Глицин, кипяток и слезы - ты стираешь собственные грезы

Я сидел в закрытой кабинке туалета на полу и пытался сосредоточить взгляд на собственных руках. Перед глазами то темнело, то становилось все слишком ярко. Пальцы тряслись, и я не мог удержать в руках пачку таблеток. На улице сейчас примерно рассвет, а я с ночи сижу в туалете и пытаюсь себя наказать. Обычно проблем с личными демонами у меня не было. Они появлялись часто, и я выплескивал все через рисунки. Во время приступов я был совершенно неадекватен, но при этом ничего криминального я не совершал. Стандартное проявление монстров сопровождалось личными галлюцинациями и слишком ярыми мыслями о суициде. Пальцы сами двигали карандаш по бумаге. После приступа я обычно быстро приходил в себя и удивлялся собственным рисункам, созданными демонами в моей голове. Искусственно вызывать монстров я тоже не боялся. Когда у меня было плохое настроение или я долго не рисовал, я мог наглотаться таблеток, и демоны проявляли себя сами. При этом искусственно вызванный приступ от обычного ничем не отличался, но иногда это помогало в прямом смысле прийти в себя и выплеснуть раздирающие эмоции наружу. Чем старше я становился, тем больше проблем мне приносили демоны. Я старался сдерживать их на учебе и на улице, но несчастные случаи тоже случались. Именно поэтому я всегда гулял или учился неподалеку от Марка или Леры, чтобы в нужный момент они пришли на помощь. Позже я начал наказывать себя этими демонами. Я устраивал много пакостей людям вокруг себя, мать меня била и издевалась надо мной. Чтобы заглушить нестерпимую моральную боль и убить в себе совесть, я специально глотал таблетки и заставлял монстров терзать мое сердце и голову. Я наказывал себя за любой промах. Марк об этом знал, однажды заметил, как я глотаю эти чертовы таблетки. С тех пор не отходил от меня ни на шаг. Я научился маскироваться, прятаться и делать это в то время, когда Марк был занят. Я знаю, он жутко злиться на меня за это, но мне удается обманывать его и мучить себя. Я хотел и сегодня наказать себя. В лагере явно увеличилось количество потребления таблеток мной. В первый же вечер я наглотался ими и полночи рисовал, рисовал и рисовал. Я проснулся на кафельном полу в душевой и еле успел спрятаться вместе со всеми рисунками, пока парни не заняли кабинки, чтобы помыться. В прошлом году я прокололся. Съел на одну таблетку больше или же парни попались жаворонки. Меня нашли в полуживом состоянии на полу душевой. И пока я еще приходил в себя, парни избили меня, а потом развесили эти чертовы рисунки по всей ванной. Я подрался с главным зачинщиком тем же вечером, вот только администрация скинула все на меня. Орлов любит драться и нападать на людей. Батя этого мелкого засранца чуть ли не засадил меня за решетку, за избиение его бедного сынишки, но мамин тогдашний хахаль отмазал меня. Я не рассказывал даже родным, лишь объяснил Марку и Лере, что я был невиновен, а побил того идиота заслуженно. Год они пытались вытащить из меня хоть крупинку информации, но я молчал. Той осенью после случившегося я глотал таблеток больше всего, но контролировал себя и не позволял рисовать, чтобы сдерживать боль в себе, а все эскизы психически больного человека уничтожить. Этой ночью я тоже хотел наказать себя. Наказать за честность и искренность, за смех, весело проведенное время на речке с новым другом и на дискотеке, за постоянные мысли о Витьке и дурацкой ревности, которую я хотел в себе выжечь. Я проглотил уже несколько таблеток, совсем скоро они начнут свое действие, но мне казалось мало. Руки тряслись, вытащить таблетки оказалось большим усилием, но я проглотил еще две. Я заслуживал всю пачку, я больной человек, который жив еще по случайности. Я был копией своего отца. Ни один в нашем семействе не походил на него, все шли в неадекватную и агрессивную мать с любовью к алкоголю, а я стал копией отца, которого засадили за решетку, так и не узнав, что на деле он просто опасен для общества, у него в голове собственные тени и демоны. В руках холодное новое лезвие. Я ненавидел каждую клеточку себя, я наказывал себя за