успокаиваются до тихого бормотания. — Мы идём по невероятно тонкому льду. Тот-Кого-Нельзя-Называть прячет в том замке что-то, что мы должны у него забрать. Я не буду говорить, что это такое, но поверьте, что это абсолютно необходимо, чтобы мы не позволили ему сохранить это. Мы можем использовать эту миссию, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом, и я намерена максимально использовать доступные нам ресурсы. — Каждый из вас важен для нашего дела, — продолжает она. — Не каждый доброволец может участвовать в качестве солдата, и нам нужно, чтобы как можно больше людей работало вместе, если мы хотим когда-нибудь освободиться от ужасов, убийств и геноцида. Американцы слишком заняты борьбой друг с другом, чтобы помочь нам сейчас, всё, что у нас осталось, — это мы сами. — Я понимаю, что многие из вас не доверяют моему племяннику, и у многих из вас есть очень веские причины не доверять. Но все вы говорили о своём доверии ко мне, и я прошу вас, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что Драко нас не подведёт. Он разделяет нашу цель справедливости и мира и знает, что необходимо сделать для достижения этой цели. Я не прошу вас доверять ему или верить в него, но я прошу вас продолжать доверять мне и моему суждению в том, что касается его. Если вы сможете это сделать, я верю, что завтрашний день изменит жизнь каждого, особенно жизнь Сами-Знаете-Кого. Андромеда заканчивает свою речь и смотрит на людей, наблюдая, как они смотрят на неё. Один человек начинает аплодировать, затем другой, и третий, и вскоре вся толпа, включая Бранда, хлопает и подбадривает её. Очевидно, что они уважают её и заботятся о том, что она говорит. Она — основательница этого убежища, человек, который организовал место для каждого здесь, где они чувствуют себя в безопасности. Они почитают её так же, как люди почитали Поттера, и я должен сказать, что понимаю, почему они это делают. — Спасибо, — говорит Андромеда, как только все немного успокоились. — А теперь перейдём к первой миссии Драко с нами. Во-первых, кто хотел бы стать добровольцем в качестве его товарищей по команде? Мне нужны три добровольца. Тут же рука Кева взлетает в воздух, и я не знаю почему, но от этого у меня в животе становится не по себе. Конечно, Грейнджер, вероятно, уже поняла всё, и поэтому её рука поднимается, как и рука Уизли. Это наверняка будет интересная миссия, если не сказать больше. Мы впятером, Андромеда, я, Кев, Грейнджер и Уизли, обсуждаем детали нашего плана наедине, вдали от посторонних ушей и глаз. Андромеда очень ясно дала понять, что мы не должны обсуждать, что — или, скорее, кого — мы забираем из Хогвартса, на случай, если Поттер уже мёртв или на самом деле его там нет. Я ошеломлён, потрясён почти до безмолвия тем, как быстро Андромеда решила действовать в соответствии с моей восстановленной памятью и желанием моей матери. Я совсем не ожидал этого, когда рассказывал ей то, что сказала моя мать незадолго до своей смерти. Я ожидал, может быть, успокаивающего объятия или…ну, нечто иное, чем целый план, основанный на вытесненном воспоминании. Независимо от того, что я ожидал, я доволен результатами. Я не уверен, что произойдёт завтра, но что бы это ни было, я чувствую, что всё вот-вот изменится довольно сильно. Дополнительным бонусом является то, что мне наконец-то вернули мою палочку. План в его нынешнем виде таков: мы вчетвером аппарируем за пределы Хогсмида рано утром. Кев и Уизли будут под Дезилюминационными чарами, а мы с Грейнджер спрячемся под мантией Поттера. Там мы будем ждать, пока не получим чей-нибудь Патронус, сообщающий нам, что Волдеморт находится в Министерстве. В этот момент мы прокрадёмся в деревню. Патруль Пожирателей Смерти, скорее всего, будет вызван для помощи Министерству, так что Андромеда надеется, что наше путешествие к «Кабаньей Голове» пройдёт беспрепятственно. Оказавшись там, нужно будет прокрасться наверх и через отверстие в портрете уйти. Оказавшись в школе, мы должны найти МакГонагалл, которая, надеюсь, либо знает пароль от кабинета директора, либо сможет помочь нам каким-то другим способом. По сути, как только мы найдём МакГонагалл, мы будем предоставлены сами себе, если только она не сможет нам помочь. Если мы не сможем найти способ проникнуть в кабинет, нам придётся применить силу. Я не уверен точно, насколько хорошо всё пойдёт, но думаю, мы это выясним. После того как мы заканчиваем обсуждать план и расходимся, Кев загоняет меня в угол. Я подсознательно избегал его всю неделю, и я думаю, что моё время истекло, поскольку он больше не игнорирует это. — Драко, мы можем минутку поговорить? — спрашивает он, останавливаясь передо мной в коридоре за пределами комнаты Андромеды. Я смотрю через плечо Кева, как Уизли и Грейнджер идут по коридору, счастливчики. На этот раз мне почти хотелось, чтобы мы втроём были друзьями, чтобы у меня мог быть предлог, чтобы не делать этого прямо сейчас. — Я не вижу способа не сказать «да», — замечаю я и через мгновение понимаю, что я груб. Но уже слишком поздно брать свои слова обратно. — Вау, сильно стервозный? — Кев говорит со смехом. — Ты избегаешь меня, и я просто хотел сказать тебе, что да, я заметил, и всё в порядке. — Это… повтори снова? — Всё в порядке, — повторяет он. — Просто, может быть, в следующий раз, когда тебе понадобится немного пространства, можешь сначала сказать мне? — О… да, — отвечаю я, ещё больше потрясённый событиями дня. — Я могу сделать это в следующий раз. — Спасибо. Хочешь объятий или…? — Я уклоняюсь, не желая задеть его чувства, но он полуулыбается и говорит: — Я тебя понял. Спокойной ночи, Драко. Увидимся завтра рано утром. — Спокойной ночи, — бормочу я. А теперь наступает неловкая часть, когда мы идём в том же направлении к нашим комнатам, после того как уже отпустили друг друга. Путешествие из канализации намного быстрее и безопаснее, теперь, когда у нас есть карта, показывающая путь к базе и обратно. Карта зачарована, так что только люди, бывавшие на базе, могут раскрыть её местонахождение. Отличная идея, в связи с тем, что любого из нас могут убить или взять в плен, за пределами нашего нового дома, а наша карта была бы невероятно полезной для людей, ищущих нас без чар. Мы не сталкиваемся с проблемами, когда покидаем базу, но наше путешествие становится