Смертельный удар

На этот раз, когда я просыпаюсь, в мире тихо, если не считать приглушённого разговора, который я слышу. Мои глаза распахиваются, и я почти ожидаю увидеть солнечное небо над головой, но там только бетон и свет огня. Булькающий звук прекратился, за что я благодарен. Меня это раздражало, если честно. — Драко, ты проснулся! — слышу я и поворачиваю затёкшую шею, чтобы посмотреть, кто говорит. Это Гермиона, но она не одна. Уизли, Невилл, Симус, вся Гильдия уборщиков, Кев и Поттер тоже здесь. — О, слава Мерлину, ты проснулся, — вздыхает Гермиона, подходя к моей кровати. — У нас вечеринка? — спрашиваю я, и мой голос звучит как невнятный гравий и камень. — Я бы не стал так это называть, — говорит Симус. — Но я думаю, это можно считать вечеринкой в ​​честь того, что ты жив. — До моего дня рождения ещё несколько месяцев, — я в замешательстве оглядываюсь по сторонам. — Драко, в тебя стреляли, — Невилл делает шаг вперёд. — Пять раз. Ты чуть не умер. — Пять раз, — я размышляю над тем, что могу вспомнить. — Один раз за каждого Пожирателя Смерти, которого я убил. Отлично сработано. — Слышен общий звук неодобрения и шока от всех в комнате, кроме Поттера и Лоры, которые удивляют всех своим смехом. — Они понимают, — я пытаюсь указать на них рукой, которая на ощупь похожа на очень тяжёлую резину. Это интересно. Я пробую другую руку, но она привязана к моей средней части тела, и моё плечо слегка протестует в ответ. Я чувствую, что должен расстроиться из-за этого, но не могу не чувствовать, что всё это меня немного забавляет. — Думаешь, это смешно, Поттер? — спрашивает Кев, в его тоне отчётливо слышится гнев. — Действительно? Нам повезло, что он вообще, чёрт возьми, дышит прямо сейчас, но да, смейся над этим. Почему ты вообще здесь? Ты даже не дружишь с Драко. — Насколько я знаю, ты тоже, — огрызается Гермиона. Взмахивая густой шевелюрой, она поворачивается, чтобы посмотреть на Кева, который, кажется, ошеломлён этим резким заявлением. Продолжая со смыслом, который по-настоящему поймём только Кев и я, она говорит: — Слухи распространяются. Я считаю, что для тебя будет разумным воздержаться от создания неприятностей, а если ты не думаешь, что сможешь с этим справиться, то уходи. — У меня есть полное право быть здесь, — рявкает Кев, и я удивляюсь, как он мог быть настолько глуп, чтобы бросить вызов Грейнджер-Один-Удар. — Ты и твой рыжий ублюдок ненавидели Драко, пока ему не удалось спасти Поттера. Я был рядом с ним последние два грёбаных года и не оставлю его сейчас. Не тогда, когда его могли забрать у меня прошлой ночью. — Может быть, это из-за какого-то зелья, которое я явно принимаю, — произношу я со смехом, прежде чем кто-либо успевает заговорить. Мои глаза прикованы к Кеву, когда он входит и выходит из фокуса. — Может быть, дело в том, что Уизли спас мне жизнь, а ты был просто ужасно груб с ним… Возможно, потому, что ты бредовый и грубый, как бы там ни было — пошёл на хуй. Убирайся. — Глаза Кева расширяются, и я снова смеюсь, не в силах сдержаться. Он просто выглядит таким глупым, и это зелье приводит меня в странное психическое состояние, когда вещи, которые я обычно не нахожу забавными, очень даже забавны. — Я собираюсь поддержать это, — очень сурово говорит Уизли. — Я не совсем понимаю, почему его вообще сюда пустили, учитывая, что он всё такой же похотливый и развратный, как всегда, — Лора подходит к краю моей кровати. — Рада, что ты жив, душенька, — она ухмыляется мне. — У тебя чертовски великолепные волосы, — говорю я ей. — Я хочу видеть это каждый день. Блестяще. — Волосы Лоры выбриты по всей нижней части, примерно до середины головы, и у неё длинный конский хвост на макушке. — Серьёзно? — спрашивает Кев, снова привлекая моё внимание к себе. — Ты серьёзно, Драко? После всего, через что мы прошли… После того, через что ты заставил меня пройти, чуть не умерев вчера? Ты собираешься сказать мне, что я должен уйти? — Честно говоря, я думал, что ты уже ушёл. Какого хрена мне дали целители? Я никогда раньше не пробовал такого обезболивающего зелья. — Кев, тебе нужно уйти. Тот факт, что ты обвиняешь Драко в том, что он заставил тебя пройти через что угодно, когда он сейчас лежит на больничной койке, крайне тревожит. Если у тебя есть хоть капля самоуважения, ты оставишь его в покое. — Когда Гермиона говорит это, Уизли, Невилл и Симус угрожающе кружат вокруг Кева, язык их тела говорит о том, что Кеву лучше уйти сейчас, пока он тоже не оказался на больничной койке. — Вау, — усмехается Кев, его смешок лишён юмора. — Я вижу как это работает. Ладно, Драко. Отлично. Я это запомню. Я хотел поздравить его с этим, но мои глаза продолжают закрываться, и мне всё труднее и труднее открыть их снова. Когда я вновь открываю глаза, со мной в комнате только Гермиона, Уизли, Поттер и Лора. Лора по-прежнему сидит у изножья моей кровати, но рядом с кроватью стоит диван, где сидят остальные трое. — Доброе утро, соня, — улыбается Лора. Она всё ещё одета в ту же одежду, что и в прошлый раз, когда я проснулся, так что я предполагаю, что это тот же день. — Как ты себя чувствуешь? — Так же странно, как и раньше, — бормочу я. — Я хотела тебе сказать, — говорит Гермиона. — Целительница не давала тебе зелий; ты на немагических наркотиках. Морфин, если быть конкретнее. Они не хотели прерывать твой сон, чтобы вводить зелья, поэтому вместо этого тебе поставили капельницу. Вот что это такое. — Она указывает на пластиковый пакет с жидкостью, который висит на металлическом шесте. Из пакета выходит резиновая трубка, которая ведёт к моей руке, где её держит кусок медицинской ленты. — Это в моей руке, — рассеянно указываю я, всё больше беспокоясь, глядя на своё повреждённое предплечье. — Это входит в мою руку. Где моя кровь. — Мой мозг говорит мне, что это весело, но я знаю, что это исключительно из-за наркотиков и моего нрава. — Чертовски жутко, не правда ли, — Уизли с тревогой разглядывает хитроумное устройство. — Но эффективно, я полагаю. Оторвав взгляд от капельницы, я смотрю на Уизли и вспоминаю, что они с Невиллом спасли мне жизнь. Что он плакал и назвал меня мудаком за то, что меня подстрелили. Но он плакал, и был невероятно обеспокоен. — Что случилось в Корнуолле? — спрашиваю я обращаясь непосредственно к Уизли, надеясь, что он поймёт, что я имею в виду, без уточнения. — Мы потеряли двадцать одного повстанца, — отвечает Уизли. — И нам удалось спасти двести тридцать четыре человека. Ты помог освободить около сотни из них, Малфой. — А потом меня подстрелили, — замечаю я, дополняя следующую часть истории. — Ага. Я как раз увидел, как Пожиратель Смерти убивает ребёнка, который отставал от группы. Симус прикончил ПСа, и я пошёл посмотреть, всё ли с ребёнком в порядке. Она...