Я влюбилась в друга

*Минутами ранее:

После ухода Каыль комната начала постепенно пустеть. Намджун и Оливия собрались домой, Хосока с двумя другими парнями отправились спать на второй этаж особняка. — Ну что, Ю Джин, правда или действие? — Тэхён повторил вопрос, играя со льдом в своём стакане. Его пальцы нервно постукивали по стеклу, а глаза сверкали холодным азартом. Ю Джин задумалась на пару секунд, окидывая взглядом оставшихся друзей своего бывшего. Она знала, что Гёнэ должна была предупредить всех о её плане восстановить отношения, а значит, Тэхён наверняка загадает что-то, что сблизит её с Юнги. — Действие! — наконец ответила она, скромно улыбнувшись и сделав глоток коктейля через соломинку. Её пальцы слегка дрожали, сжимая хрупкий бокал. — Ох, отлично! Ты умнее, чем я думал, милашка... — Тэхён ехидно ухмыльнулся, не отрывая пронизывающего взгляда от девушки. — Что ж, у моего желания две причины. Первая, не такая уж важная... — он намеренно сделал паузу, наслаждаясь моментом, — Юнги мне все уши прожужжал о том, как не хочет тебя видеть и какая же ты назойливая стерва, раз не отстаёшь после вполне себе нормального расставания. Самой то не жаль себя, м? В комнате повисла напряжённая тишина. Ю Джин побледнела, её губы слегка задрожали... — Но вторая причина куда интереснее... — Тэхён продолжил, его голос стал несколько резче. Холоднее. Похожий на сталь. — Ты говорила мерзости за спиной моей подруги, а в лицо ей слащаво улыбалась. Не хорошо... Я такое ой как не люблю. — Он внезапно рявкнул, вскакивая с места. — Я не потерплю, чтобы Каыль или кто-то из моих друзей стал мишенью для твоей грязной болтовни! Это чертовски унизительно... Ю Джин съёжилась, её пальцы вцепились в край дивана. Слёзы уже катились по её щекам, смывая коричневую тушь. — Итак, вот что ты должен сделать, — сказал Тэхён, вальяжно развалившись на диване, — будь добра, убирайся отсюда и больше не попадайся на глаза моим друзьям, о милая принцесска Ю Джин... Выглядишь жалко в попытках показаться лучше, чем ты есть на самом деле, — он сделал глоток алкоголя, не сводя с неё ледяного взгляда. — Тэ, ты с ума сошёл?! — Гёнэ вскочила с дивана, закрывая собой рыдающую девушку. — Я не понимаю, что на тебя нашло! — Нет, малышка Гён, это я не понимаю твоих действий! — Тэхён резко встал, его голос гремел как раскатистый гром поздней осенью. — Твою подругу обливали грязью, называли шлюхой, а ты теперь защищаешь эту лицемерную мразь!? — Он презрительно ткнул пальцем в сторону Ю Джин. Гёнэ застыла с открытым ртом, её глаза расширились от шока. Она стремительно покинула помещение, не сказав ни слова. Дверь за ней громко захлопнулась. Ю Джин, всхлипывая, схватила сумочку и тоже бросилась к запасному выходу, её каблуки громко стучали по полу. — Вот это я понимаю — веселье, — Тэхён горько хмыкнул, допивая виски. Его лицо внезапно стало усталым. — Чим, твоя очередь загадывать, — сказал он, направляясь на балкон, надеясь, что прохладный ночной воздух освежит его мысли. Чимин почувствовал, как пульс больно забился в висках, а ладони прилипли к джинсам — влажные, горячие, как печка. Юнги развалился напротив, беззаботно покусывая внутреннюю сторону щеки, и в этом жесте было столько привычной, сводящей с ума небрежности, что Чимин почти застонал. — Правда или действие?.. — выдохнул он, и голос предательски задрожал. — Давай действие, — ухмыльнулся Юнги, и его глаза заблестели, как у кота, играющего с мышью. Всё внутри Чимина сжалось от страха. «Он не поймёт... И никогда не сможет этого сделать». Но было слишком поздно отступать. Бутылка коньяка в его руках — последний якорь. Он закинул голову, и огненная струя обожгла горло, стирая остатки страха. Темнота в комнате внезапно стала гуще, тяжелее. Воздух застыл, будто тоже затаив дыхание. — Ты... ты должен заняться со мной сексом! — слова сорвались с губ Чимина резко, нелепо, как выстрел в тишине. Он тут же зажмурился, всем телом готовясь к отпору, к насмешке, к удару, который неизбежно последует за такой безумной просьбой. Тишина... Потом — взрыв. Смех Юнги разрядил накалённую обстановку — низкий, гортанный, в нём слышалось нечто звериное и угрожающее. Звук, от которого по спине Чимина пробежали мурашки. — Чим-Чим... — голос Юнги был низким, нарочито медленным, — ну ты даёшь... Он прищурился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — смесь алкоголя, азарта и чего-то ещё, чего Чимин не мог распознать, но что заставило его инстинктивно отпрянуть. Правда... было уже поздно. Юнги поднялся с места плавно, как хищник, давно выслеживающий свою добычу. Шаг. Ещё шаг... Расстояние между ними сократилось в мгновение ока. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Чимина — горячие, влажные, не оставляющие ни шанса на сопротивление. — Ну что ж... — прошептал Юнги, и его дыхание обожгло кожу Пака, — пойдём разберёмся с твоим желанием. Юнги буквально проталкивал Чимина сквозь толпу. Пьяное дыхание обожгло шею Пака, когда Мин нарочито медленно провёл языком по влажной коже, наслаждаясь его содроганием. — Ты же этого хотел, да? — хрипло засмеялся он прямо в ухо, намеренно делая голос низким, грязным, таким, от которого у Чимина подкашивались ноги. Руки Юнги скользили под растянутой майкой друга, грубые подушечки пальцев оставляли огненные следы на рёбрах, животе, специально задерживаясь на самых чувствительных местах. Дверь в туалет распахнулась с громким стуком. Юнги втолкнул Чимина внутрь, даже не утруждаясь закрыться полностью — щель осталась вполне достаточная, чтобы... Музыка снаружи теперь казалась такой далёкой. Как и голос разума. Как и всё, что ещё секунду назад имело значение. В этом замкнутом пространстве остались только они — дыхание, сплетающееся в единый ритм; тела, разделённые лишь тонкой тканью одежды, и нарастающее напряжение, которое уже невозможно было игнорировать. Юнги прижал Чимина к стене, и тот почувствовал, как холод кафеля проникает под рёбра, контрастируя с жаром, разливающимся по всему телу. — Ты уверен, что хочешь этого? — голос Юнги был едва слышен, но каждое слово прожигало сознание, как раскалённое железо. Чимин не ответил. Вместо этого он лишь шумно простонал: — Мин... — но Юнги его тут же заставил замолчать грубым поцелуем — зубы сталкивались, губы раздавливались в нечто влажное, далёкое от той нежности, о которой он мечтал. — Тише, — прошипел он, кусая пухлую нижнюю губу Пака, — а то кто-нибудь услышит... Мысли Чимина превратились в хаос, а мир словно рухнул... Осталось лишь это — мрак и понимание, что обратного пути нет.