мучительно медленным и вызывающим беспокойство, как только мы оказываемся над землей. Мы должны идти, прячась, когда это необходимо, к месту за пределами лондонского магического пузыря обнаружения, чтобы аппарировать к месту назначения за пределами Хогсмида. Это долгое путешествие, и теперь я понимаю, почему Андромеда заставила нас уйти намного раньше остальных. В конце концов, нам требуется четыре часа, чтобы добраться до места, где мы можем аппарировать, а потом ещё сорок минут ходьбы, пока мы не спрячемся в лесу, окружающем Хогсмид. А теперь мы ждём. Тихо. Неловко. Грейнджер и я слишком тесно прижаты друг к другу, учитывая, что я знаю, как сильно она всё ещё ненавидит меня, факт, который не может быть полностью скрыт тем, насколько она вежлива со мной. Я могу сказать, когда она иногда смотрит на меня, когда она не понимает, что я вижу её. Эти моменты между её искренней реакцией при виде меня и её расчётливым выражением лица через несколько секунд говорят мне всё, что мне нужно знать. Не то чтобы всё это имело значение. Меня не беспокоит то, что я знаю, что она чувствует. У неё есть все причины ненавидеть меня. Я дал ей все основания. Я осознаю свои ограничения в отношениях с окружающими меня людьми, и я хорошо поступаю, признавая их и не пытаясь подтолкнуть людей дальше, чем они готовы пойти, когда речь идёт о том, чтобы мириться со мной. Пока мы ждём, никто не произносит ни слова. Я едва слышу звуки нашего дыхания, когда мы смотрим на деревню, опустевшую, если не считать нескольких Пожирателей Смерти, бесцельно бродящих вокруг. Вдалеке я вижу дементоров, парящих вокруг жилого района деревни, и я более чем благодарен за то, что сегодня мы не приблизимся к той стороне Хогсмида. С другой стороны, это не значит, что дементоры не могут патрулировать другие районы, трезво напоминаю я себе. Мы стоим в нашем укрытии среди вечнозелёных растений в течение, кажется, часов, ожидая сигнала. На горизонте солнце начало садиться, освещая территорию таким образом, что может показаться, что это всё ещё счастливое место, где живут люди, на которых никто не охотится. Я представляю, как люди сидят у камина с кружками какао и горячим сидром в руках и смеются вместе со своими семьями. Я представляю, как Крапы игриво гоняются за детьми, играет музыка, и мигают рождественские гирлянды, развешанные по краю каждой крыши. Я представляю, как студенты собираются, чтобы вернуться в близлежащий замок, их шапки присыпаны снегом, их щёки порозовели, а их карманы стали намного тяжелее, чем раньше. Я представляю профессоров, изо всех сил пытающихся сохранить суровое выражение лица, когда они направляют детей обратно в школу. Я представляю всё это, пока это не становится удручающим. Это больше не то место, где происходят подобные вещи. В этой деревне остались только люди с «правильной» кровью, люди, которые либо безразличны к происходящему в мире, либо слишком напуганы, чтобы бороться с монстрами, насаждающими это безумие. Мои размышления прерывает, казалось бы, внезапное появление серебристой колибри. Она приносит с собой наш сигнал, заявляющий хриплым, приглушённым голосом, что Сами-Знаете-Кто находится в Министерстве. Время пришло. Мы с Грейнджер, прижавшись почти щека к щеке, смотрим на Пожирателей Смерти, ожидая, когда их призовут на помощь. Проходит немного времени, и они исчезают один за другим. Достаточно скоро осталось только двое, а также дементоры вдалеке. — Идём, — шепчет мне Грейнджер, и я слышу столько страха и решимости в одном этом слове. — Будь в безопасности, я люблю тебя, — шепчет Уизли позади нас, в его голосе больше страха, чем решимости. Я знаю, что он адресовал это не мне, но на данный момент я приму любые добрые пожелания, адресованы они мне или нет. Любая остроумная реплика, которую я мог бы выдать в ответ, подавляется моей растущей тревогой. Мы с Грейнджер двигаемся так бесшумно, как только можем, спускаясь с холма в Хогсмид. Наш путь чист, и никто не может заблокировать нас, прежде чем мы доберёмся до «Кабаньей головы». Мы останавливаемся, чтобы оглядеть каждый встречный угол, просто, чтобы удостовериться, но на то, чтобы добраться до намеченной цели, уходит совсем немного времени. Мне это кажется до боли очевидным, когда мы заходим в паб, что внутри нет никого, кто мог бы увидеть, как открывается и закрывается дверь. Я вздыхаю с облегчением при этом. Я ожидал, что там будет по крайней мере пара посетителей, но даже Аберфорта здесь нет, чтобы бессмысленно вытирать грязные кружки такой же грязной тряпкой. Как можно тише мы с Грейнджер поднимаемся по лестнице, ведущей на верхний этаж трактира. Здесь, я уверен, находится Аберфорт, так как он не за прилавком. Мы не обсуждали, что будем делать, если он будет здесь, но я надеюсь, что он пропустит нас. Как только мы открываем дверь в его жилые помещения, палочка оказывается перед нашим лицом. Аберфорт стоит, выше, чем я помню, сердито вглядываясь в наши лица, хотя я уверен, что он нас не видит. — Я не знаю, кто вы, но вам лучше раскрыть себя, прежде чем вы окажетесь под стражей ПСов, — говорит он, скривив рот в усмешке. — Гермиона Грейнджер, — мягко говорит девушка. — Аберфорт, мне нужно пройти в замок. При звуке её голоса Аберфорт, кажется, значительно расслабился, опустил палочку и тяжело вздохнул, отчего кончики его усов взметнулись вверх. — Дай мне позвать Ариану, — говорит он, поворачиваясь, чтобы подойти к единственному портрету на стене своей комнаты. — Спасибо, — говорит Грейнджер, и я слышу, как много она имеет в виду. — Я не знаю, как долго мы пробудем, но когда мы вернёмся, будет ещё один человек. Аберфорт останавливается как вкопанный, поворачиваясь к ней лицом. — Мы, это кто? — подозрительно спрашивает он. — Рон, конечно, — говорит она. Надеюсь, что я единственный, кто слышит её ложь. — Сними мантию, — приказывает Аберфорт, и, конечно же, нам не может повезти на десять минут, не так ли? — Это действительно необходимо? — спрашивает Грейнджер, её голос немного дрожит. — Ты нас знаешь. Если мы снимем мантию, мы рискуем быть замеченными. — Сними мантию, — повторяет он настойчиво. — Господи, у нас нет на это времени, — говорит Грейнджер, полностью потеряв терпение. — Гарри жив, его держат где-то в замке, и мы должны вытащить его, пока Сам-Знаешь-Кто не вернулся и не выяснил, что