Смертельный удар

Я останавливаюсь при этой новости, и тут же моё сердце начинает колотиться, как гиперактивные самоиграющие литавры. — Почему он хочет меня увидеть? — спрашиваю я гораздо тише, чем предполагалось. — Наверное, чтобы поблагодарить тебя, я полагаю, — нетерпеливо говорит Гермиона. — Я знаю, что ты тоже хочешь его увидеть, Драко, так что сведи театральность к минимуму и надень трусики для большой девочки. — Гермиона, не знаю, заметила ли ты, но я не девочка и ни хрена не готов его видеть. — Я заметила, — она скрещивает руки на груди. — Это должно произойти рано или поздно, ты же знаешь. В конце концов, тебе придётся встретиться с ним лицом к лицу. Это может быть большое место, но вы обязательно столкнётесь друг с другом, как только он станет достаточно здоровым, чтобы его выпустили. Ты не можешь прятаться от него вечно. — Я не собирался вечно от него прятаться. Я планировал дать себе время смириться с тем фактом, что он очнулся, и дать ему время осознать свою нынешнюю ситуацию. — Это очень тактично с твоей стороны, но он конкретно попросил о встрече с тобой, после того, как мы с Роном рассказали ему о нашей спасательной операции. Он достаточно овладел собой, чтобы понять, чего он хочет, и он хочет тебя. — При её словах мой рот приоткрывается, и она, кажется, осознаёт, что имеет в виду, слишком поздно. — Не то чтобы… мне очень жаль, я не хотела этого говорить. Он хочет тебя видеть, он не хочет… ты понимаешь, о чем я, — заканчивает она, всё больше злясь на себя. — Теперь ты можешь либо пойти со мной и столкнуться с этой ситуацией лицом к лицу, как взрослый, либо я могу вернуться одна и сказать ему, что ты слишком напуган, чтобы увидеть его. Что бы ты предпочёл? Мои губы сжимаются в тонкую линию, и я беру себя в руки, проходя мимо неё. Когда она догоняет меня, я притворяюсь, что не вижу самодовольной ухмылки на её лице. Очевидно, я попался на ту манипуляцию, которую она только что использовала на мне, но в данный момент я не могу заставить себя беспокоиться о её вмешательстве. Всё, о чем я могу думать, это то, что Поттер может сказать мне. Однако мне не нужно долго ждать, чтобы выяснить это, так как мы добрались до его двери. Она приоткрыта, и я останавливаюсь, когда слышу голос Уизли. — Подслушивать нехорошо, — шепчет Гермиона, но и не пытается открыть дверь, и я смотрю на неё так, будто она так же виновата, как и я, за то, что стоит здесь и тоже подслушивает. — Да, и я думаю, что он сломал лодыжку, выходя из кабинета директора, но он отказался позволить кому-либо другому нести тебя, — говорит Уизли, звуча слегка сбитым с толку, но не до такой степени, чтобы показаться неодобрительным. Конечно, они говорят обо мне. — Не знаю, приятель. Ненавижу это говорить, но я ошибался на его счёт. Любой, кто зайдёт так далеко, чтобы защитить права другого человека, — в моей хорошей книге, — особенно своего заклятого врага детства. Я знаю, что я не святой, но даже я бы не сделал того же для него... Не то, чтобы я когда-либо говорил ему об этом. — Я стискиваю зубы. По крайней мере, он честен, и я полагаю, что мог бы проигнорировать последнее из того, что он сказал, и просто принять едва различимый комплимент. — Гермиона ранее сказала что-то о Малфое, что казалось совершенно… просто не похожим на него, по сравнению со всем, что я когда-либо знал о нём, — говорит Поттер, и его голос похож на дозу морфия во время абстиненции. Одно лишь знание того, что он жив, чтобы формировать слова и предложения, приносит облегчение, как никакое другое, но слышать, как он говорит… Я почти забыл, как звучит его голос. Приятно вспомнить. Хорошо и немного болезненно, если быть полностью честным с самим собой. — Она сказала, что это он уговорил Андромеду найти меня, — продолжает Поттер. — Я просто не могу представить, чтобы он был настолько заботлив, чтобы сделать это, а затем добровольно пойти за мной. Кажется… неправильным. Не похоже на него. — Расскажи мне об этом. По словам Кева, за последние два года он, по-видимому, был на передовой в большинстве ситуаций. Это совсем не похоже на Малфоя, которого мы знали. Этот придурок никогда бы не стал рисковать своей жизнью ни за кого, не говоря уже о немагах и немагорождённых. — А Кев был лидером меньшей группы повстанцев? — спрашивает Поттер. — Ага. Честно говоря, не слишком уверен, как я к нему отношусь. Мне кажется, что-то не так. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что с этим парнем что-то не так. Я ещё не могу точно определить это, но что-то в нём мне не нравится. — Думаю, просто присматривай за ним, — зевая, говорит Поттер. — Он слишком устал, — шепчу я Гермионе. — Наверное, мне пора. — Ни в коем случае! — свирепо шепчет она. — Ты зашёл так далеко, просто иди и покончи с этим. — Здесь кто-то есть? — голос Уизли звучит гораздо ближе, когда дверь полностью открывается. Его высокая фигура заполняет дверной проём, но я вижу, как Поттер выглядывает из-за него. Мне действительно кажется, что я горю от его взгляда. — Входите, ребята. Мы только что говорили о вас. — Вообще-то, — говорит Поттер, как только мы с Гермионой входим в комнату, а Уизли начинает возвращаться к креслу у кровати, — могу я немного поговорить с Малфоем один на один? Я хочу сказать ему, что в этом нет необходимости, что Гермиона и Уизли могут присутствовать при том, что он хочет мне сказать, но мои слова застревают в моих лёгких и не идут дальше. — Конечно, приятель, — говорит Уизли, лишь слегка застигнутый врасплох. — Просто позови нас, когда захочешь, чтобы мы вернулись. И с этими словами мы с Поттером остаёмся одни в его комнате. Не зная, что делать, я просто… замираю. Я как вкопанный, здесь, у закрытой двери, а Поттер