Смертельный удар

Кев изо всех сил притворяется, что меня не существует уже три дня. Я до сих пор ничего не почувствовал. Я вообще ничего не чувствовал, правда. Я поговорил с Лорой, Маршаллом, Хуа, Руби и Хитом о том, что произошло в тот вечер, и они подробно высказали мне своё мнение по этому поводу. Руби была единственным человеком, который, казалось, мог по-настоящему сочувствовать мне, но не то чтобы сочувствие было моей целью. Если кто и заслуживает этого, так это Кев, и уж точно не я. — Это не так просто, правда, любовь моя? — спросила Руби, когда я рассказал ей об этом. — Конечно, его сердце разбито, но ты тот, кто должен смотреть, как его сердце разбивается, и знать, что ты тому причина. И его реакция была совершенно неуместной. Ты не обязан раскрывать свои самые сокровенные, самые тёмные секреты. Ты сказал ему правду, и это то, о чём он просил. Всё остальное в твоём распоряжении, чтобы поделиться этим или промолчать. Я знаю, что у Руби была правильная точка зрения, но я не могу полностью с ней согласиться. Это, безусловно, интересная перспектива, но я ни в коей мере не чувствую оправдания своему дерьмовому поведению. Я знаю, что я ужасный друг. Если что-то и доказало это, так это то, что я не смог защитить Блейза, Винсента, Грега, Пэнси, Тео… Всех их, на самом деле. Сколько раз я предавал их? А теперь Кев, который видел во мне равного себе, достойного человека, несмотря на моё прошлое. Единственный положительный аспект нашего с Кевом… обстоятельства, за неимением лучшего слова, заключается в том, что я не ходил к Поттеру с того самого утра, когда меня перевели на другую работу. Я даже не хотел его видеть, но у меня такое ощущение, что это больше связано с моим дискомфортом из-за недавних предположений — молчаливых или нет — сделанных Грейнджер и Кевом, не говоря уже о моей ночной словесной «‎рвоте»‎. В последние три дня было бы ещё более неправильным находиться в комнате Поттера. Это говорит о многом, учитывая, что мне никогда не было по-настоящему комфортно посещать его, даже несмотря на то, что с желанием увидеть его трудно бороться. Когда мы с Кевом пересекаемся после ужина, на третий вечер после нашей размолвки, он не удостаивает меня даже взглядом. Он идёт с Симусом и Грейнджер, которые одаривают меня улыбками разной степени дружелюбия и проходят мимо, пока Ларс недовольно объясняет в мельчайших подробностях, как важно, чтобы я отчитывался перед ним в конце каждого дня. — Почему, по-твоему, здесь всё идёт так гладко? — громко спрашивает Ларс, и я снова смотрю на его покрасневшее лицо. — Эй, ты слушаешь? — Я полагал, что на самом деле всё держится на дружбе и улыбках, — невозмутимо отвечаю я. — Убирайся с глаз моих, — рявкает Ларс, прищурившись. — Тебе повезло, что я не донёс на тебя Андромеде за твою дерзость. — Мне бы хотелось, чтобы ты это сделал, Ларс, — честно говорю я ему, поворачиваясь, чтобы уйти. Я бы с удовольствием послушал её реакцию на эту чушь. — Я действительно хочу. Судя по звукам, доносящимся с его стороны позади меня, это был ответ, которого он не ожидал, и дьявольски довольная ухмылка пересекает моё лицо. Когда я прохожу соседний коридор, в поле зрения появляется Лора, небрежно прислонившись к кирпичной стене туннеля с улыбкой, очень похожей на мою. — Хорошая работа, Драко, — замечает она, шагая рядом со мной. — Ты довольно быстро учишься, не так ли? — Стараюсь, — вздыхаю я, измученный одной лишь речью Ларса. — У него есть способ проникнуть даже под самую толстую кожу, не так ли? — Боюсь, что да, — взглянув на меня, она продолжает: — Я слышала, как Грейнджер говорила о тебе ранее. — Хочу ли я знать, что она сказала? — Я не знаю, а ты? — Конечно хочу, я любитель сплетен, если ты не заметила. — Знаю, мне просто было интересно, признаешься ли ты в этом. Знаешь, я ценю честность, — одобрительно говорит мне Лора, но всё же она умудряется звучать так же безразлично ко всему, как всегда. — Она сказала, что беспокоится о тебе. — Она случайно не упоминала, почему? — Я нажимаю. — Если она что-то и сказала, то я уже не слышала эту часть. Извини, я не могу быть более полезной. Если бы мне пришлось угадывать, она, вероятно, беспокоилась, потому что ты был странным… чувствовал оцепенение с тех пор, как поговорил со своим «кем-то». — Да, ну, он мне больше не «кто-то», так что если бы ты перестала так его называть, я был бы тебе очень признателен. И откуда ты знаешь, что я чувствую? — Это написано на тебе, помнишь? — Лора дразняще поднимает бровь и ухмыляется, и я слегка толкаю её локтем. — Нет, но ты был замкнутым. Ты уверен, что не испытываешь к нему никаких чувств? — Даже если бы я и испытывал, это не имело бы значения, — горячо отвечаю я, устав от того, что меня спрашивают об этом. — Он в коме, и никто не знает, проснётся ли он и когда. Не говоря уже о том, что мы ненавидели друг друга с… — Увидев расширившиеся глаза и поджатые губы Лоры, я останавливаю себя, осознавая. — Ты… имела в виду Кева, не так ли? — Нет, не останавливайся из-за меня, ты был на высоте, — говорит она. — Так вот что здесь происходит за кулисами. — Это не то, что происходит, — оправдываюсь я, зная, что только ещё больше доказываю её правоту. — На самом деле это именно то, чего не происходит, потому что, независимо от того, что произойдёт сейчас или в следующие восемьдесят лет или около того, ничего не изменится из-за того, что я чувствую к нему. — Я думала, что ты оптимист. Этот пессимизм гораздо больше в моём стиле, и я считаю, что он тебе совсем не идёт. — Я предпочитаю называть это реализмом, спасибо, — фыркаю я. — Вероятно, за последние два года он столкнулся с таким количеством ёбаного ужаса, что никто и мечтать не мог, вдобавок ко всему. Совершенно невозможно, чтобы что-нибудь… — Я поняла, вы оба обречены умереть одинокими и несчастными, — драматично вздыхает Лора. — Но насколько это было бы романтично? Подумай об этом. Исправившийся Пожиратель Смерти и падший герой. Оба ебанулись по-своему, но достаточно вменяемы для любви … — Пару раз театрально давясь, она продолжает: — О, подождите, я думаю, что меня сейчас стошнит от переизбытка милоты. — Мерлин, пожалуйста, будь больной, достаточно больной, чтобы быть прикованной к постели до завтрашней смены, — бормочу я. — Я не знаю, почему я решил мириться с тобой. Ты совершенно ужасна, знаешь ли. — Назови это актом милосердия. Хочешь навестить стариков? — Да, мне бы хотелось, — отвечаю я, думая о Риусе и других. В эти дни мне редко выпадает возможность увидеть их, но с тех пор, как я упомянул, что скучаю по ним, Лора дважды сопровождала меня, чтобы навестить их. Приятно находиться рядом с ней. Она так похожа на Пэнси, если бы Пэнси не была такой заносчивой сукой. Я действительно очень скучаю по ней. Стук в дверь отвлекает моё внимание от книги, которую я держу над собой при помощи заклинания. Я хватаю её с воздуха и кладу лицевой стороной вниз на подставку рядом с кроватью, прежде чем пойти открыть дверь. Насколько мне известно, Лора тоже готовится ко сну, а это значит, что это может быть только… — Грейнджер, — говорю я, приоткрывая дверь, чтобы увидеть её, стоящую там, выражение её смуглого лица прекрасно показывает, насколько неуместной она себя чувствует. — Добрый вечер, Драко, — вежливо произносит она, натянуто улыбаясь мне. — У тебя есть минутка? — Я киваю, шире открывая дверь, чтобы она могла войти в мою комнату, и закрывая её за собой. Грейнджер оглядывает пространство, почему-то выглядя сбитой с толку. — Я думала, что это будет выглядеть более… — Мрачно? Зло? — Я предполагаю. — Знаешь, я пытался, но в этом месте явно не хватает человеческих черепов, так что мне пришлось довольствоваться несколькими декоративными предметами, которые у меня уже есть. О, но Руби упомянула о возможном боггарте рядом с тюремными камерами, так что, возможно, я смогу заманить его сюда; придать комнате немного больше зловещности. — Я хотела сказать организованно, — растягивая слова, она указывает на грязные штаны, трусы, рубашки и носки, которые я оставил валяться на полу рядом с неубранной кроватью. Затем она указывает на небольшую кучку пищевых обёрток, которые я собрал на тумбочке. Быстрым заклинанием я убираю мусор и поднимаю