мы сделали. Либо пропусти нас, либо мы найдём другой вход. — Поттер жив? — спрашивает Аберфорт, его глаза, кажется, и сужаются, и расширяются одновременно. Интересно, как он это делает. — Да, — в тоне Грейнджер преобладает напряжение. — Теперь ты нас пропустишь или нет? — Мне нужно знать, кто ещё скрывается под этой мантией, — говорит Аберфорт, твёрдо стоя перед пустым портретом. — На карту поставлены жизни, если я пропущу не того человека, понимаешь. Нельзя не быть слишком осторожным. — О, честно, Аберфорт, — жалуется Грейнджер полуумоляющим тоном. — Ты же знаешь, я бы никогда не привела в замок кого-то ненадёжного. — Знаю ли я? Откуда мне знать, что это действительно ты под мантией? — Медленно старик идёт к нам, потёртые половицы скрипят под его весом. — Если вы так сильно желаете попасть в школу, вы покажете, кто вы есть. В момент храбрости в сочетании с недостатком терпения я сдёргиваю мантию. Аберфорту не требуется много времени, чтобы узнать меня, и, как я и ожидал, его палочка направляется к моему горлу за долю секунды. — Ты привела сюда ещё больше грязи? — Взгляд Аберфорта мечется между Грейнджер и мной, всякое доверие, которое было в его глазах, сразу исчезло. — О чём ты думала, девочка? Ты знаешь, чем ты рискуешь, приводя, таких, как он, в школу? — Это… это не то, что ты думаешь, — начинает Грейнджер. — Разве у него нет Метки на руке, девочка? — шипит Аберфорт. — Да, — отвечаю я, чувствуя, что Грейнджер не знает, как объяснить. — Я знаю, что Вас держали в основном в неведении, когда дело касалось большой группы повстанцев, которой Андромеда Тонкс руководит под Лондоном, но мы выполняем задание, которое она назначила. Я был частью небольшой повстанческой группы в течение двух лет, прежде чем присоединиться к более крупной группе Андромеды. — И какого чёрта я должен верить хоть одному твоему слову? — Потому что, пока ты прятался в своём жалком пабе, позволяя Пожирателям Смерти хозяйничать этим кровавым заведением, я рисковал своей жизнью, бомбил штаб-квартиры концлагерей и боролся с больными ублюдками, совершающими геноцид, — рычу я сквозь зубы, сжимая кулаки. — Ты проделал хорошую работу, дав людям убежище, но что ты на самом деле сделал, кроме того, что открыл этот портрет бедным душам, ищущим безопасности? — Есть больше примеров восстания, чем… — О, хватит, — я перебиваю его без чувства вины. — В такие времена молчание — это вина. Сидеть здесь, попивать чай в своем маленьком укрытии, когда снаружи творятся зверства… Ты действительно называешь это восстанием? Ты поднимаешь свою задницу, когда кто-то стучится в дверь, но какую работу ты на самом деле проделал? — Достаточно, Малфой, — Грейнджер слегка касается рукой моего бицепса. — Аберфорт помог по-своему, это нельзя обесценивать. — Можно — или ты пропустила то, что только что произошло? Закатив глаза, она говорит: — Я не имею в виду буквально — слушай, Аберфорт, нам нужно пройти через этот портрет. У нас мало времени. Ты поможешь нам или нет? Долгий момент, кажущийся ещё более долгим из-за нашего и без того ограниченного времени, Аберфорт просто смотрит на нас двоих. Кажется, он взвешивает свои варианты и, надеюсь, обдумывает то, что я только что сказал. Наконец он кивает и поворачивается, чтобы позвать свою сестру. Я чувствую, как моё сердцебиение замедляется с каждым мгновением, когда она приближается, и когда она, наконец, приглашает нас, я чувствую, как кости провисают в моём теле. Это было близко. Слишком близко, и я искренне надеюсь, что мы сможем избежать подобной ситуации, когда обратимся к МакГонагалл. Путешествие между пабом и замком кажется слишком длинным и слишком коротким одновременно. Когда мы, наконец, достигаем Комнаты Требований, мы снова надеваем мантию, помня, что она должна использоваться. Это кропотливый процесс — пройтись по этой комнате, стараясь не натыкаться на её обитателей. До выхода остаётся менее пяти метров, когда я чувствую, как мой локоть касается головы человека, сидящего в кресле и играющего в шахматы. Мгновенно я прижимаю руку к телу, но уже слишком поздно. — Что это было? — спрашивает мужчина, растерянно глядя прямо сквозь меня. — Что не так? — спрашивает его оппонент. — Что-то только что коснулось моей головы, я почувствовал это. — Ну, там ничего нет… ты всё выдумываешь, Берт. — Нет, я чертовски хорошо это почувствовал, клянусь! — Иди, иди! — Я одними губами говорю Грейнджер, и она ускоряет темп, пока два шахматиста спорят о здравомыслии друг друга. Уйти, как оказалось, самое сложное. Открытие дверей в остальную часть замка вызывает массовую панику. Я ощущаю, как чувство вины растёт в моем животе, когда двери закрываются при звуках криков и воплей людей, удивлённых появлением двери без всякой причины. Я уверен, что мы только что разрушили ощущение покоя, в котором жили эти люди до нашего появления, но у нас нет времени остановиться и утешить их. Бедный Берт, думаю я, когда дверь за нами исчезает. — Как ты думаешь, где будет МакГонагалл? — шепчу я Грейнджер после того, как мы добрались до первой доступной нам лестницы. Она находится в процессе перехода с другого уровня на наш, и мы стоим, наблюдая, пока она доберётся до нас. — Учитывая час, я бы сказала, что она, вероятно, ужинает в Большом зале, — шепчет в ответ Грейнджер. Я ничего не говорю и просто продолжаю жаться рядом с ней, пока мы ступаем на лестницу. Конечно, нам пришлось бы пройти в помещение, где больше всего людей. Конечно, мы бы так и сделали, потому что Вселенная не могла допустить, чтобы МакГонагалл сидела в своём кабинете, помечая документы в одиночестве или что-то в этом роде. По крайней мере, таким образом, — надеюсь, — будет происходить так много всего, что нас не заметят. Двери Большого зала, к счастью, распахнуты, так как кажется, что люди только что прибыли на ужин. Хотя это совсем не то, чего я ожидал. Никто из студентов не болтает. Здесь нет ни громкого смеха, ни приглушённых разговоров, ни какого-либо шума, кроме шагов. Грейнджер и я наблюдаем из-за дверей, как ученики входят, выстроившись аккуратными рядами. Их головы опущены, взгляды устремлены на обувь стоящего перед ними человека. Жутко смотреть, как они маршируют к своим столам. Здесь нет ни флагов Домов, украшающих столы, ни рождественских украшений, ни счётчика очков факультета. Плавающие