свою жизнь и существование. Надеялся, что однажды мои мучения закончатся. Я переборщу с таблетками или случайно задену вену и истеку кровью. Я вновь отобрал у себя бумагу и карандаш, так наказания получаются не такими опасными и эффективными, а я заслуживаю много боли. Надрез. Кровь хлыщет тонкой струйкой по руке, пачкая кафельный пол туалета и черную футболку с россыпью звезд. Я так и не переоделся после дискотеки. Еще один надрез, я считаю, что крови мало. Все эти шрамы на груди принадлежат матери, ее руке и почерку, когда она избивала меня. А на руках те неаккуратные надрезы, что совершил я и немного переборщил под действием таблеток. Все мое тело горит от боли, которую я заслуживаю. Еще один надрез. Лезвие стало красным. Пол красным. Руки красные. Футболка пропиталась собственной кровью. Перед глазами все мелькает, начинают действовать таблетки. Я поднимаю вверх голову, последний глоток свежего воздуха перед битвой со своими демонами. В углу над потолком черная тень. На унитазе слева от меня огромная женщина, разлагающаяся так быстро, что у меня кружится голова. Пол подо мной похож на кровяную бездну. Мне резко становится жарко, я пытаюсь оттянуть ворот футболки, забывая, что у меня в руках лезвие. Отдергиваю собственные руки, словно обжегся. В голове наконец-то появляются голоса и множество теней, которые твердят абсолютно разную дичь. Единственная слишком яркая картина в этом кровавом месиве высокий мужчина с кривой опасной ухмылкой и топором в руках. Весь он: лицо, волосы, одежда, топор – в крови. Я обмакиваю палец в собственной крови и начинаю яростно писать на полу те слова, что мужчина в крови с топором сказал мне перед арестом. А потом наступает темнота. Тени и демоны окончательно побеждают. Кто-то брызгает мне в лицо холодной водой. Я распахиваю глаза, инстинктивно тянусь к ножу, но вспоминаю, что я в лагере, из холодного оружия у меня абсолютно ничего нет. Несколько раз моргаю, чтобы прогнать следы лекарств и недавней битвой с монстрами. Понимаю, что, похоже, препараты еще действуют. Передо мной белое, как полотно, испуганное лицо Вити. Одной рукой он держит меня за подбородок, другой брызгает водой. Наконец, у меня хватает сил хотя бы сесть и оглядеться. Я все в той же кабинке туалета. По рукам, шее и полу еще течет кровь. На полу передо мной написаны те же слова, что преследуют меня уже многие годы. «Ты мое дитя, ты порождение самого Ада, ты однажды пойдешь по моим стопам». Я ударяю рукой по слова на полу. Руку пронзает едкая боль, но зато появляется яркая клякса, слов уже не разобрать. В углу нет тени, на унитазе не сидит разлагающаяся женщина. Передо мной лишь стоят Витя, а следом за ним Марк, исследующий глазами помещение. Никого другого нет. - Который час?.. – хрипло спрашиваю я, пытаясь подняться. Витя сразу обхватывает меня за талию и помогает встать. Боль прожигает места, что я резал, в ногах слабость, голова раскалывается, последствие препаратов. - Ты пропустил только завтрак, - продолжает качать головой Марк. – Ближайший час сюда никто не заявится. Витек, сможешь обработать ему раны? Бинт есть в его тумбочке. И забери у него эти чертовы таблетки, пока этот придурок не помер от них! - Марк, боже, как часто это происходит?.. – шепотом спросил Витя, выводя меня из кабинки туалета. - А ты у этого умалишенного спроси! Сами приступы-то раз-два в месяц, так он их искусственно вызывает! Видите ли, наказывает себя. Я думал, ты завязал, Ром, - голос брата стих, потом зажурчала вода. Он схватил тряпку и начал оттирать пол. Витя притащил стул и бинты. Усадил меня, начал обрабатывать раны, открыл рядом со мной целую аптеку. Раны жгло, но я терпел и не позволял себе даже шевелиться. Было видно, что руки у Витьки трясутся, бинты еле подчиняются ему. Мои таблетки валялись в мусорке. Скорее всего Марк их заберет, когда будет уходить. Брат вымыл в туалете пол, не оставляя следов крови, и присоединился к нам, когда Витя попросил снять футболку, чтобы обработать рану на шее. Он уже видел мои шрамы, поэтому я стянул с себя пропитанную кровью ткань. Витя, увидев вблизи маленькие шрамы, даже