смотрит на меня так, словно мы никогда раньше не встречались. Я осматриваю его, стоя перед ним, замечая, что он выглядит намного здоровее, чем в последний раз, когда я видел его, хотя и не таким здоровым, как до войны. Его щёки уже не такие впалые, а кожа вернулась к обычному коричневому оттенку. Его волосы снова отросли до той длины, которую я привык видеть ещё в школе, а угольного цвета кудри беспорядочно рассыпались вокруг его лица. Должно быть невозможным, чтобы его волосы отросли так быстро, и всё же это произошло. Он сидит в своей постели, его покрытые шрамами руки покоятся поверх одеяла на коленях. Его руки в шрамах, теперь, когда я присматриваюсь. Похоже, что Волдеморту доставляло удовольствие наносить увечия на кожу Поттера, потому что между множеством толстых, опухших, розовых порезов почти не осталось неповреждённой плоти. Собрав всё мужество, на которое я способен, я прочищаю горло и снова смотрю ему в глаза. Я и забыл, какие они зелёные, и они приятно отвлекают от его многочисленных шрамов. Если я когда-нибудь захочу выяснить, почему он хочет меня видеть, в конце концов нам придётся поговорить. — Ты просил о встрече со мной? — спрашиваю я, мой голос намного тише, чем я хотел. Он, кажется, шокирован тем, что я заговорил, если его лёгкое вздрагивание от моих слов говорит мне о чём-то. — Э-э, да, — наконец он отводит от меня взгляд только для того, чтобы снова посмотреть на меня. Это невероятно, разница в интенсивности между тем как он смотрит куда-то ещё, и тем, что он смотрит прямо на меня. — Не хочешь объяснить, почему? — Я пытаюсь казаться терпеливым, но боюсь, что в данный момент мой голос звучит более робко, чем когда-либо. — Не хочешь присесть? — Я колеблюсь на мгновение, но решаю, что нет ничего плохого в том, чтобы приблизиться к нему. — Я полагаю, Гермиона вообще не ввела тебя в курс дела, не так ли? Сбитый с толку, я отвечаю: — Нет, она только сказала мне, что ты хочешь, чтобы я пришёл сюда. Она должна была сказать мне что-то ещё? — Неважно, я просто… — Он глубоко вдыхает и выдыхает, глядя на свои руки. — Я хотел поблагодарить тебя, Малфой. За то, что пришёл спасти меня и рисковал своей жизнью. — Ничего особенного, — лгу я. Это был далеко не пустяк, и, судя по его взгляду, мы оба знаем об этом. — Извини, это автоматический ответ на благодарность. Я до сих пор не привык к этому спустя два года. — Расскажи мне об этом. Я всё ещё не привык к этому спустя восемь лет, — говорит Поттер с лёгким смешком. — Как твоя лодыжка? — Она зажила, как только мы вернулись, — я пожимаю плечами. — Хорошо, хорошо, — говорит он, глядя на мои ноги и снова на мое лицо. — Гермиона рассказала мне о дементоре, который чуть не схватил тебя. И, наверное, меня тоже, раз ты меня нёс. — Да, это было… чертовски ужасно. — Я чувствую, что немного расслабляюсь в присутствии Поттера. Странно сидеть здесь, разговаривать с ним, как будто мы не были врагами в течение многих лет, но я думаю, что пока у меня всё хорошо получается. — Я действительно думал, что мне конец. — Я рад, что это не так. Я мало что знаю о том, что произошло с тех пор, как меня заперли, но, судя по всему, ты сыграл довольно важную роль в восстании. — Я… я участвовал, но я бы не сказал, что моя роль была более важной, чем чья-либо ещё. — Есть вопрос, который мне не терпится задать ему, и я не уверен, будет ли это: а) грубым, б) неуместным, в) ненужным задавать. Я не могу не удивляться, как он сидит здесь и болтает со мной, как будто ему недавно не удалось вырваться из тисков маньяка, который заставил его жить в грязи всё то время, пока он был в этой ванне; который безжалостно истязал его, судя по шрамам, которые я вижу там, где одежда не прикрывает его. Будь я на его месте, я сомневаюсь, что смог бы сформулировать правильное предложение, не рухнув под тяжестью какой бы то ни было травмы, полученной в результате заточения. — Ты меня слышал? — спрашивает Поттер, выводя меня из моих мыслей. — Нет, извини. Что ты сказал? — Я сказал, что ты прав, но всё же невероятно видеть, что конкретно ты принимаешь участие в каком-либо восстании. Извини, если это слишком прямолинейно, но я слышал, что в последнее время ты стал более самосознательным, так что... — Всё в порядке. Я не забыл, кем был раньше, Поттер, поверь мне. Я понимаю, как странно должно быть видеть меня в том положении, в котором я нахожусь сейчас, после того, как видел положение, в котором я был до твоего… — я замолкаю, не зная, как описать последние два года, которые он провёл, и не желая расстраивать его упоминанием об этом. — До того, как меня держали в плену и пытали дольше, чем я должен был выжить? — Широко распахнув глаза, я киваю. — Ты можешь сказать это. Я так же осведомлён о своих последних двух годах, как и ты о своём прошлом Пожирателя Смерти. Не задумываясь, я иду вперёд и задаю вопрос, который сдерживал: — Как ты не проебался из-за всего этого? Как ты… функционируешь прямо сейчас? — Понятия не имею, — отвечает Поттер, и я могу сказать, что это искренний ответ, хотя бы по тому, как он это говорит, как будто он действительно так же сбит с толку, как и я. — Я жду, когда это ударит по мне, но всё, о чём я могу думать, это то, как я рад быть свободным сейчас. Зная мою удачу, это, вероятно, поразит меня посреди битвы или что-то в этом роде, когда мне действительно важно держать себя в руках. — Ты не спал меньше суток? И ты уже планируешь идти в бой. Почему я не удивлён. — Я бросаю на него свой самый невпечатлённый взгляд. Только Поттер, клянусь. Смеясь, он говорит: — Ну, я необязательно это планирую, но, вероятно, в конечном итоге это произойдёт, зная, как у меня дела обстояли в прошлом. — Я понимаю, что уже