свечи всё ещё висят в воздухе у потолка, который по-прежнему безупречно отражает небо над головой, но это почти единственное, что осталось прежним. За Главным столом находятся несколько известных Пожирателей Смерти, Мадам Хуч, МакГонагалл и пустые стулья профессоров, которые были убиты и, по-видимому, не заменены. МакГонагалл сидит рядом с Хуч, их от Пожирателей Смерти отделяют два стула. Грейнджер и я ждём, пока конец очереди не дойдёт до нас, прежде чем встать позади по сигналу. Однако вместо того, чтобы сесть за стол, мы направляемся прямо к МакГонагалл, наши шаги тихие, а дыхание замедляется. Я оглядываю зал и вижу, что еда появилась, но по-прежнему никто не говорит. В зале так мало звука, что мне почти хочется кричать, просто чтобы было интереснее. Впрочем, я этого не сделаю, и поэтому я поворачиваюсь лицом к МакГонагалл, которая осматривает комнату с явным страданием в глазах. Я не могу представить, каково было ей стать свидетельницей огромных изменений, которые произошли в этих каменных стенах. Со всеми изменениями, которые я наблюдал за их пределами, я никогда не удосужился задаться вопросом, как изменилась жизнь в Хогвартсе. Сомневаюсь, что я смог бы себе это представить. Когда мы занимаем место за её стулом, я смотрю на Грейнджер, делая выражение лица, которое предполагает, что именно она должна привлечь внимание своего бывшего декана факультета. Она кивает, её густые волосы прилипают к поту на моей щеке, и наклоняется вперёд. Я делаю то же самое, и мы останавливаемся, когда её рот приближается к уху МакГонагалл. — Профессор, — выдыхает Грейнджер, и я думаю, что если бы я не был так близко к ней, я бы её не услышал. МакГонагалл вздрагивает, но быстро берёт себя в руки. — Это Гермиона Грейнджер. Мне нужно поговорить с Вами наедине. Дыхание МакГонагалл участилось, и я вижу, как двигается её шея, пока она продолжает пережевывать только что съеденный кусок. На мгновение я задаюсь вопросом, собирается ли она нам помочь, но она осторожно кладёт вилку на салфетку и смотрит на Хуч. — Роланда, — говорит МакГонагалл достаточно громко, чтобы её услышали Отмеченные сотрудники, — боюсь, я не чувствую себя достаточно хорошо, чтобы принять участие в этой изысканной трапезе, подаренной нашим Лордом. — Ох, дорогая, — Хуч озабоченно поднимает брови. — ты в порядке? — Я думаю, что буду, если немного отдохну, — МакГонагалл вытирает рот льняным носовым платком из рукава. — Я не хочу, чтобы эта еда пропадала зря, но не желаю смущать нашего Лорда, находясь нездоровой на глазах у студентов. Я просто извинюсь и вернусь в свои покои. — Хорошо, — говорит Хуч, и её озабоченность перерастает в замешательство. — Надеюсь, ты почувствуешь себя лучше. — Спасибо, — отвечает МакГонагалл и отодвигает стул назад, прежде чем встать. Мы с Грейнджер быстро отходим от стула, о котором идёт речь, что мы должны были сделать раньше, но по какой-то причине не подумали сделать. Мы отходим от МакГонагалл и ждём, пока она выведет нас из зала через большие дубовые двери. Она ничего не говорит, пока мы следуем за ней, и мы тоже молчим. Как только мы входим в её покои, дверь которых она оставляет открытой ровно настолько, чтобы мы могли безопасно пройти, она поворачивается к тому месту, где мы стоим, и говорит: — Я лучше закрою свой камин на вечер. Кто знает, что может случиться посреди ночи. Поняв её слова, мы остаёмся на месте и держим рот на замке, ожидая, пока она защитит свой камин от любого нежелательного вмешательства. Как только она заканчивает, она снова поворачивается к нам. — Теперь Вы в безопасности, мисс Грейнджер, — говорит МакГонагалл, и Грейнджер выходит из-под мантии. МакГонагалл кажется не в силах сдержать свои эмоции при виде одного из своих самых талантливых бывших учеников. — Это действительно ты… Я никогда не думала… Я так рада, что ты ещё жива. — Грейнджер подходит к МакГонагалл и берёт руки пожилой женщины в свои. — Я тоже, — смеётся она, её глаза мокрые от непролитых слёз. — То есть я тоже рада, что Вы ещё живы. — Я знаю, что ты имела в виду, глупышка, — нежно смеясь, говорит МакГонагалл. Однако её лицо внезапно становится очень мрачным. — Что привело тебя сюда? Всё в порядке? О, конечно нет, я не знаю, что заставило меня задать такой глупый вопрос. — Профессор, я здесь с заданием, порученным мне Андромедой, — объясняет Грейнджер. — У нас есть все основания полагать, что Гарри всё ещё жив и удерживается где-то в этом замке. — Мисс Грейнджер, я никогда не думала, что Вы верите глупым слухам. Андромеда тоже, если уж на то пошло. Ты слишком рисковала, приходя сюда. Сами-Знаете-Кто может вернуться в любой момент, и… — Я знаю, — говорит Грейнджер. — Я знаю, но другие повстанцы в Министерстве, задерживают его так долго, как только могут. Мне нужно попасть в его кабинет, профессор. Вы можете помочь? МакГонагалл смотрит на Грейнджер с чувством вины. — Боюсь, никто не знает пароль. Он говорит на парселтанге, языке, который никто не может имитировать. — Тогда мне нужно пробиться туда силой, — серьёзно говорит Грейнджер. Она не спрашивает разрешения, чему я рад. Став похожей на суровую матрону, какой она, как известно, является, МакГонагалл поднимает брови и смотрит на Грейнджер сверху вниз сквозь очки. — Очень хорошо. Я попрошу Пивза отвлечь внимание. Я не могу обещать, что это даст вам много времени, но, это хоть что-то. — Спасибо, профессор, — говорит Грейнджер и тут же обнимает МакГонагалл, сильно шокируя её. — Пожалуйста, будьте осторожны. — И ты тоже, — мягко произносит МакГонагалл, поднимая руки, чтобы слегка погладить Грейнджер по спине. Когда Грейнджер отступает, МакГонагалл мрачно предупреждает: — Не снимай мантию в том кабинете. Портретов больше нет, но глаза всё ещё смотрят, невидимые. — Да, профессор, — серьёзно говорит Грейнджер и прячется, возвращаясь ко мне под мантию. — Кто это там, под мантией, с тобой? — спрашивает МакГонагалл, проходя мимо нас, чтобы открыть дверь. — Союзник, — отвечает Грейнджер. МакГонагалл останавливается и с любопытством вглядывается в пространство, которое мы занимаем, словно пытаясь решить, принять или нет этот расплывчатый ответ. По-видимому, доверяя Грейнджер больше, чем своим собственным подозрительным сомнениям, МакГонагалл кивает и выходит из комнаты, снова оставляя дверь открытой на