не шелохнулся, продолжая тщательно перевязывать мне шею. Как я появлюсь перед вожатыми, не представляю. От близости Вити вновь сносило крышу, и я даже непроизвольно потянулся за таблетками к мусорке, но Марк шлепнул меня по руке. - Неужели он так всю жизнь? – тихо спросил Витя, не поднимая на меня глаз. Я коснулся пальцами шевелюры на его голове, как обычно, взъерошенных волос. Парень нахмурился. Марк отмахнулся и объяснил мой прилив нежности. - Еще таблетки действуют. А так он да, всю жизнь у нас. У бати были… - Жуткие демоны в башке, - перебил я брата, заканчивая предложение. - Люди живут с этим, Ром, за что же ты себя наказываешь? - Что на этот раз? – грустно спросил Марк. – Обычно болью ты заглушаешь побои матери и рисуешь воспоминания об аресте отца. Что сейчас? На словах брата рука Вити дрогнула, он полоснул спиртом всю рану. Я зашипел от резкой боли и жжения. Витя поднял глаза и тихо извинился. - Прости. Я просто всего этого не знал… - Рома, черт бы тебя побрал, зачем ты опять жрал эти таблетки?! – взревел Марк. Витя защищал меня своим телом. - Не лезь к нему, Марк, ты видишь, что он с собой сделал? - Ты может хотя бы спасибо своему Витьке скажешь? Он тебе жизнь спас вообще-то! Единственный заметил, что тебя нет за завтраком. Прибежал Витек ко мне с таким лицом, словно тебя уже убили! Ты доведешь не только себя до белого каления, но и его! – Марк агрессивно тыкнул пальцем в бледного Витю, который бережно продолжал заматывать мне руки и шею. – Найди мы часом тебя позже, ты бы уже кровью истек, дорогой мой братец! – продолжал свою тираду Марк. - Марк, прекрати, - тихо попросил Витя. – Благодарности я не заслуживаю, я Роме готов всегда помогать, ничего страшного, мы его спасли. Теперь, конечно, будем тщательнее следить за ним, но и лекции не стоит читать. - Вить, ты заслуживаешь всего-всего… - пробормотал я еле слышно, опять проведя рукой по его шелковистым волосам. - Нам нужно появиться в лагере, - строго заявил Марк. – Если нас хватятся вожатые, будет плохо. А Витя и вовсе сам вожатый. Алена нас потом отмутузит, если мы ей нормального Витю не вернем. Рома, ты на него посмотри, он испугался, как черт знает чего! *** Тем же днем я решил прогулять и обед. С утра я выпил лишь кружку кофе, что выпросил у Зинаиды Павловны, нашей кухарки, но так ничего и не ел. Аппетит пропадал, когда я поглощал слишком много таблеток, так что вполне было оправдано мое нежелание есть. У своей вожатой я отпросился, ссылаясь, что болит голова, и направился в спальный корпус, пока столовая разрывалась от шумных детей. Ни с Марком, ни с Витей я так и не виделся и видеться не хотел. Марк вновь начнет отчитывать меня за необдуманное поведение, а Витя смотреть, словно на мертвяка. Я обогнул корпус и остановился у высоких железных ворот. Достал пачку сигарет и закурил. Погода была благодать, в то время как на душе скребли кошки. Ну вот как это называется? К Витьке неровно дышу, брат отчитывает (я, конечно, понимаю, что заслужено), серьезные препараты, как витамины глотаю, избегаю друзей и морю себя голодом. Не зря я все-таки так не хотел ехать на эту чертову последнюю смену в лагере. Стоило наплевать на мнение матери и остаться дома. Ночевать можно было бы у Васьки, той самой подруги моей сестры, ей вообще, по-моему, плевать, сколько народу с ней живет, лишь бы не скучно было. А в итоге я оказался здесь вместе со своими демонами и дурацкими чувствами. Почему я реагирую так спокойно? Конечно, я злюсь на себя и ненавижу за собственные эмоции, но они вполне объяснимы. Я больной человек и непонятно, сколько еще тараканов живет в моей черепушке, так что, пожалуй, такой ярый интерес к Вите вполне нормальное явление для психически нездорового человека. Естественно, рассказывать об этом я не буду, он мой друг, да и вообще не хочу поставить его под угрозу. Мало ли чего в следующий раз мне демоны нашепчут. Тем более, смена в лагере закончится, и мы разъедемся, словно и не знали никогда друг о друге. Сколько мы обычно с Никой переписываемся за год? От силы раз пять. Так что и отпустить Витьку будет несложно. Заканчивалась уже вторая