Неизменное

Эрвин и сам понимает не сразу. Время для него течёт совсем не так, как для смертных. Для них оно сродни несущемуся вскачь потоку, а для Эрвина — бездонному озеру. Память о прошлом пробуждается в нём постепенно, будто ржавое колесо, она неохотно поддается, выплывает на свет. Мальчика — нет, уже юношу — зовут Леви. Эрвин знает, ошибки быть не может: в каждой черте этого тонкого существа сквозит дорогой ему образ. Во всём читается его Ривай: тот же наклон головы, улыбка, острый внимательный взгляд. Он весь кажется таким знакомым, хоть и немного новым. Он молод, и в этой жизни его руки не запятнаны кровью. Он чист и невинен, и если бы у Эрвина по-прежнему было сердце, оно зашлось бы бешеным галопом от осознания, что он тот самый. В переплетениях старых корней ждет своего часа потемневший в забвении камень, и Эрвин знает, кому предназначено его найти. Нетронутая загаром рука сжимает твёрдую гладкость, и камень согревается, пока Леви лежит под сенью широкой кроны и потихоньку рассказывает, как прошел его день. С некоторых пор он завёл привычку беседовать, и Эрвин поощряет его, то и дело позволяя ветру колыхать тонкие ветви, и они бережно касаются лица и макушки Леви. Эрвин слушает рассказы об Изабель и о Фарлане, о матери Леви, которая сошла в мир теней ещё по осени. Чем больше времени Леви проводит в объятиях благодатной тени дерева, тем шире ему открывается мир сновидений. Эрвин гадает, как скоро он обо всём догадается. Но теперь уже не повернуть вспять, они спаяны друг с другом узами крепче тех, что известны смертным. Леви очень смелый, Эрвин убеждается в этом быстро. Всполохи чужой памяти не пугают его, напротив, он приходит всё чаще, подолгу сидит, касаясь спиной и боком векового ствола, и от ощущения живого тепла внутри у Эрвина всё дрожит. Странное, полузабытое чувство. Эрвин и сам не замечает, как всем своим существом проникается этим серьёзным и тихим юношей, который, сам не ведая, обрёл силу достучаться до его спящей души. Мелодичный шёпот листьев убаюкивает, и Леви поддаётся сну. Его щека лежит на свёрнутом плаще, а пальцы зарываются в густую траву. Но чувствует он шелковистую гладкость волос, как они перетекают между пальцами. Белокурая голова лежит на его коленях, и Леви со всей нежностью касается разметавшихся золотых прядей, дивясь их мягкости. Губы трогает робкая улыбка, рука замирает в волосах, обводит ухо, и Леви ловит вопросительный взгляд светлых глаз. Они впитали небесную синь и сияние солнца, и Леви не может наглядеться, отвечая тихим прикосновением к вздрогнувшим ресницам. Его рука тут же оказывается прижата к горячим губам, поцелуй обжигает самый центр ладони. Мир переворачивается за секунду, и теперь Леви всем телом чувствует тепло, идущее от прогретой маем земли, и сильные руки, которые окутывают нежностью, и хочется задержаться так навсегда. Порой Леви так увлекается путешествием по волнам чужой памяти, что его приходят искать. Молчаливый покой долины наполняют голоса, и к вязу, держась за руки, бегут дети. Девочка — быстрая, юркая, смешливая, и юноша — на вид чуть постарше, серьёзный, лицо открытое, взгляд с хитринкой. Он откидывает русые пряди со лба и тепло улыбается, слушая щебет девчушки. Рядом с ними Леви ненадолго выныривает из грез, но слушает вполуха, рассеянно теребя край поношенной, но опрятной