брови. — Лучше? — Слушай, я знаю, это может стать неожиданностью, но на самом деле я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать состояние твоей комнаты. — Тогда что именно ты пришла сюда обсудить? Лора упомянула, что слышала, как ты говорила, что беспокоишься обо мне. — Да, я… ​​Лора? Неважно, но да, именно об этом я и хотела с тобой поговорить. Я беспокоюсь, хотя я беспокоюсь не только за тебя. Я также переживаю за Кевина, Гарри и всех нас. — Судя по её тону, я чувствую, что она избегает говорить мне что-то, возможно, потому, что не уверена, что я буду рад тому, что она скажет. — Хорошо, тогда почему бы тебе не пойти и не рассказать всем этим людям о своём беспокойстве? — Действительно, но Гарри сейчас немного нездоров, если ты помнишь, — язвительно отвечает она. — И Кев отказывается обсуждать то, что произошло между вами двумя, желая говорить только то, что я не буду повторять тебе из уважения к твоим чувствам, а также из-за того, что я сомневаюсь, что он действительно имеет это в виду. Что касается всех остальных, хорошо. Я думаю, ты можешь себе представить, почему это может быть немного сложнее, чем поговорить с тобой наедине. — Что тебя так тревожит, Грейнджер? — спрашиваю я, присаживаясь на край кровати и закидывая одну ногу на другую. Медленно выдыхая, Грейнджер садится рядом со мной, вынужденная сидеть близко из-за небольшого размера моей кровати. Она, кажется, сжимается, крепко прижимая руки к бокам, её ладони лежат на бёдрах, которые также плотно сжаты вместе. — Ты не хотел отвечать мне ранее, но я прошу тебя сделать это сейчас, — её слова ровны, а тон практичный. — Как ты относишься к Гарри? — Мне вообще нужно тебе говорить? — спрашиваю я, не утруждая себя притворяться перед ней. Она уже раскусила меня, так что в этом нет смысла. — Нет, я полагаю, что нет. Я просто хотела услышать, как ты это скажешь, но, полагаю, на данный момент этого достаточно. — Она ритмично постукивает пальцами по бёдрам и спрашивает: — А как насчёт Кева? — О, — я наполовину вздыхаю, наполовину стону. — Это немного сложнее. — Сложнее, чем быть влюблённым в человека, с которым у тебя было жестокое соперничество последние восемь, почти девять лет? Человек, который сражался на противоположной от тебя стороне войны? — Твои слова, не мои, — раздражённо бормочу я. — У тебя есть кому довериться в этих вещах? Кто-нибудь вообще? — Нет, мне не повезло иметь таких друзей, как ты. Или, скорее, я недостаточно хороший друг для остальных, чтобы иметь таких друзей, как у тебя. — Ты действительно так себя чувствуешь? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне с чистой жалостью, написанной в изгибе её бровей, в блеске её карих глаз. — О, Драко. — Не говори мне «О, Драко», Грейнджер, — я сурово смотрю на неё. — Я не потерплю ничего из этого, большое спасибо. Мы можем обсуждать всё, что тебе заблагорассудится, при условии, что ты никогда не повторишь эту фразу. — Очень хорошо, — она неохотно выражает своё согласие. — Я хотела бы официально выразить тебе своё доверие. Никто не заслуживает того, чтобы в одиночку разбираться с тем, с чем нам пришлось иметь дело, и да, я говорю «нам», потому что я очень хорошо понимаю, что ты прошёл через столько же, сколько и я, но по-другому. — Что на зелёной земле Гайи побудило тебя сделать это? — я задаюсь вопросом вслух. — Я едва ли оказал тебе какую-либо услугу, о которой можно было бы говорить. Ты мне ничего не должна. Если уж на то пошло, то это я в долгу перед тобой за то, что спасла мне жизнь в Хогсмиде. — Ты мне ничего не должен… — Грейнджер выдыхает через нос и облизывает губы, по-видимому, набираясь терпения. — Каждому нужен кто-то, с кем можно обсудить… сердечные дела, — неуверенно говорит она. — У меня есть Рон, и когда Гарри проснётся, он будет у меня — и у них обоих есть я, так же как и они будут друг у друга. Раньше у тебя был Кев, но я вижу, что это больше не вариант, по крайней мере, на данный момент. У Андромеды не так много времени в её расписании, чтобы справляться со всеми, кто сбрасывает на неё свой стресс, хотя, похоже, никто этого не понимает, — добавляет она с неодобрением. — Хотя я уверена, что твои новые друзья — добрые люди, возможно, они не смогут относиться к тебе так же понимающе, как я. — Она делает паузу и говорит: — Боже милостивый, я звучу тщеславно. Я хочу сказать, что… — Я понимаю, что ты имеешь в виду, Грейнджер, — перебиваю я. — И — хотя и нерешительно и с массой оставшихся без ответа вопросов — я принимаю твоё предложение. — Вопросы без ответов? — Да, например: что для тебя в этом? — Удовлетворение от осознания того, что я помогаю тому, у кого больше никого нет? — она предлагает. Когда я бросаю на неё свой лучший недоверчивый взгляд, она пожимает плечами и говорит: — Я не знаю, Драко, но я скажу тебе, когда разберусь. Наверное, я чувствую себя плохо, зная, что тебе больше не с кем поговорить. Рон думает, что я абсолютно не в своём уме. — Я никогда не думал, что мы с Уизли когда-нибудь сможем договориться о чём-то, — говорю я ей. — Кстати, как его отец? С выражением удивления Грейнджер отвечает: — Ему лучше. У него немного странный разум после столь долгого пребывания под Империусом, но я думаю, что со временем он полностью поправится. Мистер Уизли далеко не так плох, как Чарли. Он всё ещё прикован к постели. — Что с ним случилось? — спрашиваю я, неожиданно беспокоясь о семье Уизли по неизвестной причине. — Во время атаки на Министерство на него обрушился кусок потолка и раздробил нижнюю половину его тела. Однако он очень спокойно это воспринимает. Я ни разу не слышала, чтобы он жаловался, но это может быть просто ради Рона. — Я надеюсь, что они оба полностью выздоровеют. — Я тоже, — мягко говорит Грейнджер. — Итак, ты не хочешь рассказать мне, что произошло между тобой и Кевом на днях? — Не особенно, но я расскажу, если это тебя успокоит. — Грейнджер закатывает глаза, и я ухмыляюсь. — Я знал, что вёл себя по-другому по отношению к Кеву, но я не понимал, что он тоже это видит, пока он не сказал мне, что даст мне пространство, о котором я не просил, но которое мне действительно было нужно. После этого, однако, я вроде как думал, что он бросит всё это. Затем он столкнулся со мной на днях, спросив, почему я вёл себя иначе, сказав, что всё стало «более по-другому», когда Поттера доставили сюда. — Ну, я понимаю его точку зрения, но продолжай, — настаивает Грейнджер. — Ты тоже думала, что я веду себя по-другому? — Тебя не так трудно читать, как ты думаешь. Как ты считаешь, почему мы сейчас сидим здесь? Резко выдохнув, я отвечаю: — Верно. Кев тоже так сказал. Что меня легко читать, и что он может сказать, что что-то не так. Он попросил меня быть с ним честным, и я сказал ему, что больше не хочу этого делать. — Что делать? Быть честным? — Нет, делать то, что мы делали с ним. — О, — Грейнджер задумчиво поджимает губы. — Он расстроился, когда я не дал ему объяснения, причины, по которой я чувствовал, что больше не могу этим заниматься. Я не знал, что ему сказать, поэтому промолчал. Именно тогда он рассердился и, по сути, сказал мне, каким ужасным человеком я был — сказал, что я могу продолжать и закрываться от него, как я делаю со всеми остальными. Не то, чтобы он ошибался. Я действительно закрываюсь от людей и в последнее время вёл себя с ним ужасно. — Жалостливый взгляд Грейнджер вернулся, и я предупреждаю её: — Клянусь самой Бабой Ягой, если ты мне скажешь «О, Драко», я никогда больше не расскажу тебе ничего о моей неудачной личной жизни. — Да, у меня сложилось такое впечатление, — смеётся Грейнджер. — Итак… причина, по которой ты больше не можешь ничего продолжать с Кевом, — это Гарри? — Не напрямую, нет, — уклоняюсь я, не желая обсуждать с ней эту часть, поскольку до недавнего времени я едва ли мог обсуждать это с самим собой в безопасности собственного разума. — Значит, косвенно. Я понимаю. — Боже милостивый, женщина, — бормочу я. — Да, косвенно, Поттер является… одной из причин, по которым я больше не могу поддерживать отношения с Кевом . — Какое отношение Гарри имеет к твоим чувствам к Кеву? — Я вижу, как её предположительный ответ уже формулируется в её голове, но я полагаю, что мог бы