Нет. Ей не могло быть больше пяти-шести лет. Я как-то охренел в тот момент. Я и раньше видел, как убивают детей, но… легче не становится. — А потом я услышал выстрелы, — Уизли продолжает. — и когда я повернулся, чтобы посмотреть, откуда они доносятся, ты падал. Мы думали, что поймали их всех, Малфой. Если бы я знал… — Это была не твоя вина, — мягко говорит Гермиона, взяв его руку в свою. — Ты не знал, и не было ничего, что ты мог бы сделать по-другому. — Ага, — вздыхает Уизли. — В любом случае, Невилл отбился от него, и тогда я побежал к тебе. Ты издавал этот ужасный грёбаный звук из-за того, что тебе прострелили лёгкое. Я думал, ты умрёшь, приятель. Честно. Я не знаю, как нам удалось вернуть тебя сюда вовремя. — Спасибо, — тихо говорю я. — Я бы умер, если бы ты не сделал того, что сделал. То же самое относится и к Невиллу. — Я знаю, ты бы сделал то же самое для меня, — говорит Уизли, не сводя с меня глаз. — Я ошибался насчёт тебя, Малфой. Ты хороший человек. — Как и ты. — Мерлин, но эти немагические лекарства очень сильные. — Господи Иисусе, это становится слишком эмоциональным для меня, — Лора вытягивает руки над головой. — Я собираюсь спуститься в столовую, чтобы перекусить. Кто-нибудь чего-нибудь хочет? — Нет, — отвечает ей Поттер. — Спасибо. Уизли качает головой, и Гермиона улыбается, но ничего не говорит. Её улыбка не достигает её глаз, и я могу сказать, что она тронута словами Уизли. Атмосфера в комнате, насколько я могу судить своим одурманенным мозгом, мрачная. — Кев пытался вернуться, — говорит Поттер. Я вообще ничего не могу понять по его тону или выражению лица. — В конце концов я поговорил с ним, так как я тот, с кем у него явно проблемы. Я думаю, что с этого момента он оставит тебя в покое. — Думаю, если бы я сейчас не был под морфином, меня бы это встревожило, — замечаю я и слишком поздно понимаю, что сказал это вслух. Гермиона сдерживает смех, но её глаза широко раскрыты, как будто она по какой-то причине смущена. — Я не это имел в виду, я… я хотел спросить, что он сказал. — Это, э… не важно, — запинается Поттер, не глядя мне в глаза. Я могу сказать, что он лжёт. — Что он сказал? — спрашиваю я снова. — Он сказал о тебе много обидного, Драко, — отвечает Гермиона, когда Поттер снова собирается заговорить. — Я думаю, ты, вероятно, можешь использовать своё воображение, чтобы придумать, что он сказал. В любом случае ничто из того, что он сказал, не изменило нашего отношения к тебе, так что тебе не о чем переживать. — Да, не беспокойся об этом, — говорит мне Уизли, приподнимая уголок своего веснушчатого рта. — У нас всё в порядке. — Не могу поверить, что он вёл себя так перед всеми, — с неодобрением ворчит Гермиона. — Я понимаю, что не очень хорошо его узнала, но все так хорошо отзывались о нём. Я думаю, это просто показывает, что ты никогда не сможешь по-настоящему узнать кого-то. — Возможно, его хорошее поведение было просто моей наградой за то, что я был его секс-партнёром, — рассуждаю я, хмурясь. Поттер ничего не говорит, он просто смотрит на меня так, как будто что-то ищет, и моё сердце в панике учащается, когда я задаюсь вопросом, что именно сказал Кев. Он явно был обижен и зол, когда вышел из моей комнаты, и, зная то, что я знаю о нём сейчас, он мог сделать и сказать что угодно, чтобы попытаться отомстить. Я искренне надеюсь, что он не упомянул одну конкретную информацию, но я сомневаюсь, что у меня будет возможность спросить его в ближайшее время. Как раз в тот момент, когда я пытаюсь завязать с ним неловкий разговор, Андромеда открывает дверь в мою комнату и входит внутрь. Все взгляды устремляются на неё, как это обычно бывает всякий раз, когда моя тётя входит в комнату, и она тепло улыбается всем, прежде чем её взгляд останавливается на мне, и её улыбка становится шире. — Извините, что прерываю, — мягко произносит она. — Мне нужна минутка наедине с Драко, пожалуйста. Вы можете вернуться к нему, как только мы закончим. Уизли, Гермиона и Поттер кивают и тихонько удаляются. Андромеда подходит и садится рядом со мной на освободившийся диван. Её ноги скрещены в лодыжках, и она протягивает руку, чтобы убрать волосы с моего лица, прежде чем крепко сжать мою свободную руку в своей. — Ты напугал меня до чёртиков, — яростно шепчет она, пугая меня своим ругательством. Только сейчас я замечаю, какие у неё мокрые глаза. — Ты не отправишься на другое задание, пока я не увижу, что ты полностью выздоровел и у тебя было время на восстановление, и никогда больше ты не отправишься на такие опасные миссии. — Знаешь, я не хотел, чтобы меня подстрелили, — говорю я, чувствуя себя слишком похожим на ребёнка, попавшего в беду. — Это был несчастный случай, и я смогу продолжать регулярно участвовать в миссиях, как только исцелюсь. — Драко… я хочу поблагодарить тебя за всю работу, которую ты проделал с тех пор, как оказался здесь. Ты более чем доказал свою состоятельность мне и, конечно же, другим, кто здесь живёт. Частично благодаря твоим усилиям мы освободили ещё один концлагерь. — Уголки её рта опускаются, когда она хмурится, а её лоб морщится. — Я знаю, что твой целитель должен сказать тебе это, но… не уверена, смогу ли я держать язык за зубами. Со всеми новыми людьми, целители в любом случае довольно заняты, поэтому я не знаю, когда они сообщат тебе о твоём состоянии. — Я знаю, что в меня стреляли и что мне давали морфин, но это всё, что мне известно. — Сквозь дымку лекарств я понимаю, что она собирается сообщить потенциально довольно неприятные новости, и делаю всё возможное, чтобы подготовиться. Андромеда облизывает губы и сжимает их вместе, как будто она не знает, как сказать мне то, что она хочет сказать. Она сжимает мою руку и пытается улыбнуться, но у неё не получается, и тогда я понимаю, что моё состояние может быть намного хуже, чем я предполагал. — Они говорят, что твоя правая нога может не функционировать должным образом после этого, — наконец говорит она напряжённым, но твёрдым голосом. — Твои моторные навыки, вероятно, будут очень плохими, и ходьба потенциально может быть гораздо более болезненной, даже после того, как ты полностью исцелишься. Бег… ну, мы не можем точно знать, что произойдёт. Кость в твоём колене была разрушена ударом пули, и твои сухожилия были разорваны. Выстрел в бедро не помог делу, так как тоже попал в кость. Целители делают всё, что могут, но с ограниченными ресурсами они могут сделать не так уж и много. — Им удалось полностью вылечить твоё лёгкое, но что касается плеча и руки, — продолжает она, успокаиваясь по мере того, как говорит, — существует вероятность того, что выстрелы могут повлиять на их функцию. Возможно, какое-то время ты не сможешь использовать правую руку, но есть надежда, что с помощью физиотерапии она сможет восстановить некоторые функции. Твоё плечо, вероятно, будет работать так же, как и колено, но из-за того, куда тебя подстрелили, у тебя могут возникнуть боли в спине и шее до конца твоей жизни, если ты будешь слишком сильно напрягаться, прежде чем оно полностью заживёт… и даже тогда… — Андромеда вздыхает и просто смотрит на меня, её глаза полны сочувствия и боли. — Я знаю, это было не то, чего ты хотел, Драко. Ты