туники. Они засиживаются дотемна, и девчушка — Изабель — тянет их глядеть на звезды. Втроём они лежат под бескрайним небом, и притихший мир замирает, вместе с ними проживая этот миг. Длинные ветви вяза простираются над ними, словно защищая от чужого невольного взгляда. Ночь распахивает объятия, гаснут звуки, засыпает ветер и замирает шелест резной листвы. Но бывают и другие сны. Эрвину хочется заранее просить прощения, но над ними он не имеет власти. Ветер взъерошивает пышную крону, гнёт ветки, терзает нежные листья, и вместе с ним рождаются тревожные сны, с привкусом горечи и отчаяния. В них Леви не успевает дотянуться до Эрвина, и того сметает бурливым потоком, пыль под копытами лошадей взвихряется и застит глаза. Звериная ярость против ледяной решимости. Дикий рев битвы: свист копий, зычные залпы пращей, конское ржание вперемешку со стонами павших. — Эрвин… Имя камнем сорвалось с его уст. Эрвин обернулся — Ривай сложил руки на груди и ждал. — Они так всё тут изрешетят, — мрачно произнес Ривай, не двигаясь с места. — Если у нас нет и шанса дать отпор, значит, пора отступить. К чему геройствовать… Так мы хотя бы спасём несколько жизней. Эрвин непроницаем. Он молча внимал речи Ривая, терпеливо ожидая, когда тот выскажется. Свист камнепада вдруг показался таким далёким, всего на миг они словно оказались в прозрачном пузыре. Голос Ривая — низкий и ровный — звучал негромко, но Эрвин всей кожей чувствовал, как напряжён его лучший солдат. — Используем Диомедову сотню как приманку, а ты уведёшь остальных. Эрвин свёл брови и выдохнул, глядя прямо на Ривая: — А ты как поступишь? — Зайду с тыла, обхитрю эту тварь. И отвлеку от вас. — Исключено. Тебе не подобраться так близко. — Может, и так. Но, — Ривай сделал шаг к нему, в голосе звякнул металл, — если ты останешься жив, значит у нас ещё будет надежда… Эрвин ждал, не перебивая, и Ривай продолжил, глядя в сторону: — Нам уже не впервой быть на грани разгрома. Вряд ли вообще кто-то выживет. — Да. Если будем сидеть сложа руки. Ривай вскинулся разом, оживший взгляд метнулся к Эрвину. — Так значит… — Губы Ривая еле заметно скривились в недоброй усмешке, и он подошёл ближе. — И ты молчал? Руки сами собой сжались в кулаки, кровь застучала в висках. Мир вокруг на секунду оттаял, и сквозь тонкий слой пропитанной отчаянием тревоги снова пробились звуки. Короткий ксифос покачнулся на бедре Ривая, и тот сердито цыкнул, прожигая Эрвина взглядом, ожидая ответа. — У нас нет больше ничего, — невозмутимо начал Эрвин, смиренно глядя в глаза Ривая. Серые радужки заволокло суровым туманом. — Кроме жертвы. — Ты умом повредился? — ощерился Ривай, с досадой хлопнув себя по бедру. — Боги оставили нас, Эрвин. Мы все отправимся на корм червям. — Ривай, прошу, — Эрвин теперь стоял совсем близко, едва ли не касался рукой плеча Ривая, закаменевшего от злости. — Услышь меня. Коль нам всем суждено погибнуть, я в последний раз готов рискнуть жизнями — своей и наших товарищей — ради крошечного шанса на победу. Эрвин отвёл глаза, он медленно скользил взглядом по горсткам солдат — вчерашних мальчишек, безбородых юнцов, чей удел сегодня принести себя в жертву. — Я поведу их, я погибну первым, — Эрвин осёкся на миг, но совладал с собой, — так и не узнав… Ривай поднял к нему лицо — под затянутым тучами небом оно казалось ещё