Каждый знает, где больно и страшно

… в конечном счёте у него останется два пути: шприц или лезвие. Что же он забыл в той иголочке на конце шприца? Быть может нить? Но она такая тонкая. Где её найти в огромном тёмном пространстве? Андрей шёл по ступенькам, держась за поручень. Ему было плохо. Он еле передвигал ноги, хотелось свалиться прямо в подъезде у порога квартиры и уснуть. Ступени слишком высокие, перила скользкие и лампочка лопнула. За что зацепиться, если дорога вся окутана чёрным дымом и ничего не видно? Ступеньки проваливаются вниз, а каждый шаг засасывает в бездну. А ниточку не видно, ведь она продета сквозь тебя, обвязана вокруг шеи и тянет-тянет-тянет… Кажется, кто-то начинал путать бред с реальностью. Никто за неё не тянет! Ты сам идёшь по ступенькам. Ты сам эти ступеньки перед собой выкладываешь. Одна ступенька — один шаг. Совсем немножко осталось. Смотри не споткнись. Андрей споткнулся на последней. Упал. Прижался лбом к холодному железу. Горло сдавило рвотными позывами. Неприлично блевать под ботинки в собственном подъезде, но сил дойти до квартиры не было. Андрей зажмурился, когда стало больно моргать. Тяжёлые веки неприятно царапали высохшие глаза. Он попытался их вновь открыть. Открыл. Бесполезно. Темно, всё равно ничерта не видно. А где он, собственно?.. Охра говорил, что в Пустой Черноте тоже нет света. Быть может, Андрей уже там? Там совсем ничего нет кроме зеркал. Нет иголочки с ниткой. Нет никакой лесенки. И нет никаких ступенек. А что есть? Есть только ты и отражение твоего ужаса. Есть огромный выдуманный мир и маленький человечек в нем, который не справился. Не придумал в этом мире хорошее. Придумал только боль и страх. Они же его и съели. И нет больше мира, даже выдуманного. Ничего больше нет. Ничего нет. Нет. Ничего. Совсем ни-че-го. *** Андрей перебрал. Очень сильно перебрал. Он даже не пытался скрыть от родителей, что вернулся домой под наркотой. — Где ты ночевал и что принял? — с порога закричала мама. — Не помню. — Тебе нужна скорая? — в ужасе произнесла она, оглядывая его с головы до ног. Андрей вяло замотал головой, — Что ты творишь со своей жизнью? Ты понимаешь, что будет, если скорую придется вызвать?! — Она мне не нужна. — Умойся и ложись спать, — презрительно бросил отец. Родители продолжили ругаться, пока Андрей с трудом смыл с ног свои же рвотные массы. Они грозились положить непутёвого сына в наркодиспансер, раз он не понимал словами. Андрей в это не особо поверил, они всегда так говорят. Он просто завалился на кровать, пялился пустыми глазами в потолок, а родители за стенкой продолжили кричать. Так ничего и не предприняли. Он не знает, сколько времени провёл в кровати. Когда он лёг, за окном начинался рассвет. А сейчас снова темно. Охра к нему не приходил, хотя Андрей звал. Почему, ведь раньше он появлялся, как только Андрей произносил его имя. Охра ведь никуда не исчез? Он не мог бросить Андрея одного. Наверное, Охра просто не слышал, ведь Андрей кричал в подушку, давясь слезами. Или не кричал? Может он и продолжал лежать пластом на кровати, а все эмоции бушевали внутри? Андрей заставило подняться чувство, что он забыл что-то важное. Альбом? Он почти готов. Ему осталось скинуть Феде трек лист, и они дропнут альбом завтра. То-есть, наверное, уже сегодня? Хорошо, что уже наступило сегодня. Завтра — это слишком поздно. Андрей торопился, стучал дрожащими пальцами по клавишам. Слишком долго он печатал для пары строчек с названиями песен. Сам не заметил, как исписал целый лист блокнота. Из окна доносилась темнота, а из-за двери чьи-то озлобленные голоса — кажется родители снова ругались. Андрей прислушался на секунду. Никаких голосов не было. Родители давно закончили ругаться и наверняка спали. Может это Охра? Но его тоже не было. Где он? И сколько сейчас вообще времени? Мало, мало. Очень мало. И очень