не можешь себе представить, как сильно я ненавижу говорить тебе эти вещи. Я хочу, чтобы ты знал, что я делаю всё, что в моих силах, чтобы обеспечить тебе максимальный уход во время твоего выздоровления. Я понятия не имею, что сказать, поскольку я обрабатываю всё, что говорит мне Андромеда. Понятно, что мне предстоит долгий путь к выздоровлению, но даже после того, как я полностью поправлюсь, мне всё равно будет пиздец, судя по всему. Возможно, я не смогу бегать или использовать правую руку, которая, конечно же, является моей грёбаной доминирующей рукой. Волна гнева захлёстывает меня, и я закрываю глаза, пытаясь справиться с потоками воздуха, вырывающимися из моего носа. Моё лицо горит, глаза щиплет, а левая рука сжимается в кулак, что является лишь напоминанием о том, что у меня осталась одна функционирующая рука, и это ещё больше злит меня. — Мой дорогой племянник, — шепчет Андромеда, и я чувствую, как её волосы касаются моего лица, когда она обнимает меня. Я держу глаза закрытыми, когда моё тело начинает трястись, мои слёзы обжигающими потоками стекают по щекам в уши. — Не могу представить, что ты сейчас переживаешь. Это ужасно, но ты доживёшь до завтрашнего дня, а это не было обещанием, которое можно было бы дать вчера. — Что хорошего в том, чтобы быть живым, если я даже не могу сражаться? — Я плююсь, мои слова выходят дрожащими и влажными. — Я не могу бороться за лучший мир, если я даже не могу использовать свою чёртову палочку. — У нас нет возможности заглянуть в будущее, Драко, — говорит она, снова откидываясь на спинку дивана. Я открываю глаза и смотрю на неё сквозь слёзы. — Чудеса случаются, и всё, что мы в силах сделать, — это воспринимать каждый день как вызов, чтобы стать лучше, чем вчера. Вот что говорят целители — они не могут дать никому ложной надежды. Если они расскажут людям наилучший сценарий, слишком велик риск того, что что-то может привести к разочарованию. Кто знает? Ты мог бы полностью восстановиться и… — Просто остановись, — прошу я, глядя в потолок. — Я знаю, ты пытаешься помочь, но, пожалуйста… просто прекрати. Несколько мгновений Андромеда молчит, и единственный звук, который можно услышать в комнате, — это моё тяжёлое дыхание. Я слышу, как она встаёт, но не смотрю. Мне сейчас невыносимо смотреть на кого-то, и я благодарен, когда она говорит мне, что, уходя, скажет остальным, что я не в настроении принимать посетителей и что она любит меня. А потом я остаюсь один, чего я и хотел, и мне становится гораздо хуже. Я свободно ломаюсь, не утруждая себя утихомириванием своих рыданий, когда я оплакиваю потерю своего тела, которое я когда-то знал. Я оплакиваю потерю руки с палочкой, потерю колена и плеча. Они всё ещё часть меня, и я это знаю, но всякое рациональное мышление прекратилось, и кажется, будто их нет вообще. Какая разница, что они всё ещё там, если они не работают должным образом или вообще не работают? В этот момент они просто для украшения; просто притворство нормальности, когда моё тело уже давно не имеет ничего общего с нормальностью. Это было ненормально с тех пор, как я получил эту кровавую метку на левой руке, и я не упустил иронии в том факте, что моя левая рука до сих пор работает. С этого момента моё тело становилось только хуже, думаю я, устраивая вечеринку жалости. Поттер разрезал меня, вспоминаю я, перечисляя все свои уродства, и оставил шрамы буквально на всю жизнь. После этого я очень долго не мог смотреть на себя обнажённым. Конечно, как только я «привык» к шрамам, я получил затяжное повреждение нервов благодаря Круциатусу, который перевернул чашу весов, на которую меня положила тётя Белла, — пусть она гниёт в аду вечно, если такое место существует. После этого мне очень долго везло. И теперь это. Пять пуль, чтобы унизить меня ещё больше, как будто я не совсем усвоил урок за два года, в течение которых мне пришлось стать свидетелем зверств, от которых любого стошнит. Как будто мне не приходилось снова и снова каяться в своих грехах. В мою дверь стучат, и я беру себя в руки, чтобы отогнать того, кто пытается навестить меня. Я ожидаю ещё одного стука, но его нет. Вместо этого Уизли медленно открывает дверь и входит внутрь, закрывая её за собой. — Я сказал, что не хочу никого видеть, — выдавливаю я, пытаясь сохранить самообладание. — Я знаю, — просто говорит Уизли, — и я уйду, если ты действительно этого захочешь, но я… я подумал, может быть, я мог бы предложить какую-то перспективу. — Он на мгновение поднимает свою недостающую руку, прежде чем опустить её обратно на бок. Когда я не отвечаю, он подходит и садится на свободный диван, выглядя напряжённым и неловким. — Знаешь, изначально я был левшой. Это не конец света, — потеря доминирующей руки. — Я знаю, что это не так, — рявкаю я, моё терпение к этому моменту уже иссякло. — Хотя мне так и казалось, — продолжает он, как будто я ничего не говорил. — Мне казалось, что я уже никогда не буду прежним. Я был так чертовски зол, в течение долгого времени. Даже после того, как рана зажила и я начал учиться пользоваться правой рукой. Наверное, особенно в тот момент, теперь, когда я оглядываюсь назад. — Я был зол на то, что мне пришлось так много страдать, пытаясь вести эту войну. Я уже потерял так много — друзей, семью, свободу, безопасность, стабильность… А потом я потерял руку вдобавок ко всему этому. Я спрашивал себя: «Что я сделал, чтобы заслужить это? Разве я недостаточно страдал?» И я сводил себя с ума, пытаясь придумать причину, по которой я должен жить с недостающими частями и осколками, когда всё, что я когда-либо делал, это боролся за то, что было правильно? — Тебе не нужно демонстрировать своё моральное превосходство, Уизли, — говорю я ему, вытирая случайную слезу со щеки. — У меня нет никаких сомнений по этому поводу. — Это не то, что я пытаюсь сказать, Малфой, и ты это знаешь, — возражает он, но в его словах нет жара. — Ты ведь знаешь, каково это, не так ли? За последние два года ты сделал всё, что было в твоих силах, чтобы исправить то, что ты сделал в прошлом. Ты боролся за будущее, частью которого стоит быть, и теперь есть вероятность того, что ты получишь тело, которое не будет работать должным образом. Разве это справедливо? — Я пытался… так… чертовски … усердно, — шепчу я, глядя на свою скованную руку. — Я так старался быть другим, быть тем, кем я хочу, а не тем, кем хотел видеть меня мой отец. — Это несправедливо, — тихо замечает Уизли. — Но если я что-то и понял, примирившись с этим… — он снова поднимает руку, — так это то, что мир не работает, основываясь на том, что справедливо и правильно. Как бы хорошо ты ни поступал, плохие вещи всё равно случаются. И ты не сделал ничего, чтобы заслужить это. — Попробуй сказать это Дамблдору, или Кэти Белл, или Биллу Уизли, — бормочу я. — Я отравил тебя, а ты пытаешься меня утешить. Если и есть что-то, чего я не заслуживаю, так это твоего утешения. — Это не так работает, — возражает он. — Понятно, что