помочь ей. Даже если мне кажется, что я вырываю все свои зубы сразу. — Я уже знаю, что с моими чувствами ничего не может случиться, поэтому, прежде чем я скажу что-то ещё, я хочу, чтобы ты поняла, что я не ожидаю долгой и счастливой жизни с Поттером — или с кем-либо ещё, если уж на то пошло. Мы все можем умереть до того, как долго и счастливо станет даже вариантом. — Какой у тебя совершенно мрачный взгляд на жизнь, — Грейнджер укоризненно хмурится. — Я реалист, Грейнджер. Судя по состоянию мира, смерть вполне возможна для любого из нас, и если ты думаешь иначе, то что ж, полагаю, я тебе завидую. Однако, как я уже говорил, у меня нет иллюзий, что Поттер когда-нибудь ответит на мои чувства взаимностью. Я принял это как факт давным-давно — как долго, я не буду раскрывать, поскольку это гораздо более неловко, чем наша текущая тема обсуждения, и, несмотря на то, что могут подумать другие, у меня всё же осталась некоторая гордость. — Я ни на секунду не сомневалась в этом, — усмехается Грейнджер. Под моим взглядом она прочищает горло и продолжает: — У тебя нет иллюзий насчёт Гарри. Понятно. Что-то ещё? — Да. Я осознаю реальность своей ситуации, и всё же я изо всех сил стараюсь контролировать свои эмоции, когда дело касается Поттера. — Впрочем, это не новая проблема, не так ли? Вы двое всегда были такими друг с другом. — Дверь вон там, — жёстко указываю я ей. — Шучу, я всего лишь шучу! — Грейнджер придаёт своему лицу выражение абсолютной серьёзности, и я невольно улыбаюсь. — Знаешь, у тебя это очень плохо получается. — Извини, я обнаружила, что в последнее время у меня гораздо меньше фильтров, чем раньше, — говорит Грейнджер с искренне извиняющейся ухмылкой. — Я постараюсь, хотя и не могу обещать, что смогу держать некоторые вещи строго у себя в голове. — В любом случае, с тех пор, как мы нашли Поттера, стало ещё хуже, — продолжаю я, отводя от неё взгляд. — Я не был уверен, смогу ли вообще найти его, но увидеть его в таком состоянии… не знаю, меня это трахнуло. — Это понятно, — говорит Грейнджер, медленно кивая. — Я могу понять. — Я уверен, что ты можешь; он твой лучший друг. Я знаю, что в его глазах я всего лишь злобный ублюдок, но могу обещать тебе, что мне было нелегко видеть его таким. Видеть его таким тощим и измождённым, осознавать, что его так долго пытали. Думаю, это могло разблокировать ту часть моего мозга, которая держала закрытыми все мои чувства, или что-то в этом роде. Мне так долго удавалось отключать эти эмоции без помощи окклюменции. Теперь мне нужно использовать окклюменцию, чтобы отключить их, иначе это просто не сработает. — Когда ты говоришь о чувствах, ты имеешь в виду… — Можем ли мы, пожалуйста, не позволять этим словам сорваться с твоих губ? Ты уже сказала это однажды, я действительно не хочу слышать это снова. — Извини, я просто хотела уточнить, что ты имеешь в виду. — Ты уже понимаешь, что я имею в виду, — обвиняю я, на что она пожимает плечами. — С тех пор, как я перестал сдерживать эти чувства, я изо всех сил пытаюсь скрыть свои чувства к Кеву. Не пойми меня неправильно, мы оба прекрасно понимали, что, то, что мы делали, было временным. По крайней мере, я был в курсе. Поначалу Кев тоже был, но, видимо, со временем это изменилось. — Думаешь, он влюбился в тебя? — Не думаю, что он хотел этого, но да. И я знал, какое-то время, что он испытывает ко мне более сильные чувства, чем я когда-либо мог испытывать к нему. Я знал, но ничего ему не сказал. В самом деле, у него есть все основания ненавидеть меня, если он этого захочет. Я бы возненавидел себя, будь я на его месте. Я должен был быть с ним честным с самого начала, как только я начал чувствовать, что между нами что-то не так. — Да, ты должен был, — соглашается Грейнджер, — но ты всего лишь человек. Больно осознавать, что решение, которое ты принимаешь, навредит кому-то, особенно тому, кто тебе небезразличен. Я не говорю, что эта логика оправдывает твои действия, но вполне понятно, что ты, возможно, не захотел сталкиваться с ситуацией без крайней необходимости. — Верно, — вздыхаю я и несколько раз дёргаю ногой. — Ну, это суть вещей. — Хочешь мой совет? — У меня такое чувство, что ты хочешь дать мне его, так что, полагаю, я позволю. С очень хорошо отработанным косым взглядом Грейнджер выпрямляется и говорит: — Хорошо, раз уж ты позволяешь, я думаю, тебе следует рассказать обо всем этом Кевину, когда ты будешь готов. Я понимаю, что это может быть трудно сделать, но со временем он достаточно успокоится, чтобы признать твоё существование, и, вероятно, захочет снова обсудить с тобой ситуацию. Это будет нелегко, и почти наверняка ему будет больно узнать, как ты относишься к Гарри, но это добрый поступок, и я думаю, что он проявит больше понимания, чем ты можешь ожидать. Тебе даже не нужно говорить ему, что у тебя есть чувства к Гарри, хотя я подозреваю, что он рано или поздно поймёт это, если ещё не понял. — Насколько это будет добрым, — сказать ему, что у меня есть чувства к другому мужчине, которых у меня никогда не будет к нему? Это ужасно обидно. — Ну, я бы не стала так формулировать. Ты можешь проявить немного сострадания, по крайней мере. И… иногда самое доброе, что ты можешь сделать для человека, — это причинить ему боль, — печально и философски рассуждает Грейнджер, и я скептически хмурюсь. — Как ты себе это представляешь? Причинение кому-то боли никогда не бывает добрым, не так ли? Если только они не мазохисты, я полагаю. — Я предполагаю, ты думаешь, что я имею в виду «мило». Нет. Мило — это неправда, на самом деле. Быть милым может каждый, если захочет. В работе по обслуживанию клиентов часто требуется быть милым, и в зависимости от того, насколько милым кто-то может быть, возможно получить продвижение по службе, продать больше товаров и так далее. Мило — это… Мило — это Амбридж, а добро — это МакГонагалл. — Хорошо… кажется, я понял, — бормочу я после некоторого размышления. — Мило — это скрывать от кого-то тот факт, что у тебя нет к нему чувств — что в итоге оказывается гораздо более обидным, — тогда как доброта — это говорить правду, даже если поначалу это может причинить боль, потому что ты достаточно заботишься об этом человеке. — Вот именно, — подтверждает Грейнджер, довольно улыбаясь мне. — Быть ​​честным не всегда приятное дело, но это всегда доброе дело. — Прости, — внезапно говорю я. — За что? — она приподнимает брови в обеспокоенном недоумении. — За то, как я обращался с тобой в прошлом. Я был ужасным ребёнком и ещё худшим подростком. — Ты всё ещё подросток, — замечает девушка. — Да, я в курсе. Сейчас я лишь немного менее ужасен, но я пытаюсь. Ты никогда не заслуживала того, как я обращался с тобой, даже на мгновение, и я хотел бы понять это раньше. Я даже не буду объяснять слова и поступки, которые я позволял себе, когда был младше, но скажу, что если бы я мог вернуть их обратно, я бы это сделал. — Я прощаю тебя, Драко, — твёрдо заявляет она. — Если бы я этого не сделала, я бы не давала тебе бесценные советы по поводу твоих романтических отношений. — Спасибо, Грейнджер. — Я великодушно решаю проигнорировать её упоминание о романтике, так как всё, что я сказал бы, наверняка разрушило бы любое предварительное мирное предложение, которое делается в настоящее время. — Гермиона, — поправляет она. — Ты можешь звать меня Гермионой, я обещаю, что ничего плохого не случится, если ты это сделаешь. — Ты так веришь в своего парня, — поддразниваю я. — Сомневаюсь, что он одобрит. — Его одобрение не диктует, что я могу и чего не могу делать, — отвечает мне Грейнджер — Гермиона — с дерзостью. — Я принимаю во внимание его чувства и мнения, а затем делаю то, что мне хотелось бы сделать, если это не причиняет ему эмоциональной или физической боли. — Это лучший способ вести дела в этом обществе, где доминируют мужчины, — говорю я. — Итак, мы можем закончить на данный момент? Мне кажется, что за последние двадцать минут я рассказал тебе больше, чем когда-либо мог мечтать. — Мы можем закончить, — со смехом отвечает Гермиона, вставая и вытягивая руки над головой. — Спокойной ночи, Драко. О, и если ты когда-нибудь захочешь навестить Гарри, пожалуйста, дай мне знать. Рону необязательно идти с