время, достаточное для того, чтобы мы могли пройти через неё. Мы расходимся, Грейнджер и я спешим в кабинет директора, МакГонагалл направляется в сторону Большого зала. Я почти скучаю по её присутствию, поскольку она на нашей стороне, и это напоминание о том, что в этом замке есть наши союзники. Возможно, она справедливо презирала меня, когда я учился здесь, но я всегда буду уважать её. Грейнджер и я даже не пытаемся угадать пароль от кабинета. Мы понимаем, что это бессмысленно, что, по крайней мере, экономит нам время. Надеюсь. У нас нет сигнала, по которому можно идти, поэтому мы, не теряя времени, накладываем совместное Разрушающее заклинание на то место, где должна быть дверь. Стена остаётся нетронутой усилиями нашей объединённой магии, и мы с Грейнджер смотрим друг на друга с одинаковым выражением дурного предчувствия. — Бомбарда Максима, — говорит Грейнджер, и я киваю в ответ. Высунув руку с палочкой из-под защиты мантии, мы произносим самую мощную вариацию Взрывного заклинания, и по залу эхом раздаётся громкий звук, но по-прежнему ничего не происходит. Я начинаю задаваться вопросом, сможем ли мы вообще попасть в кабинет в этот момент, и, судя по тяжёлому дыханию моей партнёрши по самосуду, я предполагаю, что она чувствует себя так же безнадёжно. — Нам нужно отступить как можно дальше, — приказывает Грейнджер. Я следую её примеру, пока мы не прижимаемся к стене напротив входа в кабинет. Она окружает нас защитными чарами и говорит: — Экспульсо на счёт три. Мы одновременно бросаем заклинание, и стена напротив нас разлетается на части, отбрасывая большие куски камня. Осколки, которые стреляют в нас, безвредно отскакивают от наспех наброшенного щита Грейнджер, с шумом приземляясь на пол. Это, наверняка, насторожит любого, кто в данный момент не находится в подземельях, если этого ещё не сделали предыдущие попытки, и мы оба знаем, что с этого момента нам нужно двигаться гораздо быстрее. В молчаливом согласии, мы идём вперёд и проходим в маленькую нишу, к винтовой каменной лестнице, ведущей в кабинет наверху. Она сильно повреждена, куски стены и лестницы отсутствуют, что значительно усложняет подъём. Лестничная клетка не «оживает» и не помогает нам подняться наверх. Любые чары, которые были на ней, чтобы это было возможно, теперь исчезли. Благодаря нашей импровизированной реконструкции. Наверху лестницы Грейнджер толкает дверь, и мы входим в совершенно неузнаваемую комнату. Кабинет выглядит таким же чуждым, как Большой зал, а может быть, даже больше. Здесь нет ни жужжащих устройств, ни портретов директоров и директрис прошлого, ни мерцающих золотых шкафов, полных безделушек и странных сувениров, названия которых мог дать только сам Дамблдор. Единственное, что осталось прежним, так это архитектура этого места. Здесь намного темнее, чем раньше, и только камин освещает круглую площадь. Книги разбросаны в беспорядке, а на корешках я вижу названия книг, которые даже отец не стал бы иметь в поместье. Эта комната кажется опасной во многих аспектах, и мой первый инстинкт — покинуть её при первой же возможности. К сожалению, такой возможности сейчас нет, и у нас нет времени, чтобы стоять и всё осматривать. Мы медленно идём по комнате, обыскивая каждый шкаф в поисках Поттера. Его нет в кабинете, решаем мы в конце концов и идём в личные покои через дверь в задней части комнаты. Я не знаю, как могла выглядеть эта комната, когда в ней жили Дамблдор или Снейп, но я почти уверен, что она не выглядела так, как сейчас. Обои свисают со стен полосами и большие подпалины отмечают их хаотичными пятнами, бра перевёрнуты вверх дном и боком, ни одно из них не горит. Вся комната погружена в темноту, если не считать тусклый свет ещё одного камина, в котором дотлевают только угли. Кровати нет, только кресло перед камином. Это кресло ужасно нуждается в переобивке: набивка торчит в случайных местах, а ткань порвана в клочья. Помимо подпалин, на стенах есть и другие не поддающиеся идентификации пятна. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что могло случиться в этом месте, но это стоит ужасных усилий. Осматривая эту комнату, принимая во внимание её ужасное состояние, можно было только предположить, что здесь живёт дикий зверь. Мой разум подсказывает, что Волдеморта вполне можно считать диким животным. В наши дни он не столько человек, сколько существо, и не столько разумный, сколько сумасшедший. Накинув на себя мантию, мы с Грейнджер обыскиваем и эту комнату, но не находим следов Поттера. На самом деле не так много мест, куда можно было бы заглянуть, и почти не требуется времени, чтобы решить, что Поттера здесь нет. Однако есть ещё одна последняя комната, и мы быстро переходим к ней. Открыв дверь в уборную, нас буквально отбрасывает назад от тошнотворного запаха. Сочетание мочи, дерьма, рвоты и чего-то ещё, о чём я не могу даже предположить, ошеломляет, тем не менее мы продолжаем двигаться вперёд. С полностью открытой дверью мы можем увидеть очень мало, так как эта комната освещена ещё хуже, чем предыдущая. Однако я вижу, что что-то — или, возможно, кто-то — находится в большой ванне. Кажется, что запах исходит от чего бы то ни было, находящемся в ванне, и мы с Грейнджер приближаемся ближе, дыша одним ртом. — Малфой, — выдыхает Грейнджер. Моё имя срывается с её губ так, как будто оно не собиралось выходить. — Я думаю, что это… Ей не нужно заканчивать фразу, потому что я ясно вижу, кто в ванне. Это место, где Поттера держали последние два года. В его собственной грязи, в его… По крайней мере, он дышит, говорю я себе, обрывая эту мысль. Я вижу, как медленно поднимается и опускается его обнажённая грудь. Единственная одежда на нём, — это штаны, которые, я уверен, запачканы и пропитаны до предела. Его морили голодом, это очевидно, вероятно, поддерживая жизнь объедками то тут, то там. Его волосы прилипли к голове, глаза закрыты, губы сухие и потрескавшиеся, едва приоткрытые. Его запястья и лодыжки, кажется, связаны заклинанием. Я на мгновение закрываю глаза, достаточно надолго, чтобы заставить свою окклюменцию разделить эмоции, которые я испытываю, и отодвинуть их назад. Грейнджер, похоже, забыла, что мы на задании, и, как бы ни было понятно её болезненное, прерывистое дыхание и слёзы, у нас нет времени. У нас просто нет времени. — Грейнджер, под