ты сейчас расстроен, и поэтому на самом деле ты не услышишь, что я говорю. Я имею в виду, ты выслушаешь это, но не услышишь. Тот Пожиратель Смерти, который стрелял в тебя… он не пытался преподать тебе урок. Он выполнял приказы. Мы враги, и это вполне мог быть я, или Невилл, или Симус, или любой из нас. Он нацелился на тебя, но это не значит, что Вселенная пытается тебе что-то сказать. — Тебя подстрелили, вот и всё, — продолжает Уизли, и я не могу не усмехнуться. — Ну, это еще не всё, но… — Он фыркает и качает головой. — Я пытаюсь сказать, что нет никакой причины, по которой тебя вчера подстрелили, принимая во внимание, что у Пожирателя Смерти было оружие, а ты был ближайшей мишенью. Вот и всё. Здесь нет скрытого смысла, и чем больше ты пытаешься его найти, коря себя, тем хуже тебе будет. Уизли встаёт и кладёт здоровую руку мне на плечо, одаривая натянутой улыбкой, полной понимания. Я не могу не чувствовать, что не заслуживаю этого от него. Он спас мне жизнь после того, как я годами плохо обращался с ним и его друзьями, и всё же он спас мне жизнь… и теперь он здесь, делает всё возможное, чтобы помочь мне пережить последствия ранения. — Все так говорят, — он направляется к двери, собираясь уйти, затем останавливается и смотрит на меня, — и я знаю, как это раздражает, но… со временем действительно становится легче. — Что именно становится легче? — Учиться жить с телом, которое не делает того, что ты хочешь.     В этой комнате дни проходят медленно. Целители приходят и уходят, подбирают лекарства, помогают мне облегчиться, не вставая с постели. Люди приходят ко мне в гости, но я точно не знаю, что сказать. Главным образом, они будут приходить группами по двое или трое, будут разговаривать друг с другом, включая меня в разговор в той мере, в какой я на это способен. В данный момент я не способен участвовать в непринуждённой беседе до такой степени, чтобы со мной можно было заговорить. Тем не менее люди приходят и пытаются пообщаться со мной. Дело не в том, что я не ценю этого, я просто не знаю, что чувствовать, что думать и как быть дальше. Легче, как обещал Уизли, не становится. Я уверен, что он не имел в виду, что за такой короткий промежуток времени станет легче, но мне интересно, когда же это случится. Пройдут ли месяцы? Годы? Я стараюсь не думать о том, что станет легче, или о том, могу ли я с нетерпением ждать этого. Вместо этого я думаю о любой теме, которая обсуждается вокруг меня. Я сосредотачиваюсь, насколько могу, пытаясь отвлечься от реальности того, что моё тело больше не работает — не так, как должно. Оно может никогда больше не работать так, как задумано. А когда рядом никого нет, я остаюсь с мыслями о выздоровлении, о скуке, о небе, которое я видел, истекая кровью. Когда я больше не могу думать об этих вещах, у меня остаются мысли о Поттере и о том, что мне делать с чувствами, которые я уже некоторое время не могу отрицать. Лора считает, что это нормально — держать всё в себе, но Маршалл сказал, что честность — с собой и окружающими — необходима, чтобы по-настоящему быть собой. Руби отметила, что честность необязательно должна быть словесной, и что поступки тоже важны. Я пришёл к выводу, что ценю в своей жизни следующее: справедливость, честь, ответственность, интеллект, совершенствование, дисциплину, страсть и… честность. Открытость. Правду и искренность. Как я могу ценить открытость, если я не могу быть открытым? И эгоистично ли хотеть быть откровенным с Поттером в этом конкретном вопросе? Эгоистично ли хотеть держать это в секрете? Когда Лора приходит одна, я обрушиваю на неё все эти размышления и вопросы в тот момент, когда она закрывает за собой дверь. Она смотрит на меня широко открытыми и удивлёнными глазами, и, заканчивая свою тираду, я понимаю, что это самое большее, что я сказал за последние шесть дней. — Приятно видеть, что твой язык не утратил своей функции, — дразнит она, пересекая комнату и садясь рядом с моей кроватью. — А не мог бы ты начать с темы полегче? Я только что проснулась. — Который сейчас час? — спрашиваю я, потому что, честно говоря, совершенно потерял счёт времени. — Я думаю, чуть позже одиннадцати. — Тогда у тебя нет оправдания — теперь помоги мне, прежде чем я сойду с ума, ходя кругами. — Хорошо, хорошо… — Она делает паузу и задумчиво смотрит на факел на стене, как будто это даст ей понимание, с помощью которого можно решить мою внутреннюю дилемму. — Это не причинит ему боль, если ты будешь хранить свои чувства в секрете, не так ли? — Я действительно не понимаю, как это может вообще причинить ему вред, — фыркаю я. — Итак, если бы ты никогда не говорил ему о своих чувствах, если бы держал это в секрете и унёс с собой в могилу… качество его жизни каким-то образом бы ухудшилось? — Надеюсь, что нет. — Тогда это не имеет значения. Это не эгоистично — хотеть сказать ему, и это не эгоистично — не хотеть ему говорить. Я думаю, это вопрос внимательности к его чувствам. Если ты думаешь, что он хотел бы знать, что ты чувствуешь, или что ты почувствуешь себя лучше после этого, тогда иди и скажи ему. Если ты думаешь, что это только усложнит ситуацию и заставит его подумать, что ты какой-то странный одержимый урод, то определённо не говори ему. — Верно, но эта штука с открытостью… — Да, я знаю. Но должны же быть пределы, приятель. Ты не можешь просто ходить и говорить всем абсолютную правду. Они будут ненавидеть тебя за это. Людям не нравится правда, она заставляет их чувствовать себя некомфортно. Ты идёшь и говоришь кому-нибудь, что у него слишком большой нос, он обижается. Ты говоришь кому-то, что у него изо рта воняет, как от собачьего пука, он обижается. Ты говоришь кому-то, что был влюблён в него в течение многих лет… Он не обидится, но, возможно, будет чувствовать себя странно из-за этого, потенциально. На самом деле я не знаю, потому что никто никогда не делал этого со мной. — Так что я просто… никогда не говорю ему, — конец моего заявления звучит как вопрос. — Я бы так не сказала, но я не знаю… Ищи причину. Не делай этого только потому, что ты чувствуешь это желание быть «хорошим человеком», который «говорит правду», — Лора использует пальцы, чтобы сделать воздушные кавычки, когда она насмешливо описывает мои желания в жизни. Закатывая глаза, я спрашиваю: — Тогда, если я увижу лазейку, в которой было бы хорошо рассказать ему, тогда я должен сказать ему, но если я никогда не найду эту лазейку, то я никогда не должен говорить ему. — Конечно, если тебе от этого станет легче. Или ты можешь просто быть любящим человеком по отношению к нему, не ожидая, что он сделает или скажет в ответ. — Я действительно не понимаю, но опять же, у меня не было лучших образцов для подражания тому, что такое любящий человек. — Что самое худшее может случиться, если ты ему скажешь? — спрашивает она, видимо, игнорируя моё последнее заявление. — Я думал, мы просто решили, что я не скажу ему, если… — Развлеки меня. Что самое худшее, что