нами, но я сомневаюсь, что Рудольф и Трой впустят тебя одного. Кстати, как ты на днях прошёл мимо них? — О, это было достаточно просто, — объясняю я. — Трой спал у стены, почти ничего не охраняя, а Бранд, вероятно, ушёл пописать или что-то в этом роде. — О Боже, — неодобрительно ворчит она. — Боюсь, мне придётся сообщить Андромеде. Но я не буду упоминать тебя, если ты не хочешь. Отмахнувшись от неё, я говорю: — Всё в порядке, просто убедись, что у Поттера есть надлежащая защита. Ты видела, как люди реагировали, когда узнали, что он здесь. Её глаза темнеют, брови сурово опускаются, и она кивает. — Верно. — Спокойной ночи, Г-Гермиона, — говорю я, когда она уходит. Уверен, мне придётся поработать над тем, чтобы приспособиться к использованию её имени. В ту ночь, когда я лежал в постели, прокручивая наш разговор в третий или четвертый раз, я обнаружил, что чувствую себя намного лучше после разговора с ней. Я уверен, что это не продлится долго, потому что завтрашний день обязательно принесёт с собой мусор и дерьмо, но я ценю ясность своего ума, пока она здесь. Это действительно помогает, когда я могу поговорить с кем-нибудь об этих вещах, даже если мне приходится полагаться на одного из лучших друзей Поттера. Возможно, Руби или кто-то из других в Гильдии могут стать людьми, на которых я могу положиться в плане эмоциональной поддержки, но Гермиона была права, когда упомянула, что они, возможно, не смогут понять так хорошо, как она. Она знает Поттера лучше, чем кто-либо другой, и она знает меня — не очень хорошо, но опять же, мало кто знает меня хорошо — с одиннадцати лет. Мы оба были очень близко к передовой, если не к самой войне. Нам пришлось пойти на огромные жертвы, даже если они были сделаны по совершенно разным причинам. Мы были свидетелями того, как гибнут те, кого мы любим, мы подвергались пыткам, и на самом деле нас обоих даже пытала моя тётя Белла в разных случаях. Многие люди испытали это на себе, но лишь немногие живы, чтобы поговорить об этом сегодня. Короче говоря, мы с Гермионой — и я полагаю, что Уизли и Поттер тоже включены в это число — пережили одинаково ужасный опыт на протяжении всей этой затянувшейся войны. Я не сомневаюсь, что Гильдия уборщиков тоже могла пережить ужасные вещи, но я сомневаюсь, что кто-то из них может сказать, что жил в том же доме, что и Волдеморт, или даже смотрел ему в глаза, если уж на то пошло. Если бы они это сделали, они, вероятно, все были бы мертвы, если говорить реалистично. Опять же, необязательно проходить через одни и те же вещи или даже через один и тот же уровень вещей того же типа, чтобы иметь возможность понимать других. Я думаю о своей матери, которая всю свою жизнь прожила со скрытой сексуальной ориентацией. Я сам ни в коем случае не скрытен в этом, тем не менее я могу сопереживать и видеть, как трудно это могло быть. Я могу представить, как она, возможно, боролась с собой, занимаясь сексом с моим отцом, даже если они делали это только для того, чтобы произвести на свет наследника. Возможно, мои новые друзья, если они окажутся заслуживающими доверия, потенциально могут стать системой эмоциональной поддержки. Может быть, я мог бы стать частью системы эмоциональной поддержки для них, если возникнет такая необходимость. Полагаю, только время покажет, но с этой мыслю приятно засыпать.   Сегодня у меня выходной от уборки, хотя Лоре, Маршаллу и Хуа не так повезло. Хит и Руби тоже не работают, поэтому мы все решили последовать за нашими тремя трудолюбивыми товарищами, развлекая их, пока они работают. Я был в паре с Лорой, так как Руби была в паре с Хуа, а Хит с Маршаллом. Однако, как оказалось, я не очень хорошо умею развлекать людей. По крайней мере, не сегодня, с тем настроением, которое у меня сейчас. Уже несколько раз Лора спрашивала меня, что у меня на уме, но я каждый раз отвечал ей, что это ерунда, я просто отвлекся. Возможно, это преуменьшение, и как бы очевиден я ни был, с моими вздохами, нарушающими тишину каждые несколько минут, она не требует дополнительной информации. Что меня сегодня отвлекло, так это Поттер, как это ни глупо. Кажется, я не могу перестать думать о том, чтобы навестить его. Это то, что я отказываюсь делать, даже в присутствии Грейнджер. Это похоже на нарушение неприкосновенности частной жизни Поттера, чего-то, чего ему уже хватило на несколько жизней. Я также не могу рисковать повторением событий моего предыдущего визита. Если я позволю себе слишком сильно переживать эти надоедливые чувства, я могу загнать себя за точку невозврата. — Драко, если ты ещё раз вздохнешь, — предостерегает меня Лора, убирая тряпку на верхнюю полку в просторном шкафу, который мы занимаем, — я запру тебя здесь и забуду о тебе, пока ты не выплюнешь, что бы это ни было. — Она указывает на меня, как будто я и есть то «это», о котором она говорит, а не мои вздохи, и, судя по выражению её лица, «это» ей уже надоело. — Ничего такого, — рассеянно отвечаю я ей. — Я не спрашивала, что это было, — парирует она, как обычно, невозмутимо. — Я просто хочу, чтобы ты либо сказал всё, что творится в твоей тупой голове, либо заткнулся нахрен. Или, что ещё лучше, ты мог бы помочь мне вытереть пыль, чтобы я могла покончить с этим быстрее. — Но ты уже собрала пыль на пять тряпок. — Могла бы и на десять, если бы ты не вёл себя так чертовски странно, всё время вздыхая, с этим жалким выражением на остроконечной физиономии. — Не вмешивай в это мою костную структуру, — говорю я, лишь немного обиженный её комментарием. — Она не сделала ничего плохого. Лора на мгновение перестаёт выглядеть такой безмятежной и невозмутимой, чтобы серьёзно посмотреть на меня, подбоченившись. — Послушай, ты не обязан рассказывать мне, что с тобой происходит, но я хочу, чтобы ты знал, что можешь мне доверять, и я не буду сплетничать. — Ты любишь посплетничать, — замечаю я. Она закатывает глаза и резко выдыхает, в отчаянии выпячивая челюсть. — Да, я знаю. Я практически живу ради этого, особенно в таком месте, как это. Нам же нужно как-то развлекаться. Тем не менее я знаю, что лучше не распространять личные, частные, обидные сплетни. Да, конечно, я расскажу Руби, что слышала, как Джонни наложил в штаны во время спасательной операции, но я никому не расскажу то, что мне рассказали по секрету. Я не такой большой тостер с пиздой. — Пизда… тостер? Дорогая, боюсь, я тебя не понял. — Верно, я всё время забываю, что ты чистокровный. Не знаю, как мне это удаётся, — бормочет она последнее утверждение. — Это немагический бытовой прибор. Он превращает хлеб в тосты. Никакой магии не требуется. — И как это связано с тем, чтобы быть пиздой? — Используй своё воображение. В любом случае я не буду просить тебя доверять мне, потому что понимаю, что доверие — это не просто то, о чём ты можешь просить. Всё, что я говорю, это то, что ты можешь, и я обещаю, что если ты это сделаешь, ты не пожалеешь об этом. Это не очень по-панковски — рассказывать опасные секреты о людях, которые тебе небезразличны, не так ли? Она возвращается к своей пыли, направляя тряпки в самые высокие углы шкафа. У меня нет готового ответа для неё. С одной стороны, я думаю, было бы полезно сказать ей, что у меня на уме, но я уже сделал это с Гермионой накануне вечером, и кажется, что два дня подряд — это многовато, если говорить о задушевных разговорах. — Знаешь, я не буду тебя осуждать, — бормочет Лора, всё ещё отвернувшись от меня. — У меня есть довольно ужасные вещи, запятнавшие мою репутацию, так что я знаю лучше, чем осуждать кого-то другого. Библейская штука об осуждении, знаешь? — Я никогда не читал Библию. — И я нет. Хотя я слышала, как люди, выросшие среди немагиков, цитируют её. Прошли годы, с тех пор как я была среди религиозных людей, но это было что-то вроде «бросайте камнями в кого-то, если только вы не стеклянный дом... Не бросайте камни в осуждении...», — снова пытается она, выглядя задумчиво. — «Не судите своих…» По сути, не суди других, чёрт возьми. — Ты довольно усердно работала, чтобы собрать воедино понятное утверждение, — медленно говорю я, пытаясь собрать в своей голове странную религиозную цитату. — Нет, нет, это было «пусть тот, кого никогда не судили, бросит первый камень», я