поздно. Быстрее. Андрей скинул файлик Феде, а сам решил переслушать треки от начала, до конца. Чего-то не хватало. Андрей забыл что-то ещё. Что-то важное. — Ты забыл позвать меня, — раздалось из зеркала. Андрей слегка дёрнулся, по спине побежали мурашки. — Ты и сам пришёл, — ответил он, не обернувшись. Ему вдруг стало страшно обернуться и посмотреть на Охру. Охра все поймёт. Посмотрит в его лицо и точно всё поймет. Что? Андрей написал это где-то в заметках на ноутбуке и снова забыл. Забыл и то, что треклист он составил в том же безумном текстовом файлике, который бесповоротно отправился Феде. Федя сейчас крепко спит и прочитать сможет только утром. Вот и хорошо. Вот и отлично. Ты сделал все правильно. — Меня пугает твой текст, — усмехнулся Охра. — Что именно? — Слишком много о смерти. Рановато тебе до неё. Андрей промолчал. — Твои родители опять кричали. Всё нормально? — спросил Охра, когда закончился трек, и снова получил в ответ молчание. Андрей сложил голову на руки и уснул прямо за столом. Охра дослушал последние треки один, и не стал будить парня. *** Андрей проснулся в отчаянном ужасе, чуть не упав со стула. А может, он и не засыпал. Что-то крутилось в голове. На самом кончике памяти. На кончике иголочки. Что находилось на кончике иголочки? Он что-то должен сделать сегодня. Только что? Он забыл. Он так долго планировал, а теперь не мог вспомнить. Андрей посмотрел в зеркало, пытаясь в своих глазах найти ответ. Нет, он забыл не про альбом и даже не про Охру. Про это он помнил всегда, хоть его и мучали провалы в памяти. Он забыл кое-что другое. Кое-что важное. Оно как холодные клыки и горячие мокрые губы. Нужное и нежное. Осязаемое и острое. Остроеостроеострое. Это оно было на конце иголочки. Оно лежало в кармане куртки в маленькой коробочке. Андрей вспомнил. Стало так страшно, что закружилась голова и он беспомощно рухнул перед зеркалом на колени, вглядываясь в чёрное и пустое, сжимая в кулаке ту самую коробочку, не пойми откуда оказавшуюся в его ладонях. Ты делаешь всё правильно. Тебе это нужно. Не бойся. Кто нашептывал его сознанию все эти ужасные вещи? Сначала Андрей думал, что это мог быть Охра. Кошмарный злобный демон, сводящий людей с ума. Пиздеж это. Если Охра живёт не в его воображении — это единственное доброе, что случалось в его жизни за последние годы. Андрей, единственное зло в твоей жизни — это ты сам. *** Охра чувствовал что-то неладное, и чтобы успокоиться провел оставшиеся полночи с Ваней. Сам Ваня давно спал, но умиротворение, царящее вокруг него, хорошо влияло и на Охру. Ваня не любил, когда на него смотрят во время сна, но Охре сейчас это было очень нужно. Он не хотел Ваню будить, потому что не понимал, чем именно вызвана тревожность. Опять Андрей? Он должен быть счастлив, раз закончил наконец альбом, почему Охра за него переживал? Он не смог удержаться, чтобы который раз за ночь одним глазком не подглядеть в его зеркало. Он сделал это и сейчас. Андрей был сам не свой. В его лице читался страх, какого Охра не видел ни у одного человека, которого он пугал кошмарами. — Что с тобой, солнышко? — с ходу спросил он. — Ты здесь? — не моргая переспросил Андрей, словно не веря сам себе. — Конечно, вон он, я, — Охра вскинул руками, — Ты же меня видишь и слышишь. — И только… — недоверчиво проронил он, — Я много чего слышу и вижу. И у меня сомнения по поводу реальности этих вещей. — И что же это за вещи? Андрей не ответил. Он посмотрел ему в глаза, передавая все своё леденящее отчаяние. Будто он только что видел саму Смерть. — Андрей?.. — Охра стал переживать не на шутку. Он во всяких состояниях видел этого парня, но в таком — никогда. — Почему я вижу в зеркале тебя? — резко выдал Андрей, сверкая каким-то безумным взглядом. — Потому что я живу с другой стороны. Настоящий и реальный. Ты чего? — А где… А где тогда я?! Почему