может случиться? Я на мгновение задумываюсь и говорю: — Ему будет противно, и я потеряю всякую возможность подружиться с ним — что сейчас кажется более вероятным, чем когда-либо прежде. Я бы создал неловкость между нами, и это было бы тёмной тучей, которая нависла бы надо мной до конца жизни. Огромное сожаление. — Очень жалко, молодец, — говорит Лора с тонкой улыбкой. — Что самое худшее может случиться, если ты никогда ему не скажешь? — Посмотрим… Это будет медленно съедать меня заживо, и чем лучше мы будем общаться, тем больше это будет съедать меня. Я бы наблюдал, как он вступает в романтические отношения и влюбляется, а тем временем я тоже вступал бы в отношения, всё время думая о нём. На смертном одре я бы подумал, могло ли у нас что-нибудь получиться или что случилось бы, если бы я рассказал ему. — Ой. Думаю, есть о чём подумать. — Это было задумано, чтобы заставить меня представлять разные результаты? — Не знаю, мне просто интересно, что, по твоему мнению, может произойти. У меня не было какой-то тайной причины или чего-то подобного. — Ну, спасибо, — невозмутимо отвечаю я. — Теперь я чувствую себя намного хуже. — Извини, ничего не могу с собой поделать. Я от природы любопытный человек, — хихикает она, пожимая плечами, обтянутыми кожей с шипами. — Так что же случилось с Блядской Дрочащей Мочой на днях? — Я на самом деле не знаю, — вздыхаю я. — Видимо, он вернулся, пока я спал, и Поттер поговорил с ним. Я понятия не имею, о чём они говорили, и никто мне не скажет. Когда я изначально спросил, Поттер ответил, что это не важно, а когда я стал настаивать на более подробной информации, Гермиона сказала мне, что Кев говорил обидные вещи, и что я, вероятно, могу себе представить, что это были за вещи. — Ты же не думаешь, что он сказал Поттеру… — Понятия не имею, Лора, — я снова вздыхаю. — Никто ничего не скажет, и я не могу его спросить: — «Эй, Поттер, Кев не упомянул тебе, что я в…» — Нет, это не сработает. — Ооо! — Лора стонет, широко улыбаясь. — Ты почти сказал это! Давай, гамбо-трусишки, просто скажи это. Держу пари, ты почувствуешь себя намного лучше, если сделаешь это. — Гамбо-трусишки? Извини меня? — Я смеюсь, качая головой, удивляясь её способности придумывать такие странные прозвища. — Не обращай внимания, просто скажи это. — Почему я должен? Я до сих пор не совсем уверен, что это именно так. Мне нужно больше времени, чтобы проанализировать свои эмоции. — Серьёзно? — она тянет. — Как будто у тебя не было всего времени в мире, будучи запертым здесь. — Ты права, у меня было предостаточно времени, но ты удивишься, как трудно понять разницу между настоящей любовью и увлечённостью, когда твой мозг затуманен морфием. — Вообще-то я думаю, что поняла бы, — задумчиво произносит Лора. — Я когда-нибудь говорила тебе, что принимала героин? Нет? Четыре года чиста и в трезвости по состоянию на сентябрь прошлого года. — Поздравляю, — искренне говорю я ей. Я мало что знаю о героине, кроме того факта, что он вызывает сильное привыкание, но это действительно всё, что мне нужно знать, чтобы гордиться ею. — Значит, ты понимаешь. — Я знаю, что это сложно, но не невозможно. Перестань оправдываться и делай грязную работу, которую можешь сделать только ты. Перестань ждать, пока кто-то придёт и прояснит для тебя эти запутанные вещи. Не будь стервозной штаниной. — Что не так с тобой и нежными выражениями, связанными с одеждой? Мы с Лорой продолжаем препираться какое-то время, и это кажется таким приятным по сравнению с тем, чтобы просто лежать здесь и слушать, как говорят другие люди. Сегодня, разговаривая с ней и ведя себя как сука, я чувствую себя лучше, чем когда-либо с тех пор, как меня подстрелили. Что-то в её слегка скучающем, безразличном отношении поднимает мне настроение и позволяет мне забыть, почему я сижу на этой больничной койке. В конце концов, однако, разговор снова возвращается к Поттеру и моим пока ещё не обозначенным чувствам к нему, и Лора не сдерживается, заставляя меня взять на себя ответственность за мою нерешительность. — Я до сих пор не знаю, как отличить одно от другого, — сдаюсь я, утомившись от разговора. — Спроси себя: если бы Поттер никогда не вернулся, если бы его никогда не обнаружили живым, ты бы по-прежнему относился к нему так же? — Да, — легко отвечаю я. — Ты бы когда-нибудь попросил его пожертвовать своим собственным счастьем, чтобы быть с тобой и сделать тебя счастливым? — Никогда. — Мысль о жизни, в которой он больше не участвует, причиняет тебе большое страдание? — Я пристально смотрю на неё. — Хорошо, а если бы ты признался ему в этом, а он отказал тебе, ты бы всё равно хотел, чтобы он был счастлив и жил полноценной жизнью с кем-то, кого он полюбит? — Конечно, я не чудовище, — ворчу я. Одна только эта мысль вызывает у меня неудовольствие, но в конечном счёте я хочу, чтобы Поттер был счастлив. — Вот оно, идиот. Ты влюблён. Теперь скажи это. — Но почему я должен говорить это вслух? И как, чёрт возьми, тебе удалось определить это так легко? — Откинувшись на спинку дивана, Лора закуривает сигарету. — Я не думаю, что ты должна делать это здесь. —Тогда вызови копов, — говорит она, закатывая свои обведённые чёрным глаза. — Люди, которые увлечены кем-то, обычно не заботятся об интересах другого человека, хотя обычно они этого не осознают. Увлечение имеет тенденцию быть эгоистичным и бесчеловечным по своей природе из-за всей этой штуки с пьедесталом. Когда кого-то ставят на пьедестал, человек теряет способность быть человеком, свободно ошибаться, и единственный путь оттуда — вниз. Не так уж сложно увидеть разницу между любовью и увлечением, Драко. Ты просто упрямый мерзавец, который отказывается признавать даже самые элементарные эмоции, потому что ты так боишься быть уязвимым — по-настоящему уязвимым, — что ты скорее загонишь себя в дальний угол, чем испытаешь это даже на долю секунды. — Я смотрю на неё широко раскрытыми глазами и открытым ртом. — Тебе по закону разрешено владеть такой дерзостью? — спрашиваю я, а мои брови пытаются слиться с линией роста волос. — Я серьёзно, — вздыхает она, выпуская сигаретный дым в потолок. — Скажи это. Вслух. Обещаю, так будет меньше боли. — Кто сказал, что это больно? — спрашиваю я, но отступаю, когда она с вызовом поднимает бровь. По-видимому, её терпение со мной на исходе, хотя я не могу сказать, что виню её. — Я просто не понимаю, как это что-то изменит. — Попробуй и узнай. Если я ошибаюсь, я перестану указывать тебе, что делать. — Обещания, обещания, — бормочу я. — Хорошо, это не может быть так сложно. Мне просто нужно сказать четыре слова, вот и всё. Всего четыре, лёгкие, маленькие слова. И они не могут причинить мне боль, это просто слова. Всего четыре слова. — Прекрати, блять, тянуть время, ты, абсолютно сладкий ублюдок! — Ладно, ладно, — говорю я, желая, чтобы я не был таким беспомощным, застрявшим в этой постели. Лора действительно выглядит так, как будто могла бы убить человека, который