сигарета, и я решил набрать номер своей сестры, которой не звонил ни разу за время в лагере. Марк переписывался с ней каждый день, узнавал о Варьке и самой Лере, передавал новости обо мне. Общаться с сестрой по телефону мне было сложно, я находил это слишком личным, поэтому ограничивался короткими смс. Но сейчас на душе было так погано, что звонок мог хотя бы попытаться вытянуть меня с этого дна. - Здорово, - поздоровалась со мной Лера радостным голосом, но нотки удивления скрыть у нее не получилось. – Ммм…уже чувствую вонь сигарет. Если я получаю звонок от тебя, значит случилось что-то крайне ужасное. Либо кто-то умер, либо ты сейчас с лезвием в руках сидишь. Скажи, что ни то, ни другое. - Лезвие у меня в чемодане, не ссы, - небрежно бросил я, но слышать сестру счастлив. - Тогда чего звонишь? – громче спросила Лера. На заднем плане по-детски заулюлюкала Варька. - На душе погано. - О, это еще хуже, чем лезвие в руке. - Только без своего похоронного голоса, Валерия, - тихо проговорил я, доставая из пачки третью сигарету. - Ты типа влюбился там? И она тебя отшила? - Ага, типа, - буркнул в ответ я, не вдаваясь в подробности. - Вот возомнила из себя королеву! – фыркнула сестра. - Скорее, короля. - Что? - Просто скажи, что все будет нормально. - Все будет хреново, Ром, крайне хреново, но мы выберемся, потому что у тебя есть я, Варька, Марк и Жека. Мы все равно больше никому не нужны. Марк говорил, что у тебя все в порядке. - Врет, как дышит. Только не паникуй, ага, Лер? Я просто загоняюсь, ты же знаешь. - Опять голова часто болит? – испуганно спросила Лера. Головной болью она называла тех демонов, что жили во мне. - Топор во сне часто приходит, - томным голос произнес я. - Он сгинул в своей тюряге, когда оставит уже тебя в покое! - услышал я тяжелый вздох сестры. - Даже если сгинул, сможем ли мы жить, словно его никогда не было? - Если сгинет вместе с матерью. - Лер, как бы ты отреагировала, узнай, что Варя привела домой девушку вместо парня? – задал я совершенно не тот вопрос, который подошел бы к теме обсуждения. - Ну, я бы обрадовалась, если она ее там любит, попросила бы, конечно, скрывать отношения, все-таки это довольно опасно, мы живем не в таком уж большом городе, да и жениться однополым нельзя… Постой, чего? Рома, мать твою, что за вопросы?! - Поговорим потом, - сбросил я трубку на самом ответственном моменте. Все-таки я пока не готов об этом говорить. Я уже практически дошел до фильтра сигареты, весь провонял дымом, успокоился и собирался зайти внутрь, как за корпус завернула Татьяна Петровна и даже не удивилась, завидев меня с сигаретой. Я шлепнул себя по лбу. Я никогда не попадался за куревом, хотя многие знали, что у меня есть сигареты. Вожатая подошла ко мне ближе. Щелчком пальцев я отбросил от себя окурок и затушил носком кроссовка. Поднял взгляд на Татьяну. Она угрюмо оценивала меня. - Ну и что мне с тобой делать, Ром? – спросила она без следа гнева в голосе. Видимо, даже не планировала читать мне нотацию. Мне сразу стало легче. - Понять и простить, - пожал я плечами и отвернулся. - Ты же знаешь, курить нельзя в лагере. - Татьяна! Таня, я за тобой гнался с самой столовой! – воскликнул Витя, неожиданно возникший за спиной вожатой. Он резко остановился и захлопнул рот, поняв, что появился невовремя. Я тяжело вздохнул. Хотя, Витя ведь уже знал, что я курю, и до сих пор не сдал меня. Так что лучше уж он искал вожатую, нежели директриса или кто-то из подлиз отряда. - Вить… - пробормотал я, но резко захлопнул рот, прикусив изнутри щеку. Металлический привкус моментально наполнил рот. Я отвернулся и сплюнул. Татьяна Петровна испуганно схватила меня за плечо, но я отмахнулся, тыкнув себя пальцем в щеку, словно это все объясняло. К нам подошел Витя и нежно коснулся моей руки. - Ром, не кури больше, а? Я понимаю, это не самое страшное, но… - Не буду, - постарался я вложить всю искренность в эти два слова, лишь бы Витя поверил. Я правда был готов больше не курить, лишь бы не расстраивать Витю. Он все такой же бледный с утра. Марк прав, я его доведу. - Наказанием отделаешься легким в этот