я не вижу себя в зеркале?! — Я уйду и ты снова будешь видеть себя… — осторожно предположил Охра. — Нет! — прикрикнул Андрей и закрыл глаза ладонями, — Только не это! Не хочу. Не уходи. Не уходи, пожалуйста. Не могу больше. Не хочу. Ничего не хочу видеть. Себя особенно. — Солнышко? Я не ухожу, я тут, рядом, — улыбчиво проговорил Охра, пытаясь смягчить, успокоить. — Я хочу к тебе, — громко и резко выдал он, оперевшись руками о зеркало. Охру передёрнуло от неожиданности. Он только смог поставить свои длинные лапы к отражению его ладоней. Стекло у зеркала холодное, хоть он и не чувствовал этого. Так же, как не мог почувствовать тепла пальцев по ту сторону стекла, и не мог выйти из него, чтобы сделать хоть что-нибудь, сука. — Я тоже. Прости. Но ты же знаешь… — растерянно начал Охра. — Я хочу к тебе, — повторил Андрей тише, а в стеклянных глазах у него собрались слезы, — Я не хочу быть тут. Забери меня, пожалуйста? Мне так страшно тут! Я хочу быть с тобой, всегда-всегда. Если ты реальный, пожалуйста, забери меня к себе, пожалуйста, — с каждым словом он говорил все тише, с каждым словом у Охры внутри что-то рвалось и рассыпалось на мелкие кусочки. Андрей уже просил у него объятия, которых Охра дать не мог. И Охра чувствовал дурацкое дежавю. Но сейчас все казалось намного страшнее. Андрей уткнулся влажным от пота лбом к стеклу и закрыл глаза. Охра провел по отражению пальцами, скрябая когтем поверхность, пытаясь поправить прядь, что прилипла к его лбу. Конечно у него не получалось. Андрей говорил что-то бессвязное тихим молящим голосом, и легонько стукался лбом о стекло на каждом слове. — Андрей, посмотри на меня? — ласково попросил Охра и Андрей посмотрел. Внимательно и остро. Он выглядел страшно. Волосы грязные и спутанные, опухли уже не только веки, но и всё лицо. Глаза казались тусклыми, а цвет лица был таким, будто Андрей давно труп. Охра видел в этих безжизненных потухших огоньках что-то абсолютно ужасное и непоправимое. Взгляд у Андрея был безумный, лез остриём прямо в душу (кажется, она всё же была у Охры), выворачивая её на изнанку, выскребая из неё то живое, что всегда там было, но пряталось за маской с зубастыми клыками. А потом Охра видеть перестал. Раздался громкий бьющийся звон и следом глухой крик. От зеркала осталась лишь рама, маленькие осколки звёздами стали падать вниз, в самую глубь Пустой Черноты, куда Охра не заглядывал. Охра пытался поймать осколки, но они настолько крошечные, что в них не было видно больше ни комнаты, ни Андрея. А потом закричал сам Охра. Так громко, что зеркала, находившиеся рядом треснули и разлетелись вдребезги. Потому что он увидел. Увидел в отражении одного осколка тонкое знакомое запястье, из которого торчало острое отвратительное лезвие. *** Ваня проснулся от звонкого грохота. Хорошо, что он завернулся в одеяло почти с головой. Тонкий осколок попал только в ладонь, но он даже не сразу его заметил. За бьющимся стеклом по перепонкам ударил нечеловеческий крик Охры. Он кричал так отчаянно, будто случилось непоправимое. Ваня закрыл уши, но вот беда, Охра кричал внутри него. — Охра? Ай! Ш-ш-ш… Тихо. Пожалуйста. У меня перепонки так лопнут, — зашипел Ваня, сильнее зажимая уши ладонями, — Успокойся. Пожалуйста, не кричи. Что случилось? Эй, ты слышишь меня? Он пытался говорить спокойным тоном, но не слышал собственный голос из-за душераздирающего вопля. Смог разобрать среди несвязных гласных своё собственное имя. — Я тут, тут. Что такое? — Ваня? — жалобно просипел демон. — Да-да, я тут. Почему зеркало треснуло? Что с тобой случилось? — Он… Он… — Охра не мог собрать слова, на выдохе они превращались в отчаянный скулёж. Пока Охра пытался прийти в себя, Ваня заметил застрявшей в тыльной стороне осколочек. И черный густой дым, который собирался туманом у его кровати. Не по ту сторону зеркала. Прямо по комнате.