мрачнее и старше. Но он молчал, позволяя Эрвину говорить. Эрвин выдохнул сквозь зубы и присел на край сброшенного седла. — Я лишь хотел исполнить клятву, данную отцу, — он говорил тихо, но каждое слово отзывалось в груди Ривая неслыханной болью. — Я шел вперёд в ожидании этого дня. Сколько раз… Эрвин сжал ладонью предплечье правой руки, изукрашенное грубыми шрамами. Ривай сглотнул невольно — он знал их все наперечёт, он столько раз касался их пальцами и губами, он знал карту тела Эрвина от и до. Широкая пятерня Эрвина стиснула плоть, и тот продолжил: — Сколько раз я думал, что умереть было бы легче. Но клятва заставляла меня подниматься, она вела меня, вопреки всему. И вот теперь я так близко, правда почти у меня в руках. Длинные пальцы оставили белые следы на смуглой коже, ногти прочертили тонкие безжалостные полосы. Но Эрвин словно не замечал этого, он уставился прямо перед собой, глаза буравили пустоту. Ривай молча взирал на его согбенную фигуру. — Ответы прямо здесь, Ривай, — Голос Эрвина наполнился отчаяньем, но он продолжал говорить. — Ривай, ты… Эрвин словно стал меньше, весь съежился под гнетом разрушающей вины, но слова стекали с его губ, как яд, покидающий рану. — Ты видишь их? Видишь наших товарищей? Они смотрят на нас. Они хотят знать, чего стоили их жизни, которые они отдали в битвах… Но война ещё не окончена. Эрвин помедлил и произнёс: — Неужели весь мой путь — лишь погоня за призраком? Ривай задержал дыхание. Он бы сей же миг приказал сердцу перестать биться, если бы это помогло. Никакой надежды на милость богов; перед ними лежала лишь горькая, как забродившее вино, правда. — Ты сражался достойно. Голос не слушался, горло саднило, но Ривай справился. Он опустился на колено перед Эрвином и молвил — спокойно, холодно, взвешенно: — С тобой мы зашли так далеко. Я сделаю этот выбор сам, Эрвин. Его стальной взор скрестился с потемневшей лазурью глаз Эрвина — военачальника, героя, возлюбленного. — Оставь свою мечту и умри. Веди их за собой в царство Аида. А я… Ривай не дрогнул ни единой мышцей, неотрывно глядя на мирное лицо Эрвина. — …сравняю с землёй главную угрозу. Тихий свет озарил глаза Эрвина изнутри, словно кто-то зажёг крохотный огонёк. По-детски кроткая улыбка тронула уголки его губ, и сердце Ривая пропустило удар. Простыни впитывают тревожную влагу, а в воздухе тают надсадные выдохи. Леви мечется на своем тюфяке, пальцы отчаянно сжимают тонкий ремешок, увенчанный зеленым камнем. А посреди объятой холмами долины под яростными ударами ветра гнётся и скрипит ветвями старый вяз, безжалостна к нему стихия, крутит так, что до нутра пробирает. Низкое небо увешано свинцовыми тучами, меж ними, сверкая, бьются молнии, скрещиваются и высекают искры Зевсу на потеху. Ледяные капли падают наземь, точно слёзы. Изабель дрожащей ладошкой стирает со щек брата сырые дорожки, но Леви едва ли это замечает. Его губы твердят одно лишь заветное имя, пальцы добела стискивают овальный камень. — Эрвин, — голос легче шёпота, мягче пуха, стелется в ночной тиши. — Прошу, не… Старый вяз ломает и терзает ветер, молния обжигает загрубелую кору, но он лишь крепнет под ударами кары небесной. Глубоко внутри ютится душа, неоконченное дело ждёт ее на этой земле. Глубоко вздохнул бы Эрвин, если бы мог — внутри него разгорается неведомая доселе жажда жизни.