раз, - строго заявила моя вожатая. – Не пойдешь сегодня на дискотеку. Я туда специально заявлюсь, проверю, чтоб твоим духом там и не пахло, понял? - Договорились, - наспех бросил я и поплелся к входу в корпус. Было заметно, что Витя хочет задержать меня, но я так и не обернулся, уверенно шагая вперед и растворяясь в собственной спальне. Мне нужно постараться держать дистанцию. А чтобы ее держать, нужно минимум не оставаться наедине с ним. Я отправил сообщение Нике и Марку, что на сегодняшнюю дискотеку не потащусь, потому что поймали за куревом. Получив сочувственные ответы, я направился к соседнему корпусу, где жил шестой отряд. Я пытался выкинуть из головы, что вожатый шестого отряда именно Витя, а я его вроде как избегаю, но мне требовалось удостовериться, что Женька хорошо проводит время и не страдает социофобией. До вечера я слонялся по лагерю без дела, совершенно не зная, чем себя занять. Перед дискотекой погулял с Никой и братьями, Витю так и не встречал. Когда прозвенел звонок, означающий начало дискотеки и время отбоя, я попрощался с Марком и Никой, попросил их оторваться и за меня и пошел провожать до спального корпуса младшего брата. Женька без перерыва трещал о программе, которую для них разрабатывали вожатые. Походы на пляж, в лес, совместные игры и вечерние посиделки. Я слушал вполуха, но брата это вполне устраивало. Ему просто хотелось поделиться своим счастьем и эмоциями. Заходить в сам корпус я не стал, запустил Женьку внутрь и проследил, чтобы он зашел в комнату, а дальше поскорее скрылся в своей спальне. В комнате парней никого не было. Если они были не на дискотеке, то гуляли с девчонками, прячась по темным углам корпусов, чтобы ласкам и поцелуям никто не мешал. Я завалился на кровать, схватил теннисный мячик и стал монотонно подбрасывать вверх. Вскоре вернулся Васька и сразу завалился спать, не обратив на меня внимания. Но я уже спокойно лежать не мог. Васькин храп не давал покоя. Я встал с кровати, переоделся, схватил рюкзак, где прятал все принадлежности для рисования, и скрылся на темной улице. Пахло ночью. Звездное небо раскинулось над лагерем. Корпусы стояли в полной тишине, везде выключен свет, лишь горят редкие фонари, чтобы освещать дорогу поздним спутникам. В стороне от меня мелькали огни танцевальной площадки, доносился еле слышный смех и другой шум. Мои шаги эхом отдавались по дороге, кроссовки скрипели по гравию. У соседнего корпуса на мрачном и неосвещенном углу застыли две фигуры. Очередная парочка, любящая романтику. Их разговор слышно не было, возможно, переговаривались шепотом или целовались молча, но я подумал сначала, что безмолвные фигуры лишь плод моего воображения. Похлопал себя по карману в поисках таблеток и очень даже обрадовался, что не обнаружил их. Я вышел подышать свежим воздухом и попробовать рисовать. Демоны могут подтолкнуть меня к искусственному вызову приступа, чтобы включить вдохновение. Соблазн велик, но благо таблетки Марк забрал с собой утром из мусорного ведра, куда их кинул Витя. В темноте деревья выглядели уродливо и опасно, но я все равно приземлился под одно из них рядом с лавочкой и разложил перед собой эскизы и простые карандаши. Рисунки мрачные, угрожающие и очень страшные. Нет, они прекрасно нарисованы, линии выполнены профессионально, каждый штрих можно объяснить, но сама конструкция… Висельники, отец с топором, разлагающиеся трупы, женщины со вспоротыми животами, мужчины, погребенные в цветах, кучи кричащих детей, ванны полные крови, изуродованные ножами тела, разбитые сердца и другие органы, тени и демоны, что я вижу в голове, их уродливые образы, напоследок абстракции смерти и насилия. Иногда мне становится страшно, что моя рука нарисовала эти уродливые шедевры. Что, если, уничтожив демонов в своей голове, я уничтожу и свой талант? Что, если эти картины рисую не я, а то, что живет во мне? Я часто пытался доказать себе, что это не шизофрения, а всего лишь отклонения в нервной системе, раз мой отец психопат, а мать издевалась с самого детства. Я не помню, когда появились монстры, но началось все с простых кошмаров, которые я рисовал