мантией нет места для всех нас, — я отвлекаю её внимание от истощённого, грязного тела Поттера. — Я понесу его под мантией… — МакГонагал сказала не снимать её здесь, — прерывает Грейнджер. — Мы не знаем, что произойдёт, если мы это сделаем. — Очень сомневаюсь, что что-то случится, кроме того, что Безносый сможет сказать, кто был в его кабинете, пока он отсутствовал. В любом случае мантия, вероятно, не защитит нас от этого. — Наверное, это правда, — признаёт Грейнджер, её плечи поникли. — Хорошо. С всё ещё прерывистым дыханием и выражением вынужденной утраты Грейнджер выходит из-под плаща. Я игнорирую окружающий нас запах, от которого меня тянет блевать и никогда не останавливаться, и наклоняюсь, чтобы поднять Поттера. Не обращая внимания на густую слизистую субстанцию ​​на тыльной стороне его коленей, я просовываю одну руку под складку его ног, а другую — под плечи. Грейнджер поправляет мантию, когда я стою прямо, и пока она это делает, я отгоняю все мысли о том, каким лёгким ощущается Поттер и как это неправильно для молодого мужчины. Мы выбираемся из комнат и спускаемся по неподвижной лестнице, что ещё сложнее, когда несёшь человека. Я ставлю ноги на едва заметный выступ, оставшийся от одной ступеньки, и продвигаюсь дюйм за дюймом. Грейнджер, которой больше не нужно тесниться со мной под мантией, уже успела спуститься по лестнице. На её смуглом лице появляется растущее беспокойство, когда она наблюдает за моим нелёгким спуском. — Блять! — вот слово, которое слетает с моих губ, когда одна из моих лодыжек подкашивается, болезненно сгибаясь в направлении, в котором она не должна двигаться. В неудачной попытке удержать равновесие я прислоняюсь к каменной стене справа от себя, но я не учёл, что тело Поттера ударилось об неё первым. Мы отскакиваем от стены и падаем. Вдалеке я слышу, как Грейнджер накладывает Амортизирующие чары на пол, на который мы с Поттером приземляемся. Это помогает, но я неправильно приземляюсь на лодыжку, которую только что вывихнул, и боль пронзает ногу, когда мы с Поттером падаем на пол. — Вот дерьмо, — бормочу я, учащённо дыша, пытаясь мысленно подавить боль. Не работает, конечно. — Гарри в порядке? — спрашивает Грейнджер, карабкаясь по разбитым камням, чтобы встать на колени рядом с нами. Во время падения с нас наполовину свалилась мантия, и мои ноги полностью видны. — Судя по тому, что он крепко спит, — выдавливаю я, — с ним всё в порядке. Тем не менее я на девяносто девять процентов уверен, что лодыжки не должны сгибаться таким образом. — Я не могу остановить болезненный стон, который вырывается из меня, когда моя лодыжка сильно пульсирует. Грейнджер смотрит на мою ногу и задыхается. — Она определённо сломана… — Вау, не знал, что ты учишься на целителя, — огрызаюсь я в ответ. — Думаешь, ты ещё сможешь нести его? Нет, нет, это не сработает… Я сделаю это. — Что, и я должен просто вальсировать по школе на виду у всех? Я уверен, что это заставит всех тех людей в Комнате Требований чувствовать себя в безопасности, учитывая, что я известный Пожиратель Смерти, не говоря уже о том, что я должен быть мёртв. — Ну, а что нам ещё делать? — Грейнджер рявкает в отчаянии, кажется, что стресс миссии наконец-то настиг её. — Я не знаю, как срастить сломанные кости. Я не могу это исправить. — Помоги мне подняться, — говорю я ей, решив просто игнорировать боль и заставить этот план работать. — Малфой… — Просто, блять, помоги мне подняться, чёрт возьми. Нас поймают, если мы останемся здесь дольше, нам нужно двигаться! — выражение её лица яростно показывает отвращение к этой ситуации. Кивнув, Грейнджер помогает мне встать. Я проверяю свою лодыжку, перенося на неё совсем немного веса, и вздрагиваю, воздух со свистом вырывается сквозь зубы, когда моя лодыжка снова угрожает надломиться. — Это не сработает, — бормочет Грейнджер. Я закрываю глаза, стараясь не расплакаться. — Просто перестань говорить. Пожалуйста. Я знаю, что я должен делать, хотя мне и не хочется этого. Я смотрю на Поттера, ровно настолько, чтобы у меня в голове сложилась свежая картина его. Я собираю все свои воспоминания о нём и выдвигаю их на передний план своего разума. Я позволяю всем этим моментам безответственной храбрости, сострадания, решимости, гордости и преданности обеспечить меня эмоциональным топливом, которое мне нужно, чтобы справиться с болью в лодыжке. Я делаю шаг вперёд и не позволяю себе реагировать на боль. Это чертовски больно, но я отказываюсь позволить этому остановить меня. В этот самый момент я держу на руках одного из самых важных людей в мире, и я не позволю этой миссии провалиться из-за сломанной кости. Ещё шаг вперёд, и ещё, и ещё. По мере того как я иду, легче не становится, но с каждым шагом я всё лучше справляюсь с этим, пока мы снова не оказываемся в коридоре. Удивительно, но в коридоре никого нет, и я рассеянно задаюсь вопросом, что сделала МакГонагалл, чтобы отвлечь внимание настолько, что никто не слышал взрыва, который мы устроили. Поднимаясь на седьмой этаж, гораздо медленнее, чем раньше, мы обнаруживаем, что именно отвлекло всех от нас, и останавливаемся. Через перила одной лестницы мы видим, что на первом этаже вся школа находится в состоянии войны, сражаясь против Пожирателей Смерти, которые захватили это место. Пивз летает над полем битвы, сбрасывая навозные бомбы, вазы и всё, до чего он может дотянуться. Студенты всех возрастов стреляют проклятиями и заклинаниями всех видов, в то время как профессора возглавляют группу. Пять Пожирателей Смерти защищаются, подавленные силой людей, сражающихся против них. Моё сердце сжимается при виде восстания внизу, и моя боль на мгновение забывается. Я всегда любил хороший бунт. Однако, когда я понимаю, какими будут последствия этого бунта, я не очень доволен. Грейнджер, кажется, пришла к такому же выводу, её рот скривился от смешанных эмоций, когда она призывает меня двигаться дальше. Мы добираемся до седьмого этажа, после того, как кажется, что прошла вечность, пока все внизу заняты своими делами. Грейнджер расхаживает взад-вперёд перед пустым пространством стены, где прячется вход в Комнату Требований. Когда он появляется, мы, не теряя времени, заходим в комнату. После того как дверь за нами закрывается, все внутри замолкают, глядя на Грейнджер. Она замирает, её челюсть