***

Меж ними протянулась невидимая нить. Для Леви грёзы становятся столь привычными, и той ночью, когда златокудрое видение не навещает его, он не на шутку пугается. Не в силах уснуть, он выходит наружу, прочь из их крохотной каморки. На небе царит луна — сверкающий глаз ночи. Безмолвно Леви взывает к ней, далёкой и холодной, но та безучастна — что ей люди? Беспокойные, суетливые создания. Тщетно Леви просит её вернуть сны, лик луны отрешенно спокоен. Лишь под утро, когда робкие лучи декабрьского солнца касаются прохладной земли, Леви ненадолго проваливается в муторную дремоту. Она оседает на плечах саваном, липким, словно паутина. Леви просыпается, запутавшись в простыне, сердце знобит от пустоты и тревоги. На смену грозам приходят короткие ночные заморозки, море остывает, листва тускнеет, травинки под стопой ломаются с хрустом — зима лелеет земли Аттики в своих руках. Леви всё реже навещает некогда милые сердцу места. Эрвину прежде ещё не приходилось так тосковать; по ветвям, от самых кончиков к сердцевине, устремляется невыносимо тягучее чувство. Память о смертном теле наполняет каждый листок, по изгибам коры, как по венам, струится фантомная кровь, древесина полнится живым теплом. Кажется, только тронь — и сможешь почувствовать биение сердца прямо под бугристой корой. Ветер путается в листве, играет зеленью и шепчет на все лады: Леви, Ривай… Ночи темны и тревожны, Селена и Кора молчаливо слушают его плач. Эрвин мечется, будто зверь в капкане, искра души человеческой заперта в бессмертном древе. «Прошу, даруй хотя бы день в смертном теле, — взывает он в лунные ночи, и его беззвучный крик достигает пограничья. — Лишь день, большего не попрошу». Только бы увидеть его лицо, только бы услышать его голос ещё хотя бы раз… Эрвин словно учится дышать заново, ветви скрипят от натуги, точно на них разом осела вся тяжесть свода небесного. Ночи слились в одну сплошную мольбу, и на исходе января Кора, наконец, отвечает. — Я слышу, — звучит незримый голос, будто из самой толщи земли пробивается. Корни вяза прошивает радостная дрожь, листья трепещут в предвкушении. — Даю тебе сроку от восхода до заката. Трать время мудро. Если коснёшься живого, истлеешь. Помни об этом. Голос Коры затихает, смешиваясь с шелестом полуночного ветра. У корней вяза кроваво алеют зерна граната — знак благосклонности богини. Наступают Алкионовы дни и приводят с собой тепло, солнце обходит дозором владения, наполняются соком цитрусы, оливы тяжелеют плодами. Они в самый раз — моложавая бурость уже уступила место цвету тёмного вина, такая оливка ещё не перезрела, значит, масло получится мягким и душистым. Руки бережно обирают изогнутые ветки, корзины ломятся от глянцевых плодов. Сборщики дружно тянут песню, Изабель радостно подхватывает, её звонкий, словно ручей, голосок вливается в общий хор. Леви перебирает оливки в руках, но вдруг их гладкие бока обращаются осколками грубых камней, до крови царапают тонкую кожу на ладонях. Ахнув, он разжимает пальцы, и плоды спрыгивают в траву, шустро катятся по пыльным дорожкам меж деревьев, бросаются под ноги сборщикам. Леви отчаянно трёт лицо, но это не спасает — перед глазами как наяву стоит каменное крошево, щедро сдобренное брызгами крови. Она запеклась на солнце и лежит тёмными безжизненными пятнами, точно назидание. Изабель обрывает песню на полувздохе и кидается к Леви, не замечая, что ступает прямо по рассыпанным спелым оливкам; те мигом лопаются под её шагами, превращаясь в маслянистую кашицу. — Братик! Голос вздрагивает тревожным колокольчиком, и Леви поворачивается к ней. Как раз вовремя, потому что над девочкой уже занёс руку один из крепко сбитых надсмотрщиков. — Ах ты, малявка! Будешь знать, как топтать господское добро. Леви успевает закрыть растерянную Изабель, и широченная пятерня приземляется прямиком на его бледную щеку. Пол-лица вспыхивает болью, но Леви словно сам не свой — едва ли не рычит в ответ, скаля зубы. Ещё одна оплеуха накрывает вторую щёку, и Леви бросается вперёд, не помня себя от злости. Впивается ногтями в грубо сколоченное лицо, царапает, а затем