задал несколько ужасно грубых вопросов, но я должен задать ещё один, — предупреждаю я. Он выжидающе поднимает брови, и я спрашиваю: — Почему ты сейчас так дружелюбен со мной? Это сюрреалистично, если честно. Не знаю, чего я ожидал, приходя сюда, но это было не… эта смеющаяся, понимающая, милая версия тебя. — Господи, интересно, почему? — спрашивает Поттер, ухмыляясь. — Не может иметь никакого отношения к тому факту, что мы ненавидели друг друга с тех пор, как встретились во второй раз, так что всё, к чему мы привыкли друг от друга, это больше ненависти и насилия. Поверь, для меня это так же странно, как, я уверен, и для тебя. Я всё жду, что ты в любую минуту усмехнёшься и скажешь что-нибудь гадкое. Без обид, но… ты же понимаешь. — Да, — честно отвечаю я. — Я всё жду, что ты будешь размахивать своей палочкой и угрожать покалечить меня. — Да, извини, — он неловко потирает затылок. — Наверное, я должен извиниться за то, что разрезал тебя, теперь, когда я могу… Чтобы ответить на твой вопрос, — говорит он, меняя направление. — Я веду себя так с тобой, потому что ты спас мне жизнь. Вы с Гермионой вытащили меня из худшей ситуации, в которой я когда-либо был, и рисковали своими жизнями. Ты притащил меня из Хогвартса сюда со сломанной лодыжкой, чёрт возьми. Меньшее, что я мог бы сделать, это проявить к тебе элементарную порядочность. — Я действительно не чувствую, что заслужил это, после всего, что я тебе сделал, — говорю я, желая просто заткнуться и оставить всё как есть, но также испытывая неконтролируемую потребность сказать эти вещи. — Я прощаю тебя за то, что случилось на шестом курсе. Я давно простил тебя за это. То, что ты сделал, меркнет по сравнению с тем, что я сделал тебе и всем остальным. Я отравил твоего лучшего друга, впустил Пожирателей Смерти в школу. Я несу ответственность — хотя и не исключительно и не в большей степени — за состояние мира в его нынешнем виде. Концлагеря, пустые города и деревни, тюремное состояние студенческой жизни в Хогвартсе. И всё это можно проследить до моих действий во время первой части войны и за год до неё. Долгое время Поттер просто смотрит на меня, его глаза бегают по моему лицу, прежде чем остановиться на моих глазах и задержаться там. Он поджимает губы и расслабляет их, хмурит брови и поднимает их, только чтобы снова опустить. Должно быть, он напряжённо думает, потому что это мгновенно отражается на его лице. Это было бы довольно мило, если бы мои руки не дрожали от чувства вины и предвкушения любого ответа, который он сформулирует. Лучше бы я ничего из этого не говорил. — Тот факт, что ты берёшь на себя ответственность за свои действия и активно работаешь над тем, чтобы стать лучше, показывает, что ты действительно заслуживаешь вежливости, — наконец отвечает он. — Малфой, к которому я привык, отрицал бы всю свою вину или, может быть, попытался бы свалить вину на кого-то другого. Твои действия и поведение сейчас говорят о том, как ты вырос с тех пор, как я видел тебя в последний раз. «‎С тех пор, как я видел тебя в последний раз»‎. Эти слова пробуждают в памяти тот последний раз, когда я видел его до того, как он оказался здесь. Предположительно мёртвого, которого проносили через школу, и тот факт, что он сейчас жив, поражает меня так же сильно, как и в тот день, когда я принёс его сюда. В течение многих лет я жалел, что не сделал что-то, пока весь мир не подумал, что он умер, чтобы показать ему, кто я на самом деле. В течение многих лет я мечтал, чтобы он увидел меня за пределами хорошо известных ярлыков, которые я навлёк на себя, — вот только я никогда по-настоящему не ожидал этого. Он был «мёртв», как я мог ожидать этого? А теперь… теперь это происходит, и я понятия не имею, как с этим справиться. Я чувствую, как мои глаза начинают щипать от угрозы слёз, мои лёгкие сжимаются, колени становятся резиновыми, и я резко встаю. Ножки кресла с шумом царапают пол, и Поттер вздрагивает, его дыхание сбивается. — Ты уходишь? — спрашивает он, сбитый с толку. — Я сказал что-то не то? — Нет, я только что вспомнил, что у меня были… предыдущие обязанности. — Я легко придумываю ложь и отступаю в сторону от кресла, когда начинаю пятиться. — До свидания, Поттер. — Хорошо, пока, — говорит он, и я могу сказать, что он всё ещё не уверен в том, что пошло не так. Я не собираюсь говорить ему. Я раскрыл ему достаточно своих эмоций для одного дня. Или года. Или десятилетия. — Ты можешь заходить в гости, когда захочешь! — кричит он мне вдогонку, но я не останавливаюсь, чтобы ответить или подтвердить, что услышал его. Уизли и Гермиона стоят в коридоре, и они оба вздрагивают, когда я прохожу мимо них, ровно дыша и всё ещё отказываясь плакать во второй раз за день. — Всё в порядке? — кричит Гермиона, и я поднимаю ей большой палец, не останавливаясь и не оборачиваясь. У меня такое чувство, что она нанесёт мне визит позже, и если ей всё ещё будет любопытно, я объясню, но в данный момент я не могу с ней возиться. Я иду прямо в свою комнату и сажусь в изножье кровати, закрывая глаза. Я продолжаю глубоко дышать, вдыхая в течение восьми секунд и выдыхая в течение восьми секунд, пока не чувствую, что успокаиваюсь. Сегодня было слишком много всего, а ещё даже не время ужина. Всё, чего я хочу, — это поспать и отложить признание своих мыслей и чувств на целых двенадцать часов. Не то чтобы я смогу это сделать, учитывая, что с раннего утра начинается смена уборщиков, но мысль об этом очень приятна для развлечения. Падая назад, я подпрыгиваю, ударяясь спиной о матрас. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, свет в комнате заставляет мою голову пульсировать ещё сильнее, чем раньше. Я не понимаю почему, но моя окклюменция вызывает у меня головные боли чаще, чем нет, и позже я разберусь, почему это так, но в данный момент всё, что я могу сделать, — это смириться с этим. Я в любой день приму головную боль и предотвращённый кризис вместо очередного эмоционального потрясения.   Гермиона не приходит ко мне, за что я искренне благодарен на данный момент. В итоге я проспал ужин и почти проспал завтрак, что меня вполне устраивало, но я сомневаюсь, что смог бы пережить рабочий день без тошноты, если бы мне не удалось положить пару булочек в мой пустой желудок. Работая над поиском и устранением боггартов и докси, я обдумываю свой разговор с Поттером. Учитывая все обстоятельства, всё прошло не так плохо, как могло бы быть. Конечно, я раскрыл гораздо больше, чем собирался, выставил себя чрезмерно драматичным идиотом, выглядел чертовски самоуничижительно и вообще довёл себя до крайности, но... теперь я изо всех сил пытаюсь придумать что-нибудь позитивное об этом опыте. Вздохнув, я напоминаю себе, что не плакал и не признавался Поттеру в своих чувствах, увидев его. Это большие успехи, на самом деле. И, вдобавок ко всему, прошлой ночью исполнилось одно желание. Я до сих пор не знаю, как с этим справиться, и, направляясь к следующему коридору, который мне нужно очистить, я удивляюсь, как жизнь может быть такой жестокой и доброй за такой короткий промежуток времени. Всё было безумно с тех пор, как мы впервые попали сюда; во-первых, меня посадили в тюрьму и держали в относительной изоляции. Ожидаемо, но всё равно ужасно. Затем меня выпускают из камеры. Превосходно. Потом я восстанавливаю травматическое воспоминание. Вроде как замечательно, но чертовски ужасно. Тогда мы спасаем Поттера. Тоже прекрасно и чертовски ужасно. Позже вся эта... история с Кевом. Не чертовски ужасно, но на самом деле совсем не здорово. Поттер просыпается. Блестяще. А потом я ставлю себя в неловкое положение во время нашей первой встречи теперь, когда он не «мёртв». Но он видит меня таким, какой я есть, о чём я мечтал, наверное, с одиннадцати лет, если быть абсолютно, постыдно честным с самим собой. Интересно, что произойдёт дальше в этой череде ожидаемых, но всё же ужасных, блестящих, чертовски ужасных, не таких уж великих, великолепных событий. Не так уж и много, как оказалось. На самом деле, две недели после моей встречи с Поттером были настолько спокойными, что у меня появилось ложное чувство безопасности. Я просыпаюсь утром, завтракаю, выбираю задачу по уборке на день, сплетничаю с Гильдией уборщиков, обедаю, убираюсь, время от времени болтаю с Гермионой, ещё немного сплетничаю с Гильдией, ужинаю и иду спать. Это было довольно приятно, правда. Кев даже не пытался заговорить со мной, а Гермиона не давила на меня, заставляя ещё раз навестить Поттера. Желание сделать это всё ещё присутствовало, но я научился лучше сопротивляться ему. Знание того, что он проснётся и будет смотреть на меня своими раздражающе-очаровательными глазами, если я всё-таки пойду к нему, безусловно, помогло предотвратить искушение. На базе также становится намного спокойнее с течением времени. Каждый день всё больше и больше людей выписываются из больничного крыла, и хотя некоторые люди оплакивают тех, кого не собираются выпускать, кажется, что всё возвращается к какой-то новой норме. Я всё ещё получаю злобные и подозрительные взгляды, но не так часто, как раньше. Кажется, что даже Ларс перестал быть сварливым мальчиком, что само по себе является чудом. Он по-прежнему такой же самонадеянный и властный, каким был по отношению ко мне с самого начала, но в последнее время у него нет такого… командирского отношения. Сегодня Андромеда созвала всех в столовую на послеобеденное собрание. Она рассказывает нам о положении дел за пределами нашей уютной базы — насколько это возможно с её ограниченными источниками информации — и, судя по всему, Волдеморт чертовски зол. Он пытается взломать канализацию с патрулём Пожирателей Смерти, но из-за того, что наши повстанцы убили или серьёзно ранили большое количество из них, он не может сделать это, не оставив другие области своих владений уязвимыми для нападения. В результате чего, теперь есть концлагеря, которые являются менее защищёнными и более лёгкими целями, и Андромеда собирается начать планировать очередную атаку в Корнуолле, на наименее охраняемом объекте. Она говорит, что понадобится примерно сотня добровольцев, и, конечно, моя рука немедленно поднимается. Называя имена тех, кто поднял руки, она смотрит на меня и колеблется. Кажется, она что-то обдумывает, но потом зовёт меня по имени, и я опускаю руку. Кажется, я был зачислен на эту миссию, но мне интересно, что помешало ей сразу же принять это решение. Позже я спрашиваю её об этом наедине. Мы в её комнате, оба сидим на краю её кровати, а Тедди мирно спит в своей кроватке в дальнем конце комнаты. — Мне просто интересно, готов ли ты, Драко, — отвечает она, бросая на меня сочувственный взгляд. — Я внимательно следила за тобой последние несколько недель и заметила, что до недавнего времени ты довольно много боролся. Я хочу спросить, как она это поняла, потому что я не заметил, как она наблюдала за мной — возможно, потому, что я был слишком поглощён своим собственным дерьмом, чтобы обратить внимание, что она присматривает за мной. Я хочу сказать ей, что я в порядке, и ей не о чем беспокоиться. Я хочу сказать ей, что я готов к этой миссии, и что прошло уже достаточно много времени с тех пор, как мы с Гермионой спасли Гарри, и я с этим справился. Вместо этого я говорю: — Сейчас мне лучше. — Потому что это правда, и я не буду лгать ей и говорить, что я не боролся, или что она всё выдумывает, или что я пережил