***

Настоящий момент:

Горло резко сжало и заполнило чем-то горячим и кислым, слюна обильно потекла, смешиваясь с потом. Каыль сглотнула, но отвратительный медный привкус только усилился. Она начала судорожно озираться, ища куда углубиться, где исчезнуть, но везде были люди, смех, музыка — весь этот фальшивый праздник жизни, пока... Из-за приоткрытой двери доносились звуки: — Кто там был, Чим? — голос — знакомый до мурашек, но сейчас такой чужой, похабный... Ответ прозвучал стоном: — Ах... да Каыль кажется... Мир перевернулся. — Лисёнок... — этот ласковый псевдоним, произнесённый сквозь развратные толчки, обжёг сильнее рвоты. Ноги сами понесли её прочь, но картинка, казалось, врезалась в сетчатку: вспотевшая спина Юнги и мышцы, игравшие под кожей. Искривлённое удовольствием лицо Чимина. Хлюпающие звуки, противные, животные... Она не успела. Рвота хлынула внезапно, обжигая губы, капая на юбку и голые ноги, оставляя мерзкие лужицы на полу. Но даже это не могло очистить тот мерзкий осадок в душе. Слишком поздно. — Тьфу... Голос сорвался в хриплый шёпот, губы дрожали, слёзы текли по раскалённым щекам. Она чувствовала себя грязной. Она упала на кухонный пол, который был скользким от пролитого алкоголя. Её руки безвольно обняли холодное ведро — это была единственная вещь, которая не предавала её в этот момент. Внутри была не боль — хуже, ощущение вывернутой наизнанку души. Не слёзы, а лишь пустота, будто кто-то выскоблил всё чем она жила. Только одна мысль: «Как они могли? Прямо здесь...» Губы сами шевельнулись: — Мерзко... Но это было не про рвоту. Это было про друзей, вдруг так быстро ставших чужими. Про любовь, превратившуюся в пошлый трёп. Про себя — такую глупую и такую слепую. Каыль обняла свои колени, измученно прижалась к ним лбом. Холод пола не мог перебить чёртов жар стыда — будто она сама была участницей этого грязного акта. Где-то смеялись гости. Где-то стучала музыка. А здесь, в углу кухни, тихо умирала последняя вера в... во всё. По сути, это уже стало привычкой.... Сколько раз она уже проходила через это? Каыль научилась не морщиться, когда Юнги, смеясь, прижимал в университете к стене какую-нибудь девушку. Научилась игнорировать шёпот за своей спиной: «Смотри, это та самая, которая вечно ходит за ним, как тень...» Научилась не замечать чужие колготки и нижние бельё на спинке кресла его квартиры, не слышать стоны из-за закрытой двери его комнаты. Но это... Это было уже слишком. Она вдруг резко поднялась, желая освежиться. Пальцы дрожали так, что стаканчик, который она взяла с полупустой тумбы, желая налить в него воду, выскользнул из рук, размокнув в луже на полу. Музыка оглушала, смех резал уши, запах чужих духов стоял комом в горле. После того как она умылась, она оглядела кухню. Со обратила внимание на нож и кочан капусты, который кто-то хотел нарезать для салата, но передумал. Руки сами потянулись к острому лезвию, которое было прямо как её боль. Не долго думая, она вонзила нож в эту самую капусту, спелый овощ тут же начал распадаться под яростными ударами, зелёные клочья разлетались по столу. Каждый удар — это его лицо. Его смех. Его руки на чужой коже... — Зараза! По пальцу потекла алая кровь. Капли падали на белые прожилки капусты, смешиваясь с соком. И тут — слёзы... Не те тихие, что капали в подушку ночами. А дикие. Громкие. Удушающие. Она завыла, схватившись за край стола, словно мир рушился под её пальцами... — Кто там вопит? — раздался тихий, но знакомый голос сзади. — Лисёнок?.. — Он тут же приблизился к ней. — Эй! Ну ты чего! Он подошёл ближе. Слишком близко. Но слишком поздно... — Порезалась вот... — Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она показала ему окровавленный палец, но смотрела куда-то в сторону, будто на стене было что-то невероятно важное. — Больно очень... Слишком больно, но не от пореза... От его рук, которые только что были на другом. От его губ, которые целовали Чимина. От его голоса, который сейчас звучал так нежно, словно не предавал её самым жестоким способом... — Маленькая моя... Он прижал её к себе, и всё внутри Каыль взорвалось в одночасье. Горячая волна подкатила к