думаю. Во всяком случае, что-то в этом роде. По сути, это означает, что если ты сделал что-то не так, ты не должен осуждать других за ошибки. — Это похоже на ошибочное мнение. Если я случайно толкнул старушку, и она сломала бедро, я всё равно буду осуждать того, кто толкнул старушку намеренно, даже если она не сломала бедро. — Ты упускаешь суть, и эти два случая совершенно разные из-за намерения, — говорит она немного раздражённо. — Что я пытаюсь тебе сказать, и ты бы понял, если бы не был таким чертовски раздражающим, так это то, что я последний человек, который будет осуждать тебя. Если только ты не совершил чего-то по-настоящему ужасного, вроде пыток, жестокого обращения, убийства, изнасилования или… — Я понял, — говорю я ей, не желая слушать остальную часть её списка. — И я пытал и убивал людей, если ты забыла. — Ой. — Лора резко останавливается и пожимает плечами. — Ну, тогда, может быть, я тебя немного осуждаю, но всё же. Я уверена что, то, что привело тебя в такое состояние прямо сейчас, сравнительно не так уж и плохо. Мы выходим из чулана, тряпки плывут позади нас, пока мы ищем другую пыльную поверхность, которую нужно очистить. Где-то всегда есть одна, хотя Лора или кто-то другой делает это каждый день. — Это Поттер, — говорю я по наитию. Я никогда не узнаю, могу ли я доверять ей, если я не дам ей презумпцию невиновности в какой-то момент. — У меня было предчувствие, что это может быть так, — со знанием дела говорит она. — У тебя не было. — Твоя случайная болтовня на днях была довольно красноречивой, но продолжай. — На самом деле я забыл об этом, но мне горько напомнили, что я действительно проболтался. — Я давно хотел навестить его снова. — Лора смотрит на меня так, как будто не понимает, в чём проблема, и что я инфантилен. — Он меня ненавидит. — Он в чёртовой коме, он не может сейчас никого ненавидеть. По крайней мере, активно. — Точно, он в коме, а это значит, что у него нет возможности сказать: «Иди на хуй, Малфой, никому здесь не нужен ни ты, ни твоя остроконечная физиономия. — И ты беспокоишься, что, если он узнает, что твоя заострённая мордашка приходила к нему, пока он спал, он это не одобрит. — Да, и мне кажется неправильным идти к нему без его ведома и разрешения. Мне незачем навещать его. Он не может говорить, он не может признать меня. Я буду сидеть там и смотреть на человека без сознания. — Ты такой чертовски странный, — вздыхает Лора. — Люди постоянно навещают своих близких в коме. Они разговаривают с ними, они рассказывают им о своих днях, они оставляют цветы и открытки с пожеланиями «скорейшего выздоровления» и всё такое. Спроси их, считают ли они это бессмысленным. — В том-то и дело, что они желанные гости. Если Гермиона и Уизли пойдут к нему, это не проблема, потому что они знают, что он хотел бы, чтобы они были там, если бы он внезапно проснулся. Если бы там был я, у него, вероятно, случилась бы аневризма или что-то в этом роде. — Я говорю, сделай это. К чёрту последствия. Если это заставит тебя не вести себя так, — объясняет она, снова жестикулируя, — тебе следует это сделать. Если он проснётся, ты поступишь разумно и найдёшь кого-нибудь, кто поможет ему понять, что происходит, и свалишь нахрен. — У тебя это звучит так просто, — стону я, проводя рукой по половине лица. — Потому что это так просто. Делай в этой жизни всё, что хочешь, пока это причиняет боль минимальному количеству людей, потому что она чертовски коротка. Если смотреть, как мужчина спит, это то, что сделает тебя счастливым, сделай это. Если сосание винограда между пальцами ног Маршалла — это то, что поможет тебе спокойно спать по ночам, сделай это. — Я не знаю, откуда это взялось, но ты можешь положить это обратно и никогда больше не выпускать на свет, спасибо. — Я вздрагиваю от образа, который она поселила в моей голове, и изо всех сил стараюсь избавиться от него. Дело не в том, что Маршалл непривлекателен, на самом деле он очень даже привлекательный, а просто… ноги. Не самом деле, это не моё. Смеясь, она отвечает: — Ты видел пальцы ног Маршалла? Они очень милые. — Я издаю свой самый убедительный звук отвращения, что нетрудно, и Лора смеётся громче. — Ты же понимаешь, что я имею в виду, верно? К чёрту, что думают люди. Пока ты не причиняешь кому-то вреда, не идёшь против чьего-то явного желания или не причиняешь вреда себе, занимайся всем, что делает тебя счастливым. А теперь убирайся отсюда и сходи, повидай свою спящую девицу, которая не в такой уж большой беде. — Я должен тебя развлекать, — защищаюсь я. — И у тебя это прекрасно получается, не так ли? — невозмутима замечает она. — Я понял, — бормочу я, делая паузу перед тем, как уйти, чтобы сказать: — Спасибо, Лора. — Не за что. На полпути к комнате Поттера я разворачиваюсь. Не потому, что я передумал, а потому, что вспомнил, что Гермиона сказала прошлой ночью об охранниках Поттера, которые не позволят мне войти одному. Пока я ищу Гермиону, я обдумываю слова Лоры о том, что мне должно быть наплевать на то, что думают люди. Я никогда не проживал свою жизнь таким образом, чтобы предположить, что мне всё равно, что думают другие люди. Я часто говорил, что мнение других для меня не имеет значения, но это редко было так на самом деле. Я думаю, что, может быть, пора начать это делать. Я почувствовал свободу действовать по своей прихоти, я почувствовал, насколько невероятно делать то, что хочу делать я, а не то, что хотели бы окружающие меня люди, но часть меня боится делать это полный рабочий день. И я понимаю, что я не могу делать то, что хочу, когда хочу, всё время, но это не повредит в разумных пределах. Там. Гермиона, по-видимому, взяла на себя мою предыдущую работу и стоит возле одного из коридоров, ведущих в крыло для престарелых и инвалидов, болтая с кем-то, кого я ещё не встречал. Не желая прерывать, я остаюсь в нескольких метрах от них, изо всех сил стараясь игнорировать их разговор, и у меня не очень хорошо получается. То есть до тех пор, пока Луна не появляется совершенно из ниоткуда и полностью не отвлекает меня от разговора, который ведётся рядом. — Драко, — говорит она вместо приветствия. — Есть очень хорошие новости. — Я жду, что она скажет мне, в чём дело, но она только спокойно улыбается, как будто я уже знаю о хороших новостях, и она просто хочет убедиться, что я знаю, что она тоже в курсе. — Какие хорошие новости? — Гермиона не сказала? — Я только сейчас нашёл её, мы не разговаривали со вчерашнего вечера, — объясняю я. — Я просто… ты не можешь мне сказать? — Я спрашиваю. — Нет, думаю, я позволю Гермионе сделать это. Знаешь, это о Гарри. — говорит Луна, и я клянусь, если бы она не была таким хорошим человеком, и я не был ей должен ничего, кроме благодарности, я бы задушил её за то, что она обрушила это на меня именно в этот момент. — Привет, — говорит она и машет рукой, прежде чем уйти. Нормальный человек мог бы сказать: «Я просто хотел поздороваться», но я давно перестал ожидать чего-либо нормального от Луны Лавгуд. Это просто не её стиль. — До свидания, — твёрдо говорю я, изо всех сил стараясь не паниковать. Хорошие новости о Гарри… о Поттере? Он явно проснулся. Это единственный вероятный ответ. Какие ещё хорошие новости могут быть о нём? — Извини, — говорит Гермиона, закончив разговор с кем бы то ни было. — Я не могу долго говорить, но я могу сказать, что ты хотел поговорить со мной. Это был целитель Гарри. Гарри проснулся сегодня рано утром, а я как раз собиралась пойти и… — Гермиона останавливается, поджимает губы и внимательно изучает меня. — Ты хотел навестить его, не так ли? Моё сердце бьётся слишком быстро. — Нет, я просто… Нет. На самом деле мне нужно вернуться к Лоре. Помочь с пылью. Я помогаю ей вытирать пыль, — уточняю я, съеживаясь из-за своего плохого английского и плохого самочувствия. — О, — отвечает Гермиона с недоверием в голосе, хотя, похоже, она не хочет настаивать на этом. — Что ты тогда хотел мне сказать? — Просто… ещё раз спасибо за прошлую ночь, — импровизирую я, хотя на самом деле имею это в виду. — Сегодня я чувствую себя намного лучше. — Это совсем не так, но так и должно быть. Улыбаясь в своей обычной довольной манере, Гермиона говорит мне: — Не за что, и я бы с