это. Как и с моей мамой, ложь здесь кажется бесполезной; Андромеда слишком проницательна. — Да, и именно поэтому я в конце концов решила принять тебя в качестве добровольца, — со знанием дела отвечает она. — Я вижу, что ты берёшь ситуацию под контроль, умственно и эмоционально. На самом деле, я довольно впечатлена, но… Интересно, не слишком ли много я на тебя взваливаю? — Я бы сказал тебе, если бы думал, что это так. — Ты бы сделал это? — спрашивает она, сомнение ясно читается в том, как она задаёт вопрос. — Или ты бы упрямо выполнял свои обязанности, притворяясь, что всё в порядке, хотя на самом деле это не так? Как ты сделал, когда принёс сюда Гарри. — Её последнее заявление сказано так, что, если его перефразировать, можно было бы сказать: «Не играй в игры, мы оба знаем, что ты на самом деле сделаешь». — Я… — понятия не имею, как закончить это предложение. — Драко, почему ты не пришёл ко мне и не попросил о помощи? — мягко спрашивает она. — Я понимаю, что наши отношения по-настоящему сформировались совсем недавно, но я здесь для тебя. Я чувствую, что ты не привык просить о помощи, и я не могу винить тебя за это, но я хочу, чтобы ты знал, что ты можешь обратиться ко мне за чем угодно. Ты можешь поговорить со мной, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. — Кажется, все здесь уже полагаются на тебя в этом, — говорю я. — Я не хочу быть для тебя обузой, когда у тебя и так довольно плотный график. — Ты член семьи, Драко. Ты мой племянник. Ты последняя оставшаяся частичка моей сестры. Я всегда найду для тебя время. — Она вздыхает и говорит: — Я не буду заставлять тебя рассказывать мне, что происходит, но я хотела, чтобы ты знал, что можешь, если тебе когда-нибудь захочется. Я беспокоюсь о тебе. Может быть, последние две недели ты и чувствовал себя лучше, но я видела, как ты был измотан после того, как доставил сюда Гарри. Я видела, насколько ты был эмоционально истощён. — Это было так очевидно? — невозмутимо спрашиваю я, уже зная ответ. — Да, это было так, для любого, кто заботился об этом. — Наступает пауза, когда Андромеда, кажется, изучает меня, а затем спрашивает: — Насколько сильно твоё эмоциональное истощение было связано с тем молодым человеком, который возглавлял повстанцев на вашей предыдущей базе? — Вздохнув, я готовлюсь к более продолжительному разговору, чем изначально предполагал. — Кое-что, но не всё, — отвечаю я. И с этого момента я перехожу к очень длинному и подробному описанию недели, прошедшей после спасения Поттера. Андромеда слушает, её брови поднимаются или опускаются в зависимости от того, что я говорю. Она ждёт, пока я закончу объяснение своего визита к Поттеру, прежде чем прервать меня, чтобы прокомментировать. — Дорогой, ты влюблён в Гарри? — спрашивает она, полностью прерывая и эффективно затыкая меня. — Прости, что спрашиваю, но я не могу избавиться от ощущения… — Я не знаю… я точно не знаю, как на это ответить, — бормочу я, не глядя на неё. — Думаю, да или нет, — любезно предлагает Андромеда. — Не знаю, — повторяю я. — Я очень старался не думать об этом. Гермиона, кажется, считает, что это так, и я знаю, что у меня есть… чувства к Поттеру, но… они необоснованны. Нет причин, по которым я должен испытывать к нему такие чувства, какими бы они ни были. Мы не друзья. Мы были врагами много лет. Я не могу сказать, допустимо ли то, что я чувствую, или это просто… своего рода поклонение герою. Я не хочу исследовать эти чувства только для того, чтобы выяснить, что это так и есть. Мне было бы слишком стыдно за себя, чтобы признаться в чём-то подобном. Андромеда кладёт свою руку на мою, и я смотрю на её улыбающееся лицо. В её глазах читается жалость, но я игнорирую это, предпочитая смотреть на лёгкую улыбку, которую она дарит мне. Она издаёт один-единственный смешок и смотрит мне в лицо, прежде чем заговорить. — Когда я встретила твоего дядю... у меня сразу же возникли к нему очень сильные чувства, — ухмыляется она. — Однако это не была любовь с первого взгляда; он бесил, и всё в нем бесило вдвойне. Всё, что он делал, казалось, получалось идеально, его родители не заставляли его быть тем или иным, у него было такое чувство свободы, которого у меня никогда не было. Он открыто бросал вызов всему, что я знала, всему, что внушали мне мои родители. Вещами, из-за которых мои родители были бы возмущены, если бы я их делала, его родители, казалось, гордились. — И всё же я не могла оставить его в покое, как ни старалась, — вздыхает она, и меня поражает, насколько эта единственная фраза, которую она произносит, выражает то, как сильно она любила и до сих пор любит моего дядю. — Я хотела его внимания больше, чем чьего-либо ещё раньше. Я хотела услышать его мысли и мнения, даже когда они казались мне такими чуждыми и неправильными. Я поняла, что не столько ненавижу его, сколько завидую ему. Я завидовала его свободе самовыражения, его способности добиваться успеха в жизни без ущерба для собственных ценностей. Я хотела этого для себя. Я не знаю, сколько раз он говорил мне: «Андромеда, ты тоже можешь это получить. Тебе просто нужно перестать позволять другим мешать тебе». — Я подумала: «Что за чушь? У меня есть семейные обязательства! Я должна выйти замуж за красивого, богатого чистокровного волшебника и рожать детей, пока не произведу на свет сына! У меня нет времени на эти твои нереальные, дразнящие мечты». Но это были и мои мечты тоже. Я просто сначала этого не поняла. — На мой взгляд, это звучит слишком знакомо, — я недоверчиво качаю головой. — Я имею в виду, что есть существенные различия, но всё же. Очень знакомо. — Правда? — невинно спрашивает Андромеда, или, может быть, это ложная невинность. Она нахально