горлу, слёзы заструились по щекам, дыхание перехватило от гадких эмоций. Она не могла. Не могла терпеть эту лживую нежность, эти руки-предатели, этот голос-обманщик. Юнги сорвался с места, а она рухнула на пол, вцепляясь пальцами в холодный кафель, словно он мог удержать её от падения в бездну. Ну вот как так можно? Как можно так поступать? Быть с ней настолько милым и заботливым, вообще не вспоминая о случившемся... — Вот! Он влетел в комнату обратно, размахивая аптечкой, улыбаясь, смеясь, играя в заботливого друга, будто не было этого мерзкого действа за дверью туалета. — А ну ка давай скорее сюда нашего пострадавшего сержанта безымянного! Она ненавидела этот тон. Ненавидела его шутки в этот момент. Ненавидела, что он смеётся, когда она умирает внутри. Между ними воцарилась тишина. Он взял её руку, его пальцы скользнули по её коже, и Каыль едва не дёрнулась. — Ты... Она хотела закричать. Вырвать руку, ударить его, признаться. Но... — Впредь будь аккуратнее, лисёнок. — Его губы коснулись её пальца, и она почувствовала, как сердце предательски заколотилось внутри... Выждав паузу, он продолжил: — Думаешь, нам нужно поговорить о том... что произошло? — его собственный голос показался чужим, будто доносился из-под толстого слоя льда. Юнги нервно провёл рукой по затылку, и в этот момент она уже знала, что услышит дальше. — Ой, да не парься ты! — её смех прозвенел, как разбитое стекло. Губы автоматически растянулись в улыбке — той самой, выученной, безжизненной, которую она отрепетировала перед зеркалом специально для таких моментов. — Мне как-то вообще всё равно, с кем ты там спишь, а с кем нет! — игриво щёлкнула она его по носу, и пальцы не дрогнули, хотя всё внутри сжалось в тугой болезненный комок. «Играй, притворяйся, не дай ему понять», — гулко стучало в висках. — Фух! Я знал, что ты поймёшь! — облегчённо выдохнул он и вдруг обнял её так крепко, как не делал этого, пожалуй, никогда прежде. Каыль зажмурилась, прижавшись лицом к его плечу. Если бы он увидел её глаза сейчас... Если бы заметил, как дрожат ресницы... Если бы почувствовал, как её сердце бьётся в паническом ритме... Он бы узнал. Узнал бы, как каждый его вдох вонзает в её грудь новые лезвия. Как ненависть к самой себе переплетается с этой проклятой, неистребимой любовью. Как она разучилась дышать с того момента, когда поняла, что любит... но продолжает улыбаться — потому что его радость, его спокойствие, его «всё в порядке» для неё важнее собственного спасения... Его объятия стали теплее, а в её груди похолодело ещё сильнее. «Всё правильно», — убеждала она себя, чувствуя, как где-то глубоко внутри что-то окончательно умирает, но её губы были по-прежнему растянуты в этой дурацкой, мёртвой улыбке. — Ладно... Думаю, мне домой пора... — Голос её потерялся в гуле вечеринки, утонул в смехе, музыке, криках пьяных голосов. Она не подняла глаз — пол под ногами казался единственным безопасным местом в этом перекошенном мире. — Да, конечно! Тебя проводить? Его голос звучал так обычно, так невинно... Будто он не целовал Чимина теми же губами, которыми сейчас улыбался ей. — Не стоит... — Ладненько... — Он улыбался. Искренне. Невинно. Как будто ничего не случилось... — Тогда пока? Его руки вновь раскрылись для объятий — широко, так, как он делал это тысячу раз. Как будто в данной ситуации он имел право... Каыль замерла. Шаг вперёд и его руки обняли её — горячие, тяжёлые, пахнущие чужим дезодорантом, чужими прикосновениями, его руки просто были чужими... Она отстранилась. Быстро и резко, как будто Юнги был огнём, пламя которого разрушало её изнутри. — Пока... Её рука похлопала его по спине — жест пустой, безжизненный, как она сама. Она изобразила улыбку на своём лице, которая не была искренней, и направилась к выходу. Шаг. Ещё один… И вот она рванула со всех ног по тёмной дороге. Она бежала, пока не выдохлась. Бежала, пока не закричала. Бежала, пока наконец не призналась в собственной ущербности. И только тогда... Когда она оказалась в одиночестве, когда он исчез из виду и когда, боже мой, не нужно было притворяться... Она дала волю слезам, не сдерживая ни единого порыва всех своих чувств.