наутро. Тогда мне было где-то лет восемь-девять, а вот в классе четвертом, когда мне было лет десять, начали проявляться тени, и случились приступы. По крайней мере тогда я хотя бы не вызывал их специально, а лишь подавлял. Я взял в руки карандаш и нанес один штрих. Затем второй. Перед глазами встала красная пелена. Я очень редко рисовал без препаратов и внутренних теней. Обычно они делали все за меня. Штрихи получались нежными, вовсе не грубыми, как обычно. Я сам понял уже поздно, что рисую чье-то мальчишеское лицо. Хотя, единственный, кого я мог рисовать это Витя. Я сразу отбросил в сторону лист бумаги. Не хочу ввязывать нежного и доброго Витю в свой балаган отвратительных чувств и уродливых рисунков. Я вновь взял лист бумаги. Подул ветер, растрепывая мои волосы. Вдалеке послышался хруст гравия. Я резко поднял голову, уже готовясь прятать эскизы. Прямо к корпусам со стороны дискотеки шагала одинокая худая сгорбленная фигура. Это был парень, относительно нормального роста, но из-за походки казался очень маленьким. Руки в карманах, голова опущена. Шаркающие шаги эхом разносились по ночному лагерю. Думаю, он направлялся в спальный корпус, но резко замер и внимательно поглядел на меня. Я сощурился, пытаясь узнать парня. Но, судя по походке, росту и направлению в корпус вожатых, это был Витя. Я запихал новый эскиз в сумку и замахал рукой. Парень поменял направление. Теперь шаркающие шаги раздавались совсем близко. - Рома, ты чего не спишь? – тихо спросил Витя, словно боялся нарушить атмосферу ночного лагеря. - Меня ж на дискотеку не пустили, так я рисовать вышел, - признался я, немного отодвигаясь. – Садись рядом со мной. Я уже нагрел траву своей пятой точкой. Парень хохотнул, но послушно приземлился рядом. - Позволишь посмотреть? – улыбнулся он и покосился на рисунки, но даже руку не протянул. Я понял, если откажу, Витя не расстроится, но после случившегося сегодня утром я просто обязан поделиться с ним правдой. Тем более Витя выглядел уже не таким бледным, розовощеким и улыбчивым, видимо, Марк и Ника сумели поднять ему настроение. Я послушно протянул стопку листов с уродливыми шедеврами. - Ты рисуешь их, когда тебе плохо? – все также шепотом спросил Витя, рассматривая рисунки. Я внимательно следил за его реакцией, хотел отыскать отвращение или испуг, но видел только заинтересованность. - Когда случаются приступы. - Ты не хочешь сходить к врачу? – поднял он на меня взгляд, отдавая рисунки обратно. – Это настоящие произведения искусства, выполненные рукой профессионала, Ром, но твое здоровье намного важнее. - В моей голове много проблем, - я постучал себя пальцем по виску, не отводя взгляд от парня, так близко сидящего рядом. Пахло от него волшебно, каким-то дорогим парфюмом, на который мне средств в жизни не хватит. – Не только тени и демоны, а еще проблемы с агрессией, чувством собственности и самоконтроля. А еще… - я осекся. – А еще с чувствами. Иногда я испытываю совсем неправильные чувства. - Все чувства правильны, Ром, - покачал головой Витя. – Конечно, иногда я тоже виню себя за эмоции, но заслужено. - Эй, какой еще заслужено, Вить? – испуганно схватил я его за руку. Я знал, что такое чувство вины, и какие последствия оно влечет. Для Вити такого совсем не хотелось. - Сегодня утром я узнал, что ты наказываешь себя таблетками. Я использую другой способ. Я моюсь в кипятке. - Вить… - выдохнул я. – Вить, прекрати, пожалуйста. Иначе я буду ночевать под дверью твоей спальни, и никакая Тамара Львовна мне не помешает. Я никогда не бросаю друзей в беде. - Я рад, что ты называешь меня своим другом, - ласково улыбнулся Витя и смущенно перевел взгляд на мою хватку. Я инстинктивно сжал пальцы вокруг его запястья. Отдернул, когда понял, что это со стороны выглядит как-то неправильно, и покраснел. Черт побери, смущение я упустил еще в детстве. Плохой знак. - За что ты наказываешь себя, Вить? - За чувства, - передернул плечами он и отвернулся в сторону главной дороги, словно боялся, что нас здесь кто-то поймает с поличным. – Также как и ты. Наверное, правда, чувства у нас разные. Ром, а, Ром, расскажи о