удовольствием ещё немного поболтала об этом, но мне действительно нужно найти Рона. Ты уверен, что не хочешь пойти и повидаться с Гарри? — Мой рот двигается, и я чувствую, как он дёргается. Конечно, я хочу его увидеть, но теперь, когда он проснулся, я не могу. — Ты боишься, — она с пониманием смотрит на меня. Прежде чем я успеваю её поправить — я не боюсь, я остолбенел, — Гермиона продолжает. — Хорошо, вот сделка. Мы с Роном сейчас пойдём к Гарри и всё расскажем о тебе и о том, что произошло. Если он захочет тебя увидеть, я отведу тебя сегодня вечером или завтра. Мы не можем перегружать его всем сразу, но… хорошо, я дам тебе знать, что произойдёт, ладно? Я киваю, внезапно почувствовав, что в области горла появилась теснота, и невероятно напрягаюсь. Кажется, почувствовав моё настроение или, возможно, по выражению моего лица, Гермиона быстро обхватывает меня руками в крепких объятиях, отпуская одновременно слишком рано и слишком поздно. — Я скажу тебе, что произойдёт, несмотря ни на что, — произносит она и поворачивается, чтобы уйти в том же направлении, что и Луна. Несколько долгих, тянущихся мгновений я стою на месте. Я чувствую себя замороженным до глубины души. Поттер проснулся. Он больше не в коме. Он услышит обо всём, что произошло за последние два года, пока его прятали. Может быть, не сразу после пробуждения, но он узнает. Интересно, что он скажет, или сможет ли он вообще выслушать всё это после того, через что он прошёл. Я удивляюсь столь многим вещам, что мой мозг с трудом различает их все, и я понимаю, что это начальная стадия панической атаки. Сделав усилие, чтобы замедлить дыхание, я поднимаю щиты окклюменции и закрываю глаза. Нет причин волноваться, говорю я себе. Нет причин для паники. Я открываю глаза на звук открывающейся двери и хочу броситься в другую сторону, как только вижу, кто выходит. Вместо этого я продолжаю стоять на месте, как самый большой чёртов болван во всей Англии. Кев останавливается, подняв руку в воздух там, где была дверная ручка, тем временем дверь за ним захлопывается. Кажется, у него похожий кризис. Он тоже желает убежать, но при этом не хочет быть трусом. Делая всё возможное, чтобы казалось, будто я даю ему пространство, а не поддаюсь давлению, я поворачиваюсь и начинаю уходить от него. Я не успеваю уйти далеко, как он окликает меня. Мне действительно, действительно не нужно это прямо сейчас. — Драко, подожди, — зовёт он, тяжело дыша, и бежит, чтобы догнать меня. — Я… у тебя есть минутка? Я имею в виду, ты хочешь поговорить? Я смотрю на него, пока мы идём бок о бок, мой шаг быстрый, без страха или паники. Уж точно нет. Это последнее, что мне сейчас нужно, учитывая всё остальное, что происходит. — Не особенно, — отвечаю я ему и чувствую, как его настроение резко падает. — Но я сделаю это, если хочешь, — поправляюсь я, не желая быть полным мудаком, если в этом нет необходимости, даже если он игнорировал меня несколько дней. — Хорошо, тогда мы можем перестать так быстро идти? — спрашивает Кев, восстанавливая дыхание. Я резко торможу, и поскольку он не ожидал, что я остановлюсь сразу, он делает пару длинных шагов, прежде чем ему приходится отступить. — Спасибо. — Что тебе нужно? — спрашиваю я слишком резко, желая покончить с этим как можно скорее. У меня болит голова из-за неполной окклюменции, над которой я сейчас работаю. — Можешь ли ты, я не знаю, перестать вести себя так на минуту? — раздражённо спрашивает Кев. — Я хочу поговорить с тобой. — Мы разговариваем, — указываю я, как полный придурок. Вздохнув, я провожу руками по лицу и пробую ещё раз, но уже с меньшим количеством Люциуса в моём тоне. — Я приношу извинения. У меня не самые лучшие дни, но мне не нужно срываться на тебе, независимо от того, что между нами происходит. — Спасибо, — говорит Кев, хотя в его глазах всё ещё видна боль. — Я хотел извиниться за то, что разговаривал с тобой так, как на днях. Ты этого не заслужил. — Разве? — серьёзно спрашиваю я. — Нет, ты этого не сделал, — отвечает Кев с тихим, неудобным смешком. — Я всё ещё хотел бы получить объяснение, но… в любом случае, я не думаю, что был готов услышать его в то время. Наверное, к лучшему, что ты мне его не дал, потому что я бы, вероятно, отреагировал точно также, что бы ты ни сказал. — В то время у меня не было для тебя ответа, — честно говорю я ему. — Я понятия не имел, что тебе сказать. Я даже не знал, как объяснить, что я не хочу продолжать... делать то, что мы делали, что бы это ни было. — Ну, ты сказал это достаточно ясно, — раздражённо бормочет Кев. Интересно, в порядке ли он, но я не знаю, смогу ли я спросить об этом в данный момент. Мой мозг сейчас представляет собой шквал эмоций, и добавление к ним чужих чувств вряд ли сулит что-то хорошее для моего психического здоровья. Даже вести этот разговор, каким бы вежливым он ни был, достаточно трудно. — Ты хочешь объяснений, — повторяю я. Он кивает, его глаза печальны. Интересно, удастся ли ему справиться с этим на этот раз, и удастся ли мне. Я понятия не имею, с чего начать, и говорю ему об этом. — Я знаю, что ты испытываешь ко мне сильные чувства. Больше, чем мне удалось почувствовать к тебе. Больше, чем я смогу. Я знаю это. — Я никогда не думал, что… Я не хотел, — говорит он мне полушепотом, глядя в пол. — Я знаю. — С тобой так легко. — Кев снова смотрит на меня блестящими глазами. — Ты так отличаешься от всех, кого я встречал. Ты… ты забавный, иногда ты честен до крайности, ты умный, ты, наверное, самый милый придурок на свете. Ты верный и… Всё, чего люди хотят, когда думают о своём «Единственном», — Я хочу сказать ему, что я не являюсь ни тем, ни другим, если не считать придурка, но сейчас не время для самобичевания. — Я с самого начала знал, что ты не чувствуешь ко мне того же. Я думал, что смогу справиться с этим, но не смог. Я только настраивал себя и тебя на… ну, на это. Именно это и произошло. — Нет, — решительно возражаю я. — Ты пытался ценить то, что жизнь предлагала тебе, пока это у тебя было. Нам всем нужно это делать в такие времена. — Ты не понимаешь, Драко, — мягко парирует Кев. — Я вообще этого не делал. Я эгоистично притворялся, что так будет всегда. Я притворялся, что ты всегда будешь рядом, чтобы утешать меня, засыпать рядом со мной, поддерживать меня на заданиях, чтобы… любить. — Я не могу не сделать полшага назад при этом страшном слове. — Я знаю, ты не хочешь этого слышать, но я больше не могу держать это в себе. Я люблю тебя, Драко, и знаю, что если бы ты дал мне хотя бы половину шанса показать себя, ты бы тоже полюбил меня. — Я… я… — давлюсь своими словами, вот что я делаю. Я понятия не имею, как на это реагировать. Он что, убеждён, что может заставить меня полюбить его? Что на это сказать? Как можно реагировать на что-то подобное? — Пожалуйста, позволь мне попробовать, — Кев берёт мои руки в свои и крепко сжимает их. — Я умоляю тебя, Драко. Я могу быть всем, что тебе нужно, просто позволь мне попробовать. Раньше я сдерживался, потому что не думал, что ты захочешь той любви, которую я хотел тебе дать, но теперь всё по-другому. Я не хочу больше сдерживаться. Я не хочу тебя терять. — Нет, — бормочу я, качая головой. В последнюю минуту я вырываю свои руки из его. — Нет. — Пожалуйста, — умоляет Кев со слезами на глазах. — Мы не идеальны, но мы могли бы… — Нет, Кев, — перебиваю я, отступая от него ещё на шаг. — Я не могу. Мы не можем. — Почему, чёрт возьми, нет? — требует Кев надтреснутым голосом. — Я облажался на днях. Я знаю, что облажался, но я не имел в виду то, что сказал. — Да, ты это сделал, и я имею в виду то, что говорю тебе сейчас. — Я должен сказать ему об этом, и теперь я знаю, что не могу быть нежным в этом. Я никогда не видел его таким и, честно говоря, не знал, что эта его сторона вообще существует. Это тревожно и, честно говоря, очень страшно. — Я не могу так любить тебя, потому что у меня уже… у меня есть чувства к другому. С помощью двух предложений я могу стать свидетелем тому, как весь его мир рушится у меня на глазах. Его рот открывается и закрывается, но слова не вылетают. Слёзы текут по его щекам. Я сохраняю свою позу и выражение лица жёсткими. У меня нет выбора, кроме как быть сильным сейчас. Может