***

— Джин, ну перестань! — взвизгнула Суа, отбиваясь от настойчивых рук парня. Её смех звенел в тёмной гостинной, отражаясь от высоких потолков. Но Джин не останавливался — он прижал её к дивану, его пальцы скользнули под блузку, а губы оставляли влажные следы на её шее. Липкие, нетерпеливые, слишком громкие. Но вдруг раздался щелчок дверного замка... Они замерли. Дверь распахнулась, на пороге показалась Каыль. Растрёпанная. С потёкшей тушью, превратившей её глаза в два чёрных пятна. С губами, искусанными до крови. Она не смотрела на них. Просто сбросила кеды (один шлёпнулся о пол, второй закатился под полку), прошла мимо, даже не замедлив шаг. Когда она поднялась по лестнице, послышался хлопок двери её комнаты, а следом тишина... Джин медленно отстранился от Суа. — Пожалуй, я лучше пойду, — произнёс он, и голос его прозвучал неожиданно глухо. Он встал с дивана, и кожа его ладоней вдруг показалась ему липкой, грязной. Суа не смеялась больше. Она смотрела на лестницу, где исчезла Каыль, и невольно задрожала от бурлящей внутри нервозности. — Да... — только и смогла выдавить она. Где-то наверху упало что-то тяжелое, разбиваясь на осколки. Потом ещё раз. Потом — тишина.