Глицин, кипяток и слезы - ты стираешь собственные грезы

Колония и правда дрожала подо мной. Наверное, мой отец все-таки был гением, а не сумасшедшим, раз предугадал мое будущее. Я уже в шестнадцать пошел по его стопам. Когда меня арестовали, я не жалел ни о чем, кроме как того, что не успел попрощаться с Витей. Телефоном перед судом мне почти пользоваться не разрешалось, таскали по всяким допросам и разбирательствам. Васька стал инвалидом, что еще больше усугубляло мою ситуацию. В последний свободный день я отчаянно попросил Марка позвонить Вите и рассказать о моем аресте, о том, что два года я проведу в колонии. Тогда я еще верил, что выйду и сразу найду парня, мы будем счастливы. Марк мою просьбу выполнил, вот только потом связь оборвалась, моя семья перестала общаться с Витей по моей же просьбе. Я многое осознал в колонии. Еще в первый год моего ареста умерла мать, Марк окончательно бросил колледж, в котором проучился совсем немного, и начал перестройку дома на заработанные деньги и льготы, получаемые от государства. Нет, моя жизнь не возвращалась в нормальное уютное русло, но при этом я мог больше хотя бы не прятаться от собственной матери. Ни один из нас так и не проронил слезинки, когда нам сообщили, что у нее передозировка. Мы даже были рады, а моя семья рассказала, что устроила небольшую вечеринку по случаю ее смерти. И пусть мы будем гореть за такое в Аду, мы нуждались в этом, слишком уж долго ждали ее кончины. Я не хотел портить жизнь Вите. Я удостоверился, что наши отношения не были раскрыты, а его личное дело не испорчено. Следовательно, он идет на пути к своим мечтам, и я не хочу вставать на его дороге полной целей и амбиций. К сожалению, как бы мы ни любили друг друга, нам быть вместе нельзя, больно уж разные мы и наши миры. Колония провожала меня низкими поклонами, респектами и аплодисментами. Меня запомнили там, как самого авторитетного человека. Боялись не закона, а меня. Когда я вышел, даже на пару месяцев раньше положенного, я поехал к семье, не позвонив, дабы устроить приятный сюрприз. По пути, включив телефон, из социальных сетей я узнал, что Николь вышла замуж и живет в столице. У меня был шанс написать ей и связаться с Витей, но я, скрипя сердцем, заблокировал бывшую подругу, дабы не было соблазна написать ей. Я слишком сильно люблю Витю даже спустя два года, не хочу портить ему жизнь. После этого, вернувшись домой, где меня встретили радостные братья и сестра с племянницей, я решил устраивать собственную жизнь. Выгреб свои старые работы. В колонии приступы случались часто, но рисовать мне не разрешалось, поэтому уж очень хотелось вернуться к творчеству. В первый же вечер я наглотался таблеток и начал творить заново настоящие шедевры. Вот она, моя истинная сущность. Монстры, живущие внутри меня. Я поступил в Академию искусств, попутно продавая свои работы. Чем старше я становился, тем с большими людьми, интересующимися необычным творчеством, я знакомился. Мои картины появлялись в частных коллекциях, специфических музеях, оригиналы распродавались на аукционах, делались многочисленные репродукции. Денег неожиданно прибавилось, и мы из криминального района перебрались в другой, купив дом на краю Новосибирска. У Марка и Леры появилась возможность учиться, но они отказались. Лера вышла из декрета, отправив Варьку в детский садик, и пошла работать барменом в элитном ресторане. Курсы бармена оплатили на деньги, заработанные мною, но это была лишь малая часть, что я мог сделать для любимой старшей сестры. Племянницу отправили в хороший детский садик, дабы дети ходили из порядочных семей. Сделали в купленном доме новый ремонт, купили машину, которой, в основном, пользовался я, но разрешал и брату, и сестре ездить на ней. Марк пошел работать в частное дизайнерское предприятие, где помогал разрабатывать и шить костюмы для актеров, моделей, миллионеров и других знаменитостей. Карьера пошла в гору, деньги неплохо сыпались в карман. Марк съехал от нас самый первый, купив себе однокомнатную квартиру в центре Новосибирска. Ему было девятнадцать лет в этот момент, прошло уже два года, как я вышел из колонии. Женька продолжал учиться в школе, мы перевели его в хорошую. Жил со мной, с Леркой и Варькой. Мы разъезжаться не планировали, я хотел поставить на ноги всю свою семью, а потом уже думать о себе. О Вите я думал часто. Мы не виделись пять лет, поэтому я постоянно задавался вопросом, удалось ли ему устроить свою жизнь, добился ли он желаемого, есть ли у него семья. Мне бы хотелось верить, что он покинул Россию и сейчас счастлив в Европе с по-настоящему любимым человеком, а не тем, кого ему навязало общество. Я очень жалел все эти пять лет, что нам пришлось расстаться, жалел, что не сдержал обещание быть рядом. Наверное, мы теперь даже не узнаем друг друга, если встретимся на улице. Но я честно люблю его до сих пор, хотя знаю, ничего уже не будет. Возможно, я окончательно сошел с ума, но я верю в чудеса, а также бережно храню в шкафу его футболку, надеясь, что именно она поможет мне отыскать в этом огромном мире своего хозяина. Насчет своей ориентации я никому не рассказывал. Конечно, правду знали Марк и Лера. Отношений я не заводил. С девушками даже не пытался, а с парнями все заканчивалось слишком быстро. Я постоянно сравнивал их с Витей, и ни один не дотягивал до нужного уровня. Главное, я принял для себя тот факт, что гей, а также то, что я не один такой даже в России. Как жаль, что я не успел показать это Вите и доказать, что это вовсе не болезнь, а любовь. Думаю, именно мысли о Вите заставляют меня работать и идти вперед. Надеюсь, что когда-нибудь моя фамилия станет мелькать рядом с Адлер, так мы и встретимся, будучи взрослыми успешными мужчинами. Но то, что я начал работать и помогать семье не означает, будто я стал порядочным гражданином. Я продолжил творить свои шедевры, тратить свою жизнь на убийственный талант. Теперь я рисовал ужасы не только во время приступов, но и на свежую голову. Теперь демоны, живущие в моей голове, не оставляли меня ни на минуту, всегда будучи где-то рядом и поджидая за углом. Я не изменил себе, картины получались пугающими, но шедевральными, часто я добивался эффекта дополнительными средствами и уловками. Вот только все ценители искусства в современном обществе, неважно ненавидели или обожали мои произведения, считали меня талантом.