быть, он поблагодарит меня за это позже, когда его голова прояснится и у него будет время подумать, но я знаю, что сейчас он возненавидит меня за это. — Что? — шепчет он. — Кто? Как долго вы... — Неважно, кто и как долго. Я не спал ни с кем, кроме тебя, последние два года, я не изменял тебе, хотя официально мы никогда не были парой. Я никогда не действовал в соответствии с этими чувствами и даже не признавал их до недавнего времени, но… — Это Поттер, не так ли? — перебивает Кев, затаив дыхание. Выражение его лица меняется от страдающего, подавленного человека, которым он был несколько минут назад, во взгляд убитого горем понимания. — Я понял, что что-то не так, когда узнал, что ты спал в его палате. Я ничего не говорю. Что я могу сказать? Я не могу сказать ему «да». Я не могу. Я просто не могу. — Так и есть, — продолжает Кев, кивая. Его слёзы всё ещё текут ручьём, но его глаза ожесточились. — Твои глаза говорят всё, чего ты никогда не делаешь, Драко. Ты всегда был таким. — Мне жаль, — шепчу я, потому что теперь, видимо, моя очередь быть слабым. — Не надо. Если уж на то пошло, мне должно быть жаль тебя; любить человека, который никогда не ответит тебе взаимностью. — Его слова — как удар в грудь. — Может быть, ты и спас его, но это ничего не изменит. — Я смотрю на него, беспомощный перед словами, которые он произносит, и истина, которая звучит как предвестник всех ужасных вещей, сотрясает мои кости. — Сейчас я понимаю, почему меня никогда не могло быть достаточно для тебя. Это чертовски больно, но я понимаю. Когда ты поймёшь, что он сделает с тобой то же самое, что и ты со мной, я буду ждать, — говорит он и уходит. На этот раз я не утруждаю себя тем, чтобы прятаться за окклюменцией. Я бегу мимо него по коридорам, пока чуть не врезаюсь в Лору. Она всё ещё вытирает пыль, на её лице застыло выражение скучающей сосредоточенности, пока она не видит меня, и её глаза не расширяются. Это было бы почти комично, её полнейшее замешательство при взгляде на мое залитое слезами лицо, но я не думаю, что в данный момент я мог бы найти что-то смешное. Мои лёгкие болят от напряжения при столь быстром беге, и я упираюсь одной рукой в ​​стену, пытаясь отдышаться. Всё идёт по спирали, и я не слышу, как Лора спрашивает меня, что, чёрт возьми, не так. Всё, что я слышу, — это звук моего дыхания, стук в голове и жужжание моих мыслей. Я едва замечаю, как Лора помогает мне сесть, кладет мою голову между поднятыми коленями и потирает мне спину, когда я ломаюсь. Всё, что я могу сделать, это заставить себя дышать. Всё поражает меня одновременно, снова и снова. Смерть моей матери и отца, осознание моих чувств к Поттеру много лет назад и то, как легко рухнула стена, окружавшая эти чувства, когда он снова появился в моей жизни… то, как он выглядел, когда мы его нашли. Сейчас он проснулся, и я его не вижу. Он не хочет меня видеть. Страх и осознание того, что я никогда не смогу выразить ему эти чувства по-настоящему, переполняют меня, и подтверждение от Кева, что Поттер никогда… Я знал это — я всегда знал это — но я не могу справиться со всем этим. Мне всё равно, могут ли люди услышать меня или увидеть таким, какой я сейчас. У меня нет умственных способностей заботиться об этом. Я не знаю, есть ли у меня умственные способности для чего-либо прямо сейчас. Слишком много всего произошло за один день, слишком много всего связано с Поттером, и я просто больше не могу.   Лоре требуется более сорока минут, чтобы успокоить меня настолько, чтобы заговорить со мной. Я не думаю, что когда-нибудь смогу отплатить ей за то, что она установила вокруг нас защиту конфедициальности, а также Заглушающие чары внутри — на всякий случай — или за её упрямое присутствие рядом со мной во время моей мощной панической атаки. Я не ожидал найти в ней такого хорошего друга, когда мы встретились, но я смотрю на неё сейчас, её обычное безразличное выражение лица сменилось ничем, кроме беспокойства, когда она успокаивающе проводит по моей спине круговыми движениями, и я чувствую себя совершенно неполноценным по сравнению с ней как друг. — Я тебя не заслуживаю, — говорю я ей сдавленным голосом, совсем непохожим на мой. — Нет, но мы обсудим это позже, — дразнит она с обеспокоенной улыбкой на губах. — Что случилось? — Так много всего, — мой голос срывается в конце. Я всё ещё плачу, и я не знаю, когда это прекратится. Внутри всё болит. Всё болит, и точка. — Как ты думаешь, ты мог бы уточнить? — спрашивает она так осторожно, что это только усиливает мою боль. Я действительно, действительно не заслуживаю эту женщину. — Хоть немного? — Я киваю, потому что не слишком горд, чтобы понять, что разговор об этом поможет мне с катарсисом, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Я рассказываю ей всё, от пробуждения Поттера до того, как Кев говорит мне, что жалеет меня за мою безответную любовь. Она внимательно слушает, и постепенно выражение её лица становится гневным. У меня нет времени спрашивать, сделал ли я что-то не так, потому что, как только я заканчиваю рассказывать ей, что произошло, она переходит в режим полного разглагольствования. — Этот сопливый кусок несусветной, отвратительной дряни, — рычит она сквозь стиснутые зубы. — Ему лучше надеяться, что он не подберётся слишком близко к Гильдии уборщиков, потому что я могу пообещать тебе, что он очень пожалеет об этом. Не могу поверить, что он мог сказать тебе что-то подобное! Он больше, чем придурок, он ёбаный… — Какое-то время она пытается найти какое-то жестокое оскорбление, прежде чем выплюнуть: — Блядская дрочащая моча! — Блядская дрочащая моча? — повторяю я, и мои губы дрожат в слабой улыбке. — Абсолютно! Любой, кто имеет наглость сказать что-то настолько чертовски обидное, на самом деле является пиздаболом самого худшего сорта. Он явно не любит тебя, не по-настоящему, если у него есть способность извергать на тебя такое дерьмо. Клянусь, Драко, если ты ещё хоть раз задумаешься об этом ублюдке, я лично сотру его из твоей памяти. — Довольно трудно не думать о нём после того, что случилось, — я кладу щёку на скрещенные руки, лежащие на моих приподнятых коленях. Пыхтя, Лора кивает и говорит: — Ну, да, но я имею в виду… Не принимай близко к сердцу то, что он сказал. Не верь ни единому слову из того, что он наговорил. Я серьёзно. Он не стоит даже доли твоего времени. А что касается Поттера, никто не знает, что произойдёт. Посмотри на меня, Драко. — Она делает паузу, чтобы нежно погладить меня по макушке, и я поднимаю свою тяжелую голову, чтобы посмотреть на её лицо. Зрительный контакт слишком сложен, поэтому я смотрю на её слегка кривые зубы, пока она продолжает. — Мы не провидцы. Ни я, ни ты, ни Блядская Дрочащая Моча. Возможно ли, что Поттер, услышав о твоём героическом спасении, перемене взглядов и бунтарском образе жизни, по-прежнему испытает к тебе отвращение как к личности? Абсолютно. — Невероятно, я уже чувствую себя намного лучше, — протягиваю я, хотя эффект моего сарказма меркнет, когда я шмыгаю носом из-за соплей, которые текут из носа. Вопреки моему желанию, Лора успешно поднимает мне настроение. — Я ещё не закончила, Нетерпеливая Ирма. Это одна из возможностей, но есть бесчисленное множество других возможностей. Кто знает? Может быть, он услышит о том, что ты сделал за последние пару лет, и влюбится в тебя по уши. Может быть, это будет дерзкое медленное зажигание, когда он неохотно признает, что ты изменился, и по мере того, как вы будете проводить больше времени вместе, он обнаружит, что серьёзно влюблён в тебя. — Знаешь, — говорю я ей, качая головой в ласковом раздражении, — когда я впервые встретил тебя, я и понятия не имел, что ты такая нереалистичная, чокнутая дурочка. — Я действительно не испускаю эту атмосферу, не так ли? — спрашивает она с лёгкой улыбкой. Её красная помада немного размазана, но это хорошо сочетается с её общим видом, говорящим, что ей на всё похуй. — Возможно, в конце концов он станет твоим лучшим другом. Или, может быть, — зная то, что я знаю о вас, — вы оба годами будете скрывать свои чувства друг к другу. Между тем, все вокруг вас будут чувствовать сексуальное напряжение, как будто бы оно физически присутствовало в комнате, но