ухмыляется. Определённо ложная невинность. — Драко, я рассказала тебе это, потому что знала, что это прозвучит в какой-то степени знакомо. Я не могу обещать или даже предположить, что ваша история с Гарри будет похожа на мою историю с Тедом через несколько лет. Что я могу сказать, так это то, что… что ж, то, что полностью изменило моё отношение к твоему дяде, — это моя способность отказаться от прошлых привычек и прочно укоренившихся идей. — Но я это сделал, — возражаю я, не понимая, что она имеет в виду. — Я больше не придерживаюсь ни одного из взглядов моих родителей — по крайней мере, ни одного из тех, от которых стоило отказаться. Я поставил целью своей жизни стать лучшим человеком, чем я был. Я не вижу, как ещё я могу стремиться быть лучше. — Я не хочу обесценивать твои усилия, любовь моя, но если ты стремишься стать лучше, ты совершенно упускаешь суть, — мягко говорит мне Андромеда. — Тебе не нужно становиться лучше. Тебе просто нужно стать собой. Вот что изменило мою жизнь. Я годами пыталась стать лучше; быть лучше, чем мои родители, лучше, чем мои сёстры, лучше, чем мои одноклассники, лучше, чем Тед… Всё, что мне было нужно, чтобы быть в мире со своей жизнью, — это просто быть собой. Всё, что мне нужно было сделать, чтобы понять, чего я действительно хочу, — это перестать пытаться быть кем-то, кроме себя. — Но я… я — это я. Я же не могу быть кем-то другим, не так ли? — Андромеда смотрит на меня с грустной улыбкой, и я ещё больше смущаюсь. — Ты говоришь, что ты — это ты сам, и всё же ты даже не знаешь, что ты чувствуешь. Ты — Драко Малфой, и ты прекрасно об этом знаешь, но мне интересно, действительно ли ты знаешь, кто такой Драко Малфой.   Я размышляю над словами моей тёти в течение нескольких дней. Они стали первым, о чём я думаю после пробуждения, и моими последними мыслями перед тем, как заснуть ночью. Кто такой Драко Люциус Малфой? Я, очевидно, но что это значит? Я — это я, и я — это тот, кто я есть. Я не могу быть кем-то, кроме самого себя, и всё же я не могу думать о том, кем именно я являюсь. Я пытаюсь перечислить свои личностные качества, начать анализировать себя, но начинаю задаваться вопросом, действительно ли я такой или просто пытаюсь быть таким. Действительно ли я такой, или я воспринимаю себя таким, а люди воспринимают меня совершенно другим? Действительно ли это черты моей личности, или это черты, которые я хочу ассоциировать с собой? Кто, чёрт возьми, я? Пытаясь понять, кто я такой, я ищу Гермиону. В итоге я нахожу её выходящей из комнаты Поттера не только с Уизли, но и с самим Поттером. Я замираю, как, по-видимому, я обычно делаю, когда сталкиваюсь с Поттером и его нелепыми глазами, которые, конечно же, смотрят на меня. Не то чтобы этого не должно быть. Я неожиданный человек в его пространстве, конечно, он смотрит на меня. — Тебе что-то нужно, Малфой? — спрашивает Уизли не то чтобы недружелюбно, но и не совсем дружелюбно. — Э-э, ну… Да, но я думаю, это может подождать, — отвечаю я, начиная пятиться. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Гермиона. — Ты ничего не прерываешь, Гарри только сегодня отпустили, поэтому мы решили устроить ему экскурсию по базе. — Правильно, да. Я в порядке, и это нормально, так что я просто… — Драко, что происходит? Ты ковыряешь свои кутикулы, что является распространённым признаком беспокойства, — указывает Гермиона, и я смотрю на свои руки и понимаю, что она права. — Ничего, у меня просто… лёгкая внутренняя дилемма. Это может подождать, — говорю я ей. — Наслаждайся экскурсией, — обращаюсь я к Поттеру, который, кажется, невероятно сбит с толку всей этой ситуацией. — Ты уверен? — спрашивает Гермиона. — Если тебе нужно поговорить, это совсем не проблема. Рон может просто показать Гарри всё сам, это не проблема. — Нет, нет, всё в порядке. Я буду в порядке. Я в порядке, прямо сейчас. Я посмотрю, сможет ли Гильдия уборщиков помочь. — Если ты уверен, — нерешительно говорит Гермиона. — Удачи! Как можно небрежнее удаляясь от них, я слышу, как Поттер спрашивает, что такое Гильдия уборщиков, и моё смущение усиливается при осознании того, что теперь Поттер узнает, что я всего лишь уборщик. Дело не в том, что я стыжусь того, что я делаю, а в том, что… ну, это не то чтобы впечатляет, не так ли? Но мне не нужно быть впечатляющим, потому что Драко Малфой не такой, говорю я себе. По крайней мере, я так думаю. Эта мысль вызывает совершенно новый приступ паники, и я ускоряю шаг, ища Лору, или Руби, или Хуа. Почему-то я сомневаюсь, что у Маршалла или Хита будет много советов по этому вопросу. Я сворачиваю за угол коридора, ведущего к месту для курения, и вижу Руби, Лору и Маршалла, стоящих рядом друг с другом, сигаретный дым витает в воздухе вокруг них, словно большой вонючий призрак. Я замедляю шаг, приближаясь, и все их взгляды устремляются на меня. У меня перехватывает дыхание, и я упираюсь верхней частью тела в стену, к которой прислоняется Лора, скрестив руки и прижав одну ногу к стене позади неё. — Посмотрите, кто пришёл навестить нас после трёх дней избегания, — говорит Лора, и я могу сказать, что моё отсутствие её оскорбило. — Это было непреднамеренно, — говорю я, переводя дыхание. — В последнее время я был очень рассеян. — Да ладно! — комментирует Маршалл со своей фирменной ухмылкой. — Что тебя так отвлекло в последнее время, что ты даже не можешь потусоваться с нами? — спрашивает Руби. — Это как-то связано с Мочой Вонючей Пизды? — Я думал, что это Блядская Дрочащая Моча, — усмехается Маршалл. — Нет, он тут ни при чём, — отвечаю я. — Я изо всех сил пытаюсь понять то, что моя тётя сказала на днях, и я надеялся получить совет по этому поводу. — Расскажи нам всё об