чуть отвисает, когда она, я уверен, думает, что сказать толпе. Я пользуюсь моментом, чтобы прислониться к стене, снимая вес с пульсирующей лодыжки. — Это Гермиона Грейнджер! — кричит кто-то, и вдруг громкие возгласы, аплодисменты и улюлюканье наполняют большую комнату. — Пожалуйста, остановитесь! — Грейнджер пытается перекричать шум, но в ответ получает лишь немного тишины. — Извините меня! — она пытается, с минимальными результатами. — ЗАТКНИТЕСЬ! — Кажется, это работает достаточно хорошо, и она оглядывается, продолжая обращаться к ним гораздо более спокойным тоном. — Да, я Гермиона Грейнджер. Прошу прощения за то, что вызвала такое беспокойство у вас, но у меня не было другого выбора, чтобы войти в замок, кроме как пройти этим путем. Я была человеком, который открыл дверь ранее, и мне очень жаль, но я не могу остаться и поболтать. Время имеет существенное значение. — Что там происходит? — спрашивает кто-то, приходя в бешенство. — Мы услышали взрыв! — Это тоже была я, — говорит им Грейнджер. — Мне пришлось силой пробраться в запретную зону школы, чтобы… у меня нет на это времени, извините. Я должна уйти, но я обещаю, что моё присутствие здесь не поставит под угрозу вашу безопасность. Как только это место перестанет быть безопасным, вас всех переведут в другое убежище, даю слово. Люди продолжают забрасывать её вопросами, и она изо всех сил старается их игнорировать, прокладывая путь сквозь толпу, к выходному отверстию. Мне трудно пробиться, с Поттером на руках и дополнительной привилегией в виде изнурительной травмы. Интересно, как я умудрюсь пролезть через дыру в портрете так, чтобы никто не увидел ни меня, ни Поттера, но, похоже, мне никогда не следует недооценивать сообразительность Грейнджер. Она открывает портрет, показывая выход, и поворачивается лицом к всё ещё кричащим людям. Я не стал слушать, что она говорит, вместо этого используя эту возможность, чтобы пролезть в дыру. Это, возможно, сложнее, чем вся остальная часть нашей миссии, но каким-то образом мне удаётся довести нас до конца, не застонав от боли и не уронив Поттера в процессе. Удивительно, но Поттер ни разу не пошевелился из-за всего этого. Интересно, вызван ли его сон зельем или заклинанием, или его тело заставляет его спать, чтобы сохранить энергию для жизни? Пока я жду Грейнджер, меня действительно поражает, что Поттер жив. Он жив, и он дышит, и его тело худое, маленькое и покрыто экскрементами, и он жив .Мама была права. Мама каким-то образом знала. Интересно, что именно проинформировало её, но не то, чтобы это действительно имело значение, потому что Поттер жив, и всё, о чём я забочусь, — это убедиться, что он таким и останется. У матери всегда был способ узнать то, чего не знали многие другие. Отверстие в портрете захлопывается за моей спиной, и я скорее слышу, чем вижу приближающуюся Грейнджер. Она накладывает на себя Дезилюминационные чары и раздражённо вздыхает. — Я знаю, что они напуганы, но мне бы хотелось, чтобы они все просто... — Она останавливается и поджимает губы. — Я даже не собираюсь заканчивать это заявление. Мне нечего сказать доброго. Как Гарри? Как твоя лодыжка? — Дышит, но это всё, — отвечаю я, глядя на его лицо. Он кажется таким умиротворённым, и всё же я знаю, что последние два года были для него совсем не такими. — Ему потребуется немедленное лечение, когда мы вернёмся. Я буду в порядке. — Да, когда, — мрачно повторяет Грейнджер. — И ты так легко не отделаешься, Малфой. Тебе тоже потребуется немедленное лечение, учитывая, насколько ты усугубляешь свою травму. — Поттер на первом месте, — говорю я, не оставляя места для возражений. Вздох огромного долгого страдания — единственный ответ, который она пытается предложить. В тишине, полной беспокойства и усталости, мы идём обратно в комнату Аберфорта. Я твёрдо держу свои стены окклюменции на месте и планирую держать их там. У меня нет времени испытывать то, что я чувствую за этими стенами, пока нет. Всё, что я могу сделать, это сосредоточиться на оставшейся части нашего путешествия и надеяться, что мы вернёмся живыми, все пятеро. Это всё, что сейчас имеет значение. Аберфорт даже не отрывается от своей книги, когда мы спускаемся из проёма за портретом его мёртвой сестры, очевидно предпочитая игнорировать нас, чем задавать новые вопросы, на которые мы не собираемся отвечать. Несмотря на палку, которую он постоянно держит в заднице, и независимо от того, что я сказал ему ранее, он порядочный человек. Прежде чем мы уйдём, Грейнджер заглядывает в каждое пыльное окно, чтобы проверить, чисто ли за ​​пределами паба. Похоже, те Пожиратели Смерти, которые оставались в деревне до того, как мы вошли в замок, были вызваны для подкрепления и больше не патрулируют Хогсмид. В деревне не осталось никого, кроме прячущихся жителей и дементоров, чтобы держать их в узде. Наше путешествие обратно к Уизли и Кеву гораздо легче и быстрее, чем то, что мы проделали ранее. Покров чёрной ночи также помогает, предоставляя дополнительные тени, в которых можно спрятаться, и чувство безопасности. То есть до тех пор, пока мир вокруг меня внезапно не похолодел. Мои зубы начинают стучать, а боль в лодыжке притупляется с понижением температуры, хотя и незначительно. — Грейнджер, — медленно шепчу я. — Я тоже это чувствую. Продолжай идти. — Я… я не думаю… — Мой разум не в состоянии подобрать другое слово, поскольку предсмертные крики моей матери, обращённые к моему отцу, эхом отдаются в моей голове. Я вижу её страдающее, залитое слезами лицо, когда мои колени падают на землю. Каким-то образом мне удаётся удержать Поттера. — Малфой! — Я едва слышу крик Грейнджер из-за безумного смеха моей тёти Беллы, который, кажется, доносится одновременно отовсюду и ниоткуда. Боже, я всегда ненавидел этот смех. Мне хочется закричать от этого звука, но тут снова раздаются мамины крики и резкие слова отца. Мои кости ноют от агонии этих воспоминаний, но я не могу их остановить. Позволив телу Поттера лечь на землю под собой, я прижимаюсь к нему, пытаясь защитить его. Если защищать Поттера — последнее, что я делаю, значит, я прожил хорошую жизнь, учитывая все обстоятельства. Хотел бы я рассказать ему всё то, о чём отказывался говорить даже себе, но этот маленький акт доброты должен иметь значение. Я слышу, как хрипящее дыхание приближается