вы оба будете совершенно слепы к нему из-за вашего упрямства. Затем, в один прекрасный день, спустя годы после того, как эта война превратилась в уроки из учебников истории, вы двое поссоритесь, чтобы положить конец всему и в итоге устроите лучший злой секс всех времён. Вы будете самозабвенно тереть друг о друга свои старые, потные гениталии, трахаться достаточно громко, чтобы услышала вся округа, и… — Хорошо, этого вполне достаточно, — решительно говорю я. — Больше никаких разговоров о старых, потных гениталиях, или я буду вынужден справляться со своими психическими расстройствами в другом месте. — Я хочу сказать, что будущее безгранично, — продолжает она, не обращая внимания на мой очевидный дискомфорт. — Может быть, мы все умрём. — Это утешительная мысль. — Да, вот это дух. С тобой всё будет в порядке, если я сниму защиту? — Я киваю, и она избавляется от нашего пузыря уединения, прежде чем помочь мне встать. — Я не любительница обнимашек, так что не ожидай этого. — Я сам не очень люблю обниматься, — говорю я. — Спасибо, Лора. — Пожалуйста. О, смотри, это остальная часть Гильдии пришла посмотреть, как ты снова собираешь себя воедино. Оглянувшись, я вижу, как остальная часть нашей группы подходит, чтобы присоединиться к нам с Лорой. Я чувствую, как волна смущения пытается захлестнуть меня, но я напоминаю себе, что любому человеку свойственно иногда реагировать эмоционально, и моя реакция была довольно понятной, учитывая все обстоятельства. Немного драматичной, если подумать, но когда меня кто-либо мог охарактеризовать как безмятежного и невозмутимого? — Ты всё ещё протираешь пыль? — спрашивает Хуа, её взгляд скользит по фигуре Лоры, когда она зачаровывает свои тряпки, возвращая их к жизни. — Да, благодаря ему, — отвечает ей Лора. — У меня остался только этот коридор, и я заканчиваю. — Ты выглядишь так, будто плакал, — замечает Хит, привлекая ко мне внимание всех в группе. — От этого у тебя появятся морщины. — Оставь его в покое, — говорит Руби, бросая на Хита многозначительный взгляд. Я замечаю, что сегодня её темные волосы выпрямлены и падают на плечи со здоровым блеском. Она, как всегда, стильно одета; в розовом кукольном платье длиной до середины бедра, слишком большом жемчужном ожерельем, лежащем на груди, и в бордовых туфлях на среднем каблуке. — Всем известно, что мужчины, которые в контакте со своими эмоциями, гораздо более привлекательны, чем кирпичные стены вроде тебя. — Они ссорятся, — вводит меня в курс дела Маршалл. Кажется, он доволен этим, судя по взволнованному виду. — Это был очень интересный день, если не сказать больше. — Мы не ссоримся, — отчеканила Руби. — У нас с Руби небольшие разногласия по поводу девственности и того, является ли она социальной конструкцией, придуманной мужчинами для того, чтобы люди, имеющие вагину, чувствовали, что у них что-то отняли во время их сексуального дебюта, или это законная вещь, — объясняет Хит. — Я думаю, что это законно. — Нет, мы это больше не обсуждаем, и нет, это не так, — возражает Руби, скрещивая руки для выразительности. Она не смотрит на Хита, когда говорит: — Я больше не участвую в этой дискуссии с тобой; ты презренный. Почему у тебя красные глаза, Драко? Мне нужно отвлечься от этого человеческого беспорядка. — Я действительно не хотел бы вдаваться в это прямо сейчас, — отвечаю я ей так любезно, как только могу. Я совершенно не хочу снова возвращаться к своему эмоциональному взрыву. Я бы предпочёл услышать больше об этой дискуссии о девственности, которую они, по-видимому, не ведут, хотя я уже могу сказать, что в этом вопросе я на стороне Руби. — Лора, что случилось с Драко? — спрашивает Руби во второй попытке получить сведения. — Я поклялась хранить тайну, — растягивает Лора. — Всё, что я могу сказать тебе, не раскрывая тёмных секретов Драко, — это то, что Кева теперь зовут Блядская Дрочащая Моча, и его не приветствуют в Гильдии уборщиков. — О-о-о, в горшочке какой-то острый перец чили, — с ухмылкой замечает Маршалл. — Что он сделал на этот раз? Ты был так же груб с ним, как в прошлый раз? — Я был с ним честен, — говорю я, делая ударение на этом слове. — Что, как Гермиона сообщила мне, является добрым поступком. — Время историй. Тебе придётся дать нам больше, — требует Хуа. И поэтому я даю им столько, сколько мне удобно дать. Когда я заканчиваю, Хуа говорит: — Действительно, Блядская Дрочащая Моча. — И подумать только, я когда-то находил его милым, — удивляется Маршалл, неодобрительно качая головой. — Я имею в виду, что он милый, но вся эта история с отчаянным желанием привязанности, намеки на жестокие наклонности — это реально отталкивает. Как жаль. — Я знаю, что могу быть настоящим мудаком — как сегодня с аргументами о девственности, — говорит Хит, подняв брови, — но это выше моего уровня мудачества. — О, так теперь он признаёт это, — бормочет Руби, закатывая глаза. — Я рассказал вам, что произошло, не для того, чтобы настроить вас всех против него, — поясняю я, чувствуя себя виноватым, хотя и ценю их поддержку. — Он не плохой человек, просто у него разбито сердце, из-за чего люди могут вести себя не так, как обычно. — Не имеет значения, разбитое сердце у него или запор, он не имеет права так с тобой обращаться, — говорит Лора, забыв про пыль. — Я знаю, каковы такие люди, как он, Драко. Смотри — пройдёт неделя, и он будет просить у тебя прощения и клясться, что не имел в виду то, что сказал… снова. Это закономерность для его типа. Понимаешь ли ты это или нет, но то, что он сделал, было в худшем случае оскорбительным, а в лучшем — неоспоримым сигналом тревоги. Он скажет тебе ужасные, неприятные вещи, если ты не согласишься с тем, чего он хочет, а потом будет извиняться и обещать, что изменился. — Я не говорю, что, то, что он сделал, было правильно или хорошо, — я оглядываю группу людей, которых полюбил за такое короткое время. — Всё, что я хочу сказать, это то, что не нужно списывать его со счетов как какого-то злобного монстра. Я согласен с тем, что на протяжении всего этого разговора возникали серьёзные тревожные сигналы, но я могу сказать вам всем, что в прошлом я говорил гораздо хуже и с гораздо более злыми намерениями. — О, я поняла, — ухмыляется Хуа. — Ты боишься, что, осуждая его поведение, ты осуждаешь и себя. — Я не это сказал… — Но это то, что ты имел в виду, не так ли? — Хуа настаивает. — Драко, это так не работает. По крайней мере, на мой взгляд. Твоё плохое поведение в прошлом, которое ты более чем исправил, не делает его плохое поведение сейчас приемлемым. Только потому, что ты делал плохие вещи раньше, не означает, что ты заслуживаешь такого обращения сейчас, и признание того, что Блядская Дрочащая Моча — моча и дрочка, не означает, что ты тоже. — Я понимаю это, но… — я замолкаю, замечая быстро идущую к нам Гермиону. Она оглядывает нашу группу, и когда её глаза останавливаются на мне, они остаются там. У неё важный вид, и у меня такое чувство, что мой день станет ещё более сложным. — Что случилось? — спрашиваю я, когда она останавливается между Маршаллом и Руби. Я молча отмечаю тонкий, оценивающий взгляд с ног до головы, который Лора бросает Гермиону, и сосредотачиваюсь исключительно на ней. — Я не хочу ничего прерывать, — заявляет Гермиона, оглядывая собравшихся, — но произошло кое-что важное, и мне действительно нужен Драко ненадолго. — Он весь твой, — говорит ей Лора, и честное слово, но её голос звучит немного хрипловато, когда она обращается к Гермионе. Я невольно наткнулся на миниатюрное ЛГБТ-сообщество, вступив в Гильдию? — Просто сделай ему одолжение и держи Блядскую Дрочащую Мочу подальше от него, хорошо? Гермиона смотрит на Лору с полнейшим недоумением. — Я понятия не имею, что это должно значить, но я позволю Драко ввести меня в курс дела. Драко? — Верно, — я следую за ней из коридора, в котором мы находимся, в главный, по которому она спустилась, чтобы найти меня. — Они имеют в виду Кева, — я закатываю глаза в надежде, что она поймёт, что это прозвище придумал не я. — Я полагаю, что вы двое уже поговорили, — начинает Гермиона без малейшего энтузиазма. — Хотя я хотела бы немного углубиться в это вместе с тобой, сейчас не время. Гарри хочет тебя увидеть.