пускает в ход кулаки. Кажется, кто-то кричит, мир летит кувырком, ледяная ярость застилает глаза, сердце молотом ударяет в грудь, каждый вдох обжигает горло изнутри… Приходит в себя он в какой-то подворотне, вдали от господской рощи. Ступни горят, дыхание клокочет на губах, щёки саднит, бровь стянуло — кровь спеклась жёсткой коркой, Леви проводит языком по зубам — целы, но во рту солоно. Костяшки истерзаны, кожа стёсана до розоватого мяса, Леви морщится и закрывает глаза. Вот бы сейчас уснуть и погрузиться одно из тех спокойных видений, которых он в одночасье лишился. Собачий лай вспарывает краткое затишье, и Леви словно прирастает к месту. Псы уже близко, они так голодны и свирепы, что готовы растерзать, не глядя. Зубы не успевают вонзиться в жилистую лодыжку, как перед Леви вырастает фигура — высокая, осанистая — и оттесняет его назад. Леви, не успевая и рта раскрыть, подчиняется, отступает в тень, а псы, капая слюной на землю, пятятся прочь, трусливо поджав хвосты. Утробное рычание позабыто, собаки уходят, поскуливая, виновато склоняя лобастые головы. Фигура, всё ещё служащая щитом, чуть расслабляется: смягчается линия плеч, уходит каменная твёрдость позы. Мужчина — теперь Леви получает шанс немного рассмотреть его — поправляет дорогой на вид хитон, касается бронзовой фибулы у горла и, наконец, разворачивается. Внутри что-то вспыхивает на краткий, но ослепительный миг — закатный свет золотит кудри, они обрамляют лицо, смягчая крупные породистые черты. Черты, которые Леви выучил наизусть. Полные губы приоткрываются, и Леви тотчас забывает о ноющих ссадинах и свежих побоях, он жадно скользит взглядом по лицу напротив, впитывая каждую линию, теряясь в лазоревых глазах, и, кажется, сердце замедляет свой бег. Минутный испуг растворяется без остатка, тело становится невесомым от восторга, захлёстывающего с головой. Колени дрожат, и Леви медленно оседает на землю, беззвучно шевеля губами. Мужчина тоже что-то говорит, губы движутся, красиво округляясь, но Леви не слышит, как будто уши хлопком набили, только глядит как заворожённый, и по крови несётся чистая радость с толикой страха. А вдруг и это всего лишь сон? Лицо трогает чистая тряпица, бережные касания стирают полоску пыли и пятно крови под глазом, движения этих новых, но таких знакомых рук заставляют боль раствориться без следа. Щекой Леви невольно льнёт к ладони — широкой и тёплой, будто насквозь прогретой солнцем. Хочется продлить эту нечаянную тихую ласку, Леви тянется вперёд — только бы не упустить, только не сейчас… Но пальцы задевают лишь пустоту, тепло пропадает, точно его и не бывало, и Леви бессильно роняет руку в пыль, пальцы скребут сухую потрескавшуюся почву. В груди теснится вой, глаза жжёт от непролитых слёз. Солнце плавно стекает за горизонт, оставляя после себя царить младшую сестрицу, и луна, молчаливая и далёкая, теперь прохладно взирает на крохотное смертное тельце, ничком лежащее на земле. Снег ещё лежит в предгорьях, да таким тонким слоем, словно вытканное искусной рукой покрывало. Травы, пушистым ковром устилавшие долину, смотрятся жалко — тусклые и жухлые, утратившие шелковистость и блеск. Корни огромного вяза почернели, оголились ещё сильнее, намертво впиваясь в остывшую за зиму почву, словно в попытке выбраться наружу. Ствол пошёл узкими глубокими трещинами, кора, на вид твёрдая и грубая, крошится от малейшего касания, даже дятлы да жуки-усачи брезгуют, ищут деревья помоложе, посочнее. Зубчатые листья поникли и съёжились, в их шелесте читается намек на тихое отчаяние. Одни лишь долгоносые зимородки исправно прилетают под сень поредевшей кроны, на время покидая свои прибрежные норки. К их ласковым трелям примешивается шуршащий скрип голых ветвей, в которых запутался ветер. Внутри, там, глубоко, где раньше бурлило горячее ожидание, теперь царит тишина. Стоит мечте стать явью, и предостережение тотчас забыто, но плата, как всегда, высока и неизбежна. Сердцевина медленно тлеет, скоро ни уголька не останется, а вместе с ней сгинет навек и душа, чьим домом многие годы был этот раскидистый вяз. И не видать ей больше весны.