этом, — Лора выпускает облако дыма, а затем гасит сигарету о цементный пол, прежде чем убрать беспорядок и окурок. — Потерпите меня, пожалуйста, хорошо? Потому что это будет связано с множеством запутанных, нелепых… — Просто выплюнь, — вздыхает Руби. — Мы здесь, чтобы хорошо провести время, и не надолго. — Это то, что является общим мнением? Я даже не провожу хорошо время, у меня такое чувство, что я пропустил эту памятку, — говорю я ей, напуская дерзости. Лора смеётся, и я чувствую, как моё напряжение немного спадает от этого звука. Не утруждая себя объяснением ситуации, я рассказываю им, что сказала моя тётя, и как с тех пор я совершенно запутался. Я не вдаюсь в подробности того, как возник вопрос о том, кто я есть, но я объясняю, как я не могу понять, что значит быть собой, когда я думал, что уже являюсь самим собой, и как я больше не могу понять, кто я на самом деле, и действительно ли я считаю себя тем, кто я есть. — В сущности, я не могу решить, какие черты являются просто частью того, кто я есть, — черты, которые фундаментально и прочно составляют часть моей личности, — а какие черты являются просто чертами, которые я хочу иметь, и поэтому, они вообще не являются частью моей личности, и я пытаюсь заставить себя быть тем, кем я не являюсь, — заканчиваю я. Глядя на них троих, я могу сказать, что: либо они не поняли меня, либо они думают, что я самый глупый человек, когда-либо встречавшийся им на пути. Или, может быть, они так же сбиты с толку, как и я. — Итак… у тебя кризис личности, — медленно произносит Лора. — Разве ты не слишком молод для этого? — Ты думаешь о кризисе среднего возраста, — указывает Маршалл. — Кризис идентичности может случиться почти всегда. — Я полагаю, ты можешь назвать это так, — отвечаю я. — В основном я просто чертовски сбит с толку. — Ты усложняешь понимание слов своей тёти, — говорит Руби. — Всё, что тебе нужно сделать, чтобы быть собой, — это просто быть собой. — Да, и я бы сделал это, если бы мог понять, что это значит. — Я начинаю раздражаться, потому что звучит так, будто она просто повторяет одно и то же, а я этого не понимаю. — Просто делай то, что кажется тебе естественным в любой момент, — объясняет Лора, прикуривая очередную сигарету от небольшого пламени, исходящего от кончика её палочки. — Не реагируй на ситуации так, как тебе кажется неестественным. Проще простого. — Верно, — протягиваю я, закатывая глаза. — Я уверен, что всем остальным это понравится. Я бы бесконечно извинялся за то, что обидел людей. — Только если бы ты захотел, — Руби пожимает своими худыми плечами. — Ты не виноват, если люди обижаются на то, что ты говоришь и делаешь. Это наш выбор, как мы реагируем на вещи. — Она делает паузу, морщит нос на мгновение, как будто передумала. — Если подумать, я чувствую, что у всех нас есть своего рода моральное обязательство не быть ужасными друг для друга. Я остаюсь при своём первоначальном утверждении, но пусть никогда не будет сказано, что я оправдываю безжалостность и жестокость. — Ты буквально только что посоветовала ему оскорблять людей по своему желанию, а теперь ты говоришь ему, что на самом деле это не рекомендуемый путь, — замечает Маршалл. — Неудивительно, что он чертовски сбит с толку. Не беспокойся, думаю, я знаю, как это объяснить. У меня есть небольшой опыт, когда дело доходит до потери чувства идентичности. — О, правда? — спрашивает Лора с интересом в глазах. — Я думаю, что пришло время для этой истории, я никогда раньше не слышала, чтобы ты говорил о чём-то подобном. — Да, пожалуйста, — стону я, сползая по стене, чтобы вытянуть перед собой свои больные ноги. — Объясни, потому что это не становится легче для понимания. — Основываясь на том, что ты сказал, я понял, — начинает Маршалл, стряхивая сигарету и беззаботно позволяя пеплу сыпаться на его потёртые кроссовки, — что ты не уверен, кем ты должен быть. Правильно? — Я специально сказал, что не уверен, кто я, — поправляю я. — Но это практически одно и то же. — Нет, это не так, и я знаю, что ты сказал, но я понимаю, что ты имел в виду под тем, что сказал, — говорит Маршалл. — Судя по всему, ты пытаешься понять, кем ты должен быть, что полностью противоречит попыткам быть тем, кто ты есть. — Тебе не нужно выяснять, кто ты. Тебе не нужно анализировать каждую отдельную черту характера, которой ты обладаешь, или перечислять всё, что ты делаешь, или напрягаться, пытаясь собрать воедино головоломку, которой является Драко. Всё, что тебе нужно сделать, это быть честным с самим собой. Вместо того, чтобы связывать себя узлами из-за того, кто ты есть, просто будь. Ты сойдёшь с ума, если будешь разбирать себя на части, как это явно было раньше, приятель. — Кем бы ты ни хотел быть, что ж, это то, кто ты есть, или то, кем у тебя есть потенциал стать. То, что ты, возможно, не являешься кем-то в настоящее время, не означает, что ты никогда не будешь им. Желание быть тем, кем ты в настоящее время не являешься, также не является лживым по своей сути. Если ты хочешь быть независимым, сильным, умным, внимательным, забавным и так далее, то делай всё, что в твоих силах, и это то, кем ты будешь. Всё очень просто. Мы все имеем право переосмыслить себя в любой момент. Нигде нет руководства для жизни, в котором говорится, что мы должны быть теми же людьми, которыми были на прошлой неделе или позавчера. — Кажется, я понимаю, — медленно говорю я, — но что, если я на самом деле изображаю себя не так? — Во-первых, не тебе решать, как тебя воспринимают другие люди, — Маршалл качает головой. — Во-вторых, не твоё дело, как люди относятся к тебе. Если ты думаешь, что у тебя доброе сердце, а кто-то говорит, что это не так, потому что был свидетелем