своей семье. - Родители ужасны. - Ты не хочешь поделиться арестом отца? - Я должен. Должен, потому что ты заслуживаешь знать правду. А знаешь почему я не хочу? Ты точно рад такое услышать не будешь, возможно, даже наша дружба станет другой. - Конечно, другой, - кивнул Витя, и я нахмурился. – Вроде как перейдет на новый уровень. Узнаем побольше друг о друге. - Я начну с матери. Моя мать она… Она не должна была стать матерью. Знаешь, есть такие люди, которым не стоит заводить детей? Вот моя мать из таких. Она не носила нас на руках, через раз вспоминала, что нужно кормить. Она не любила нас и не лелеяла, она избегала нашего общества и ответственности. Однажды она лишь принесла документы в школу для Леры и купила ей нужные вещи, но уже в следующем году в школу меня собирала сестра, а не мать. Мать очень много пьет, может по несколько дней не заявляться домой. Наш отец несколько раз сидел, каждый раз она клялась ему в верности, но в его отсутствии, естественно, крутилась с мужчинами. Несколько раз мне даже это помогало. Первый раз, в прошлом году, меня отмазали от колонии, когда я подрался в лагере, а второй, все тот же хахаль, когда у меня вскрыли наркотики. После последнего ареста отца мать после пьянок начинала бушевать, вести себя неадекватно. Она и раньше била нас, но обычно только когда была злой, и я получал за всех, чтобы уберечь сеструху и мелких. Но после последнего ареста отца и его смерти нам приходится закрываться в комнате на защелку, а мать несколько раз догоняла меня с ножом. Ты ведь видел шрамы? Большая часть из них нанесена ею или улицей. Я оставляю шрамы лишь на руках, резать себе грудь довольно странно. Мать вспоминает о нас лишь в редкие дни трезвости и то, если ночует дома. Считай, мы живем практически без нее, лишь пугаясь ее редким пьяным нападениям. На время смены в лагере, мать каждый год тратится нам на путевки, в этом году мы отправили Леру и Варьку к ее подруге, потому что сама сестра не справится. - Иногда мне казалось, что моя мама местами слишком вспыльчивая, но сейчас… Я понимаю, каково тебе расти с такой матерью. - Орловых все считают неблагополучной семьей, но правды не знает ни один. - А папа?.. - Первые два раза его сажали за наркотики. Третий раз… Третий раз стал для нас всех роковым. Это было семь лет назад, мама только-только родила Женьку. Отец ушел на встречу со своими друзьями, планируя выпить и погулять. Он взял меня и Марка с собой, мы должны были ночевать в гостинице, где он остановился с друзьями. Отец хотел показать, как отдыхают «настоящие мужчины». В тот момент я еще не знал, что он болел и видел то, чего не видят другие. Об этом мне рассказала на суде мать. Все шло вполне нормально, отец пил в каком-то пабе. Я уложил спать брата, запер комнату и спустился к нему, чтобы следить. Отца я даже любил больше, чем мать, хотя положительных качеств в нем было явно немного, может, даже меньше, чем у матери. Мы отдыхали за городом, у леса. На стене висел топор рядом с огнетушителем. Как я понял, для безопасности. Топор был защищен, под стеклом, с яркой табличкой сверху. Отец повздорил со своим другом и, как я понял, употребил в ту ночь слишком много, вызвав очередной приступ. Он разбил стекло, достал топор и начал бить им своего друга прямо у меня на глазах. Никто не успел опомниться, брызги крови и куски мяса летели в разные стороны. Такого кошмара я не видел ни в одном из своих приступов. Естественно, вызвали полицию, отца скрутили. В толпе он отыскал меня глазами и сказал те самые слова, что я написал кровью на полу туалета. С тех пор мне начали сниться кошмары, а позже появились приступы. Не знаю, но я должен благодарить все потусторонние силы, что в ту ночь не пустили Марка в паб, а держали в комнате. С того дня образ красного топора преследует меня, и я часто рисую его во время приступов. Отца нет с нами уже несколько лет, сумел повеситься, но его образ все еще преследует меня. - Ром, это такая ужасная история… Ты такой сильный, что выдержал все это. Тебе ведь приходится вывозить всех: и старшую сестру, и ее дочку, и младших двух братьев. Я бы давно