зашёл с ней слишком далеко, и я внезапно очень благодарен за то, что пользуюсь её благосклонностью. — Я… люблю… — Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, мысленно коря себя за то, что я такой слабый человек. — Я люблю Гарри Поттера. — Видишь, это было не так уж и плохо, не так ли? Скажи это ещё раз. — Я уже сказал это, не понимаю, почему… — Скажи. Это. Снова. — Я люблю Гарри Поттера. — Снова. Я вздыхаю и говорю: — Я люблю Гарри Поттера. — С удовольствием! — кричит она, сжимая воздух кулаком, как чокнутая. — Я люблю Гарри Поттера, — раздражённо ворчу я. Удивительно, но это работает, как бы это ни раздражало. Это больше не похоже на камень, который живёт у меня в животе. Больше похоже на гальку, которая там живёт. — Да ладно, ты можешь лучше. Ещё раз, с чувством! — Я люблю Гарри Поттера! — говорю я громко. Конечно, именно в этот момент входят Андромеда и Гермиона, не удосужившись сначала постучать. Они замирают в открытом дверном проёме, а у меня случается небольшой сердечный приступ, пока я не уверяюсь, что Поттера нигде не видно. Лора оборачивается и улыбается им, потому что её не смущает, что я только что сказал что-то, что должно было остаться в тайне не перед одним, а перед тремя людьми. — Ты действительно это сказал, — тихо замечает Гермиона, явно изо всех сил стараясь не хихикать. — Мы просто отрабатываем уязвимость, — весело говорит Лора, и Гермиона кивает, выглядя смущённой, но в то же время очень довольной. — Как бы я ни ценила то, что ты помогаешь моему племяннику смириться с его самыми сокровенными чувствами, тебе не следует курить в этой комнате, — говорит ей Андромеда и взмахивает палочкой. Дым рассеивается из комнаты, и внезапно Лора больше не держит сигарету. — Извините, — отвечает Лора. Указывая на меня большим пальцем через плечо, она говорит: — Этот человек имеет тенденцию меня напрягать. Больше не повторится. — Мы просто пришли сказать Драко, что целители сочли его готовым начать физиотерапию, так что мы собирались подождать здесь и попросить их ознакомить нас с методами. Таким образом мы легко сможем ему помочь, и целителям не придётся отнимать у себя столько времени, — сообщает нам Гермиона, изо всех сил пытаясь не улыбнуться. — Они также будут снижать дозировку обезболивающих средств более значительно, чем раньше. — Почему я никогда не бываю первым, кто слышит об этих вещах? — бормочу я себе под нос. — Мне остаться и помочь, или… — начинает Лора, но обрывает себя и задумчиво смотрит на меня. — Нет, трое — это толпа, не так ли? Тебе, наверное, надоело видеть моё лицо после всего этого, так что я просто пойду. — Ты можешь остаться, — говорит Андромеда. — Было бы полезно, чтобы больше друзей Драко поняли его потребности в физиотерапии, на случай, если мы с Гермионой окажемся слишком занятыми, чтобы работать с ним. — Да, конечно, — говорит Лора, всё ещё вставая и пересекая комнату к двери. — Грейнджер расскажет мне позже. Я только что вспомнила кое-что, что я должна сделать. — Что может быть важнее, чем не оставлять меня здесь наедине с Гермионой и Андромедой после того, что я только что прокричал, и они это услышали? — спрашиваю я её, отчасти шутя, но в основном желая, чтобы она просто осталась. — Мир не вращается вокруг тебя, голубчик, — с улыбкой говорит мне Лора. — Я зайду позже. Когда целительница, наконец, присоединяется к нам в моей комнате, она показывает нам упражнения, которые я должен выполнять. С учётом того, что в моём организме по-прежнему присутствует обезболивающее, мне практически не больно выполнять движения или удерживать положение, в котором я должен удерживать ногу или руку. Однако я знаю, что как только начнут действовать более низкие дозы, я буду чувствовать себя намного хуже, чем сейчас. Если на данный момент мне немного больно, я могу ожидать, что позже будет гораздо больнее. Гермиона — главный человек, который будет помогать мне с физиотерапией, поскольку Андромеда занята разработкой и планированием ещё одного нападения и спасательной операции в одном концлагере недалеко от Лондона. Она обещает помогать, когда сможет, но я не ожидаю, что она выкроит полчаса из своего напряжённого графика три раза в день, чтобы помочь мне пройти курс терапии. Андромеда уходит после того, как целительница объясняет всем нам, почему и как эти упражнения должны помочь, и я остаюсь с Гермионой, у которой такое самодовольное выражение лица, что мне хочется, чтобы она тоже просто ушла. Она садится на диван рядом с моей кроватью и поджимает ноги к заднице, опираясь одной рукой на подлокотник дивана и подперев голову рукой. — Значит, отрабатываем уязвимость, да? — начинает она, и я качаю головой. — Я не в настроении обсуждать это с тобой, — строго говорю я ей. — Есть ли что-нибудь ещё, о чём ты хотела бы поговорить, учитывая, что ты явно не собираешься уходить? — Знаешь, я горжусь тобой, — говорит она, улыбаясь так, что на её лице не остается самодовольства. — Даже если ты никогда не скажешь Гарри, я думаю, что это хороший первый шаг к принятию своих чувств. — Да, ну… что угодно. Я не собираюсь говорить ему об этом в ближайшее время, если вообще когда-либо буду. Я просто пытался сделать это проще. — Я поняла это. Я думаю, это поможет, просто должным образом признав, что любишь его. Жить в состоянии отрицания вредно для здоровья. Ты будешь стареть гораздо быстрее. — Пожалуйста, давай не будем говорить о старении. Мне двадцать, а я чувствую себя так, как будто у меня тело пятидесятилетнего мужчины. — Это почти не заметно, — смеётся она. К счастью, после этого Гермиона оставляет тему Поттера и моих чувств в покое. Мы обсуждаем, как себя чувствует моё тело, и когда, по нашему мнению, меня отпустят. По выражению её лица я могу сделать вывод, что она не верит, что это произойдёт в ближайшее время. Я думаю, что какая-то часть меня уже знала это, но видя, как это передаётся через выражение её лица, это кажется более реальным. Эта комната будет мне более знакома, чем любая другая комната на этой базе, к тому времени, когда меня сочтут физически способным покинуть её самостоятельно. Проходит месяц, прежде чем я могу пройти по коридору и обратно, не упав и не падая в обморок — и это с помощью Гермионы и Уизли, поддерживающих мой вес. Февраль почти закончился, и вот я изо всех сил пытаюсь дойти до своего ночного горшка. Я могу справиться с этим, но было несколько раз, когда я падал и заканчивал тем, что мочился, пытаясь встать. Это унизительно. Дошло до того, что Лора перенесла свои вещи в мою комнату, чтобы убедиться, что я не пролежу всю ночь напролёт на холодном цементном полу в собственной моче. Один из немагорождённых на базе анонимно подарил мне немагические ходунки, но я ещё не достиг этого уровня в физиотерапии. Мягкие зелёные спортивные мячи — теннисные мячи, вот, как мне сказали, они называются — на двух передних ножках ходунков насмехаются надо мной, напоминая, что я, вероятно, никогда больше не смогу заниматься спортом, будь