ко мне, даже если я отказываюсь смотреть и видеть существо, вызывающее этот шум. Я никогда не был тем, кто смотрит смерти в лицо, не так ли? Вот что это, не так ли? Смерть души. Смерть человеческого опыта. Это более болезненно, чем я предполагал, и гораздо менее спокойно. Кажется, что сам мир сделан изо льда, и я не исключение. Я больше не чувствую тело Поттера в своих руках, и боль в моей лодыжке, кажется, больше не локализована в центре, а скорее всеохватывающая. Это потеря всякого земного понимания. Мир всё больше и больше теряет фокус, и последним осколком сознания я рисую мир, свободный от ужасов террора, мир, в котором дети воспитываются не в заброшенных клоаках, а на солнечном свете, мир, где фашизм не свирепствует на улицах, мир, где люди не боятся за свою жизнь каждую минуту бодрствования... Мир, где Поттер здоров, счастлив и улыбается, больше не проклятый сражениями в пророческих битвах и змееподобными безумцами, больше не подвергается пыткам и увечьям, больше не носит фрагмент души, который ему не принадлежит. Сквозь плач матери, крики отца и безумный смех тёти я внутренне улыбаюсь этой картине, и мир становится очень чёрным. За исключением яркой вспышки белого света на периферии моего сознания, и внезапно Вселенная больше не такая застывшая. Плач моей матери стихает вдали. Моё дыхание больше не кажется таким затруднённым. — Малфой, — говорит Грейнджер, теперь её голос очень близко ко мне. Её рука лежит на моей спине, и я чувствую, как она дрожит. — Малфой, ты в порядке? — Я жив, — отвечаю я ей, и меня поражает, как слабо звучит мой голос. — Сначала я не могла заставить его появиться, — быстро говорит она, и по мере того, как мир медленно приходит в норму, я отчётливо вижу слёзы, стекающие по её щекам. — Я продолжала пытаться, но ничего не происходило и… и нам нужно уходить, прямо сейчас! Они будут предупреждены о моей магической подписи. Ты можешь стоять? Я понесу Гарри отсюда, но… — Нет! — Я почти выкрикиваю это. Я поднимаю верхнюю часть тела и хватаюсь за Поттера, увлекая его за собой, когда сажусь. Всё моё тело кажется истощённым, таким вялым и безвольным, как мёртвый груз, но это не имеет значения. Я сделал это своим долгом, и я не позволю всему этому безумию помешать мне выполнить его до конца. Почти потеря души или нет, но я доживу до того, как Поттер попадёт в убежище или умру, пытаясь это сделать. — Нет, я понесу его. Грейнджер сжимает мантию-невидимку в одной руке, так как, очевидно, в какой-то момент она соскользнула с нас, а палочку в другой, глядя на меня невероятно понимающим взглядом. Как будто в её голове сложился последний кусочек головоломки, и вещи, которые раньше были непонятны, вдруг становятся поразительно очевидными. — Малфой… — тихо говорит она, выражение её лица становится слишком сочувствующим, и мне не очень комфортно. — Если ты уверен. Вместо того чтобы ответить, я призываю остатки своих сил и начинаю вставать, принимая помощь, когда она её предлагает. Не говоря больше ни слова, я продолжаю, прихрамывая, возвращаться туда, где нас ждут Кев и Уизли. — Кев знает? — внезапно спрашивает Грейнджер. Мне не нужно спрашивать её, что она имеет в виду, и притворяться бессмысленно. Она явно в курсе моего тщательно охраняемого секрета, как бы мне не хотелось это признавать. — Нет, — жёстко отрезаю я. Грейнджер не отвечает. Остаток нашей прогулки проходит в тишине, если не считать стрекота насекомых и звуков других ночных существ. — Мы на месте, — объявляет Грейнджер, когда мы подходим к месту встречи. Она кажется такой же измученной, как и я. — О, слава Мерлину, — произносит Уизли в то же время, когда Кев выдыхает: — Боже милостивый, с вами всё в порядке. — У нас есть Поттер, — говорю я им, и мне жаль, что я не могу видеть выражения их лиц. — Ты… ты, блять, издеваешься надо мной, — и я слышу по голосу Уизли, что он уже плачет. — Он действительно жив? Он… он в порядке? — Он жив, но далеко не в порядке, — отвечает Грейнджер. Я снова смотрю на спящее лицо Поттера, прильнувшее к моему плечу. Интересно, проснётся ли он, или если… я решаю, что не хочу думать о «что если». — Нам нужно доставить его на базу, как только… Треск аппарации начинает раздаваться один за другим в деревне, заставляя Грейнджер замолчать и нарушая тишину ночи резкими звуками. Пожирателей Смерти я узнаю по их чёрной одежде. Судя по всему, их десятки. Они образуют круг в центре Хогсмида, взявшись за руки друг с другом, как будто чего-то ждут. Через несколько мгновений после того, как они завершили построение, мы точно видим, чего или кого они ждали. Оглушительный шум, намного превосходящий по громкости другие, сопровождаемый быстро движущимся чёрным дымом, возвещает о прибытии Волдеморта. Он появляется в центре круга своих последователей, его красные глаза светятся в темноте. Сразу же он начинает отдавать приказы своим высоким, леденящим кровь голосом, когда он, кажется, скользит вперёд по улице, кольцо из его гвардии движется вместе с ним, некоторые из них оборачиваются, чтобы не идти задом наперёд. Каким бы сильным ни было желание повернуться и бежать, мы вчетвером просто стоим как можно тише и ждём, пока очертания наших врагов исчезнут на пути в Хогвартс. Голос Волдеморта доносится до нас невнятными волнами, напоминая нам всем о том, как близко мы были к тому, кто заставил всех нас прятаться, монстру, который скрывал Поттера в течение двух лет и заставлял его жить в собственной грязи и желчи. Я укрепляю свою окклюменцию по мере того, как настоящая неподдельная ненависть пытается пробиться на передний план моего разума. Сейчас не время позволять себе такие отвлекающие факторы. — Нам нужно уходить, сейчас же, — настойчиво шепчет Грейнджер. — Лодыжка Малфоя… болит, так что постарайтесь идти медленнее, чтобы он не отставал, хорошо? — Ты в порядке? — спрашивает Кев с беспокойством в голосе, и ему удаётся снова зажечь мои нервы. — Я буду в порядке, — отвечаю я как можно спокойнее. — Давайте убираться отсюда нахрен. Кажется, мы все согласны с этим утверждением и, как единое целое, совершаем долгий и утомительный путь обратно в канализацию. Я молча благодарю Грейнджер за то, что она не выдала тот факт, что моя лодыжка сломана. Какой бы болезненной ни была дорога обратно на базу, я скорее сломаю обе лодыжки, чем отдам Поттера.