сломался. - Мысли, что я нужен своей семье помогают жить дальше. Вот ты, Вить, ты тоже в моих глазах очень храбрый. - Я из семьи влиятельного бизнесмена, но мне это особо не помогло. Я рассказывал уже, что отец хочет, чтобы я добился всего сам. Единственный член всего семейства, кому я по-настоящему доверяю абсолютно все, даже самые абсурдные тайны, Ника. Перед отъездом я рассказал одну тайну маме, и она ответила, что это просто подростковый возраст, все пройдет. Честно, я надеялся на поддержку, а на деле жутко обрадовался, когда наконец-то сбежал из семьи хотя бы на три недели в лагерь. Да, вожатый из меня так себе, хотя я честно ходил на все курсы, даже совсем бесполезные лекции не пропускал. Я просто погряз в собственных личных проблемах, иногда сложно сосредоточиться на детях, когда под боком рушится собственная жизнь. Я думал, что останусь здесь в одиночестве и погрязну в воспитании чужих детей, но рядом со мной сестра, я подружился с тобой, чего совсем не ожидал, характерами мы не сходимся явно, - Витя улыбнулся, слегка склонив голову набок. – Пока я могу держать свои странные чувства в себе, я провожу здесь круто время и устраиваю лучшие каникулы в своей жизни. - Так странно, что мы сейчас делимся этим друг другом, ночью, посреди дороги, под деревом, - хмыкнул я. - Такая романтическая атмосфера явно предназначена для парочек, - добавил Витя и отвернулся, вновь ища глазами кого-то на дороге. - А у нас с тобой дружеская. Или душевная. Ты же знаешь, днем, когда мы у всех на виду, мы ведем себя по-другому. - Странно, что ночью мы становимся другими людьми. - Мы можем продолжить игру, которую ты придумал? - Секретики? Конечно! Но чья очередь я не помню. - Раз я предложил, значит я и задаю. - Хитрый план. Ну ладно, я слушаю. - Хотел когда-либо избавиться от любви к кому-то? - Некоторые чувства весьма опасны. От них стоит избавляться, хочешь ты этого или нет. Вот, например, в столице. Ребята открыто заявляют о своей ориентации. Почему они не боятся чужого гнева? Вот, как ты относишься к гомосексуалам? - Отрицательно, - уверенно заявил я. Отрицательно, но не значит, что этого нет во мне. - Вот, а в Москве некоторые делятся своей ориентацией, признаются родителям и даже находят пару. - Я видел, как на музыкальную премию местный кумир молодежи приехал в платье. Это так отвратительно, - поморщился я. – А парни в интернете, которые через раз выкладывают свои фотографии со вторыми половинками? А бьюти-блогеры мужчины? Иногда мне кажется, что мир прогнил до самого основания. - Как и мы сами, Ром, - задумчиво произнес Витя, и я кивнул. Помолчав, парень добавил. – Ром, а ты не думал, что сам можешь влюбиться в парня? - К чему эти вопросы, Вить? - Интересно. Ну, Ром, ответь на вопрос. - Нам стоит закрыть эту тему. - Извини. - Не извиняйся. - Мне показалось, тебе неприятно об этом говорить, - хмуро заявил Витя. - Вовсе не неприятно, просто… Вить, - опять схватил я его за руку, и парень напрягся. – Если я сейчас сделаю то, что хочу, никогда себе не прощу. Поэтому давай разойдемся пока не поздно. - Мы встретимся завтра? - Естественно, Витек, а как по-другому? – слабо улыбнулся я. Витя вроде тоже расслабился. – Доставать твою сестру мне уже надоело, теперь хочу вывести тебя из себя. Парень хохотнул. Поднялся с травы. Резко стало холодно, меня пробрал ночной ветер. Витя оттряхивал джинсы от прилипшей травы. Я наспех запихивал в рюкзак свои эскизы. Стоит попробовать нарисовать Витю не во время приступа, а с фотографии, например. Я никогда никого не рисовал на свежую голову, стоит обязательно попробовать. Пока Витя был занят, вновь разглядывая дорогу, я быстро сфотографировал его, спрятал и телефон в сумку и тоже поднялся на ноги. Мы с Витей попрощались у его корпуса, потому что он жил ближе к тому самому дереву. Я зашагал дальше. Я бы все ночь просидел под деревом рядом с Витькой, но здравый смысл подсказывал, плохо все кончится. Единственное желание в тот момент было поцеловать Витю, так что я оттолкнул парня и вновь поставил между нами небольшую, но дистанцию. Так будет лучше. Я не стану портить Вите репутацию.