то квиддич или что-то ещё. Опять же, это всегда было перспективой, когда идёт война, напоминаю я себе. Удивительно приятным событием стало то, что после нашей беседы Уизли стал навещать меня чаще, хотя и не так часто, как Гермиона, Невилл, Луна, Симус и Гильдия уборщиков. Даже Джинни приходила несколько раз, просто посмотреть, как у меня дела. Она слышит большинство моих новостей через своего жениха, поэтому не испытывает такого любопытства, как некоторые другие. Единственный, кто не пришёл навестить меня, и за что я бесконечно благодарен, это Кев. У меня есть ощущение, что присутствие Лоры и Гермионы сделало это менее вероятным, но я всё ещё задаюсь вопросом, что же произошло между ним и Поттером, что заставило его держаться подальше. Я всё ещё жду, когда станет легче, как сказал Уизли. Я лелею надежду на это, потому что, если жизнь останется такой, какая она есть сейчас, навсегда, я не знаю, как я справлюсь. И я не хочу драматизировать, но я мыслю реалистично. Если эта война никогда не закончится, и я никогда не смогу функционировать самостоятельно или без постоянного помощника… что ж, это ненадёжно. При нынешнем устройстве мира, потребность в помощи с проживанием потенциально может привести к тому, что меня убьют. Я очень стараюсь не думать об этом исходе, но это то, что я признал для себя, чтобы свести к минимуму собственное разочарование. Через неделю после начала февраля Поттер приходит ко мне впервые с тех пор, как я очнулся в больничном крыле. Он стучит, ждёт моего ответа и медленно входит в мою комнату, оглядываясь по сторонам, как будто он незнаком с этим местом. Я сохраняю самообладание, насколько могу, когда вижу, что это он, и думаю, что справляюсь с этим достаточно хорошо. — Поттер, — говорю я вместо приветствия. — Если ты ищешь Гермиону, ты только что упустил её. Она ушла около пяти минут назад. — Нет, я пришёл посмотреть, как ты, — отвечает он, делая несколько шагов вперёд. — Не возражаешь, если я…? — Он замолкает и указывает на диван рядом с моей кроватью, где Лора привыкла спать. — Нет, проходи. Это всё твоё — до тех пор, пока Лора не вернётся. Он садится и спрашивает: — Она сейчас здесь живёт? Я что-то слышал об этом. Приятно, что у тебя есть такая помощь. — Жаль, что мне это не нужно, — говорю я с сухим смешком. — Да, держу пари… ну… как ты? Рон говорит, ты заново учишься ходить. Как обстоят дела? Я изо всех сил пытаюсь сдержать свои вопросы о том, почему он вдруг решил навестить меня. Я не хочу отпугнуть его, или показаться параноиком, или возражать против его визитов. Тем не менее моё любопытство очень велико, и требуется титаническое усилие, чтобы ничего не сказать. — Все идёт так хорошо, как я мог надеяться, — небрежно говорю я, пытаясь скрыть своё разочарование тем, сколько времени мне требуется, чтобы снова использовать свои ноги, и тем фактом, что этого потенциально может никогда не произойти. — Вчера мы с Гермионой прошли весь путь по коридору и обратно. Я ни разу не упал. — Это… это здорово, Малфой, — говорит Поттер, улыбаясь с жалостью и наигранным волнением. Я ненавижу то, что я могу видеть его насквозь. — Похоже, ты на пути к скорейшему выздоровлению, а? — Как у тебя дела? — Я меняю тему, начиная раздражаться из-за того, что он сидит здесь и жалеет меня, хотя я никогда не просил его о сочувствии. — Как продвигается твоё выздоровление, Поттер? — В моём голосе слышится резкость, и я вижу, как его улыбка гаснет. — Эм… что? — Я выжидающе поднимаю брови, и он смотрит на меня в неловком замешательстве. — Думаю, я в порядке. Я привык к своей работе. Ларс заставил меня работать на кухне, так что я не нахожусь с кучей людей весь день. — Чёртов Ларс, — бормочу я, радуясь, что у меня есть тема, на которой я могу избавиться от части своего раздражения. — Если и есть человек, которого я был бы счастлив избежать, будучи таким облажавшимся, так это он. Самодовольный кусок идиота. Я скучаю по своей работе в Гильдии уборщиков, но я не скучаю по встречам с ним каждый день. — Я не думал, что он настолько плох, — говорит Поттер, немного хмурясь, но в то же время улыбаясь. — Однако он немного напоминает мне Перси, поэтому, думаю, я мог бы понять, почему он может не понравиться людям. — Ну, конечно, у тебя не было бы с ним проблем. Вероятно, он сосёт твой пресловутый член, ведь ты — Великий Гарри Поттер. Ты бы видел, как он ведёт себя с Лорой, святое дерьмо. Однако она выдаёт ему столько, сколько получает. Я не удивлюсь, если ему снятся кошмары о том, что она отказывается говорить ему, где именно она видела боггарта, до которого не смогла добраться, или что-то в этом роде. — Я смеюсь, представляя Ларса в панике, умоляющего Лору сказать ему, где боггарт, в то время как она курит сигарету и пожимает плечами. — Мне придётся присмотреться к нему повнимательнее, — посмеиваясь, говорит Поттер. — Я видел, как он раздражался на других кухонных работников, но со мной он всегда невероятно вежлив. Я думаю, это и есть пресловутое сосание члена, не так ли? — Без сомнения, Поттер. Если бы ты не был знаменит, ты бы увидел. Любопытно, что он не трогает Руби. Я думаю, это потому, что она в шутку предложила трахнуться с ним в обмен на увольнение с работы, что для меня абсолютно забавно. — Ты шутишь! — Он смеётся, одновременно хлопая себя по бедру. — Мне нужно познакомиться с этой Руби, она кажется забавной. — Да, это так. Однако не жди, что она сделает тебе подобное предложение. Она и Хит очень близки, и если ты встанешь посреди их планов завести козью ферму в Шотландском нагорье, Хуа, вероятно, расплачется. Поттер резко расхохотался, а затем с усмешкой сказал: — Если бы она это сделала, она была бы разочарована, потому что я не совсем на том этапе своей жизни, когда секс входит в список моих приоритетов… и, ты знаешь, все эти гейские штучки. О чём я действительно не собирался говорить с тобой, и я не уверен, почему я делаю это сейчас. Это действительно не… вау. Извини, это как-то выскользнуло. Какое-то время я смотрю на него, пытаясь понять, серьёзно он или нет. Когда его щёки слегка темнеют и он избегает моего взгляда, я понимаю, что он искренне смущён. Он действительно не хотел мне этого говорить, и он действительно имел в виду то, что сказал. Поттер — гей. Не то чтобы это что-то значило, твёрдо говорю я себе. Это ничего не значит, абсолютно ничего. — В любом случае, — он резко прочищает горло. — Предстоит ещё одна миссия, и я вызвался добровольцем. — Ты издеваешься надо мной? — протягиваю я, недоверчиво поднимая брови. — Андромеда не отпустит меня, — продолжает он, явно разочарованный, хотя я чувствую облегчение. — Она говорит, что я буду слишком крупной мишенью и могу сорвать всю миссию. Если, э-э, Сам-Знаешь-Кто узнает, что я в концлагере, он тоже объявится, а это последнее, чего она хочет. — Это последнее, чего тебе стоит хотеть, — усмехаюсь я. — Если он объявится, держу пари, что он снова попытается похитить тебя, и ты будешь вынужден… Нет. Меня