одного случая, когда ты был груб, это не становится фактом. — Это правда, — задумчиво добавляет Руби, — но, с другой стороны, если ты ведёшь себя как мудак, ты не можешь решить, что ты им не являешься, так что иногда люди действительно решают, как ты себя ведёшь. Это не диктует, кто ты есть, только то, как ты себя ведёшь. Например, ты можешь не думать, что твои действия вредны, но если кто-то другой чувствует, что они причиняют вред, значит, вред причинён, нравится тебе это или нет. — Верно, — соглашается Маршалл, кивая. — Например, если кто-то говорит мне что-то расистское, они не могут решить, что не говорили ничего расистского, особенно если они белые. — Хотя они, блять, попытаются, — бормочет Руби. — Что, если я действительно причиню кому-то боль своими действиями? Намеренно. — Послушай, некоторые из лучших людей в мире совершают ужасные, отвратительные дела, — говорит Лора после своего долгого молчания. — С другой стороны, некоторые из худших людей в мире делают блестящие, невероятные вещи. Люди многогранны. Ты не можешь ожидать, что сможешь определить, кто ты есть, как полную картину, когда, то, кто ты есть, постоянно меняется и перестраивается в зависимости от твоей текущей ситуации и настроения. Чем ближе ты пытаешься вглядеться в картину, которая и есть ты , тем более неясной она становится. Как в лабиринте, да? Чем ближе тебе кажется центр лабиринта, тем дальше ты находишься на самом деле. Чем дальше ты от центра, тем ближе ты к выходу из него. — Всё, что ты можешь сделать, — это быть честным с собой и окружающими тебя людьми, — продолжает она. — Если ты не верен своим ценностям, значит, ты не являешься собой. Вместо того чтобы спрашивать, какие черты характера у тебя есть, а каких нет, спроси себя, что ты ценишь. Я могу тебе обещать, что ты продвинешься намного дальше, сделав это. — Это было действительно хорошо, — сказала Руби, широко улыбаясь. — Я не знала, что в тебе есть философская кость, Лора. Я впечатлена! — Как и я, — соглашается Лора, тоже улыбаясь. — Да, спасибо… Но… что, если честность может действительно всё испортить? — тихо спрашиваю я, думая конкретно о Поттере и отчаянно надеясь, что Маршалл и Руби не будут спрашивать подробности. — Ты должен быть честным, чувак, — говорит мне Маршалл. — Если ты не можешь быть честным с окружающими, то у тебя не может быть настоящих, искренних связей с людьми. Какие бы связи ты ни строил с кем-либо, они будут основаны на чём-то ложном. — Но я не думаю, что честность всегда должна выражаться словами, — рассуждает Руби. — Действия говорят громче слов, как говорится. — В этом есть смысл, — вздыхаю я. Не знаю, какого ответа я ожидал, но не такого. — Это действительно проясняет ситуацию. — Кому ты солгал? — спрашивает Маршалл, лукаво ухмыляясь. — Не нам, конечно. — Нет, не вам. И дело не в том, что я солгал, я просто… скрыл определённую информацию. — Это ложь по недомолвке, — отмечает Руби, — и это так же плохо, как и откровенная ложь. — Держать определённую информацию при себе — это нормально, — Лора многозначительно смотрит на меня. — У каждого есть свои маленькие секреты, вещи, которые принадлежат только им. Если тебе нужно защитить себя или других от вреда, я думаю, что ложь может быть даже допустимой. А если ты лжёшь копам, то продолжай.   Как бы я ни ценил их советы и как бы ни был рад наконец понять, что имела в виду Андромеда, я всё равно теряюсь, когда дело доходит до Поттера. И поэтому я просто не думаю об этом, вообще. Я не думаю о своих чувствах к нему, когда сталкиваюсь с ним в столовой, или когда размышляю о своих ценностях, или когда прихожу к Андромеде, или посещаю встречи с остальными на базе. Я не думаю об этом, когда иду в Корнуолл или когда мы с другими девяносто девятью повстанцами штурмуем там концлагерь. Я не думаю об этом, когда мне удаётся убить пятерых Пожирателей Смерти одной бомбой или когда Уизли, Симус и я выводим группу из семидесяти или около того истощённых заключённых из одного барака. Я не думаю об этом, особенно когда чувствую жгучую боль от пули, пронзающей моё плечо, а затем лёгкое, потом бедро, потом руку и, наконец, колено, в быстрой последовательности. Я тоже не думаю об этом, когда теряю сознание. Когда я просыпаюсь, меня окружают крики, и всё моё тело, кажется, болит и горит сильнее, чем когда-либо прежде. Это хуже, чем то чувство, которое возникает после Круциатуса. Это хуже, чем когда Поттер разрезал меня в ванной на шестом курсе, и я ловлю себя на том, что размышляю над этой идеей, наблюдая за проплывающими над головой облаками. Сегодня удивительно солнечный день, и это поражает меня странным контрастом с насилием, происходящим вокруг меня. Думаю, я не должен испытывать такую ​​боль, когда на улице так прекрасно. Интересно, сколько крови я потерял, но я не могу сесть, чтобы посмотреть. Сквозь крики, вопли и топот ног пробивается булькающий звук. Я рассеянно гадаю, что это такое, но не успеваю сообразить, как надо мной появляется чьё-то лицо. — Малфой, ты ёбаный мудак, тебе нельзя делать это прямо сейчас, — кричит кто-то. У него возмутительно рыжие волосы, и это должно быть Уизли. Он плачет, мне кажется. — Невилл, помоги мне нести его. Ему пиздец, приятель. Ему пиздец. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо. Эти кровавые ублюдки. — До сих пор слышен этот булькающий звук, и я не могу точно определить, откуда он исходит. Конечно, Уизли не издаёт этот звук, поскольку в настоящее время он извергает ненормативную лексику. Лицо Невилла тоже появляется в поле зрения, и я внезапно отрываюсь от земли. Боль, возникающая в результате этого, настолько сильна, настолько чертовски сильна, что мир погружается во тьму.