не отправят на ещё одну миссию, чтобы вернуть твою жалкую задницу только потому, что ты снова захотел играть в героя. — Да, это в основном то, что мне сказали Гермиона и Рон. — Смеясь, Поттер откидывается на спинку дивана и закидывает одну ногу на другую, упираясь лодыжкой в ​​колено и оставляя треугольник пространства между бёдрами. Я не могу не заметить, что в последнее время его одежда сидит на нём гораздо лучше, и я внутренне улыбаюсь при мысли о том, что он восстанавливает своё здоровье, имея возможность есть настоящую еду. — Ну хорошо, — я возвращаюсь к разговору. — Хорошо, что они думают о последствиях, потому что ты явно не думал. — Я просто подумал, что могу помочь, — он пожимает плечами. — Я здоров, и не похоже, чтобы у меня было много других дел. Я не собирался идти или что-то в этом роде, я просто подумал, что было бы неплохо предложить свою помощь. — Ты можешь предложить свою помощь, не умирая. Клянусь, с тех пор, как я тебя знаю, у тебя было какое-то желание умереть. При этих словах Поттер очень неловко мне улыбается, как будто пытается выглядеть небрежно, но безуспешно. Или, возможно, есть что-то, что он хотел бы сказать, но не может. Что бы это ни было, я не настаиваю на этом. Он остаётся на некоторое время, и мы просто разговариваем. О предстоящей миссии и планах повстанцев, о том, как он научился готовить новую еду в больших количествах, о том, что за ним следуют люди, которые далеко не так хитры, как они думают. Мы разговариваем до тех пор, пока Лора не возвращается и не сообщает мне, что мне нужно заняться физиотерапией и что Поттеру лучше уйти, если только он не захочет помочь. Поттер прощается, и пока я смотрю, как он идёт к двери, я молниеносно спорю сам с собой. Мне попросить его вернуться, или это покажется странным? Он попросил меня навестить его, когда он был в больничном крыле, так что это могло быть чем-то вроде ответной любезности. Но с другой стороны, я так и не вернулся, чтобы навестить его, так что, возможно, это всё-таки было бы странно. Мысль, которая заставляет меня заговорить прямо перед тем, как он открывает дверь, — это вопрос: какая альтернатива — быть верным себе? Конечно, я хотел попросить его вернуться, и это не значит, что я навредил бы ему или себе, попросив его об этом. Худшее, что он может сделать, это сказать «нет», говорю я себе, и всегда есть вероятность, что он может сказать «да». Я никогда не узнаю, если решу ничего не говорить. И поэтому я приглашаю его навестить меня. — Всякий раз, когда у тебя возникнет желание пообщаться с моей жалкой задницей. — Конечно, — он поворачивается ко мне, улыбаясь. — Я приду и увижу тебя. Лора смотрит на меня, пока я наблюдаю за Поттером, и никто из нас не произносит ни слова, пока дверь не захлопнется. Наконец, Лора разражается громкими аплодисментами и визжит так, что я начинаю громко смеяться. — Ты сделал это! — кричит она, подпрыгивая на носках. — О, посмотри на себя, ты не боишься задавать нормальные вопросы! — Отъебись и помоги мне выбраться из этой кровати, — говорю я ей, но не могу сдержать широкой улыбки, расплывающейся на моём лице.   Поттер держит своё слово и возвращается через три дня, принося с собой какое-то пирожное, которого я никогда раньше не видел. Он говорит мне, что это мексиканская выпечка, и когда я её пробую, я сразу же начинаю мечтать о переезде в Мексику и открытии пекарни, где это единственное, что мы продаём. Я в восторге от того, насколько это вкусно, до такой степени, что он приносит мне больше во время своего следующего визита. Лора здесь, когда Поттер приходит в четвёртый раз, с большим количеством пирожных. Прошло уже полторы недели с момента его первого визита, и с каждым разом я чувствую себя всё более комфортно в его присутствии. Моё сердце всё ещё колотится при его появлении, но это чувство, с которым я могу жить, и это событие, которое я открыто приветствую. — Есть ли что-нибудь из этого для меня? — спрашивает Лора, жадно разглядывая выпечку. — Конечно, бери столько, сколько позволит тебе Малфой, — отвечает ей Поттер, глядя на меня так, словно хочет, чтобы я знал, что он шутит, как будто я сам не мог этого понять. — Спасибо, — Лора берёт два пирожных с тарелки, которую Поттер принёс с собой. — Так как же ты всё ещё жив? Поттер что-то лепечет, и я перебиваю: — Это Лора, у неё нет социальной подготовки, и она любит доставлять людям дискомфорт, задавая неуместные вопросы. — Всё в порядке, — говорит Поттер, но он кажется более напряжённым, чем до того, как Лора спросила его. — Думаю, лучшим ответом было бы, эм… Он, э-э, на самом деле не хотел, чтобы я умирал. Он хотел сохранить мне жизнь. — Тебе необязательно говорить об этом, — замечаю я, потому что кажется, что он собирается заставить себя это сделать, если кто-нибудь не вмешается. — Ты никому не обязан отвечать. — Я знаю это, — он натянуто улыбается. — Я подумал, что тебе, вероятно, это тоже будет любопытно. Он держал меня больше двух лет, говорил всем, что я мёртв, а это не так. Вполне естественно, что люди задаются вопросом, почему. — Это естественно, да, но ты никому ничего не должен объяснять. Поттер качает головой, как будто я ошибаюсь и просто не понимаю. Интересно, что он умалчивает, чего он не говорит людям о своём заключении, но опять же, я не настаиваю на этом. Я искренне считаю, что он не обязан обсуждать свое заточение, ни с кем, если он этого не хочет. — Итак, судя по тому, что мне сказала Гермиона, ты почти готов использовать ходунки, — Поттер эффективно меняет тему разговора. — Как твоя нога? — Это чертовски больно, — отвечаю я ему, глядя на ногу, о которой идёт речь, как будто это отдельная от меня сущность, или как будто она может поглотить весь мой гнев и превратить его в работающие мышцы и сухожилия. — Стало легче передвигаться, но всё ещё мучительно медленно. Меня беспокоит моя рука. Мне кажется, что она с каждым днём теряет свои функции. — Я не хотел, но последнее заявление было полно беспокойства и страха. Я волнуюсь и боюсь. Мышцы моей руки, кажется, с каждым днём становятся всё напряжённее и слабее. Если на прошлой неделе я мог держать свою палочку и даже вроде как колдовать с её помощью, то сегодня я едва могу сжать слабый кулак. Я проверяю руку, как бы в доказательство своей правоты, и она почти не двигается. — Не дави на себя, Драко, — предупреждает меня Лора с набитым пирожным ртом. — Целительница сказала, чтобы ты не слишком сильно напрягал руку на данный момент. — Если я вообще не буду этим заниматься, достаточно скоро она, блять, перестанет двигаться, — бормочу я, всё ещё разочарованно глядя на свою одеревеневшую руку. — Гермиона сказала, что твоя рука может не восстановиться, — тихо произносит Поттер, и я поднимаю на него взгляд, прежде чем снова посмотреть на свою руку, в основном просто для того, чтобы признать, что он что-то сказал. — Должно быть, с этим трудно смириться. — Мемуары моей жизни, да, — вздыхаю я, прислоняясь головой к стене.