Outrunning karma

      Это не было обычным сексом. «Оно» выделялось из всех бесчисленных моментов. Это не было простым «занятием любовью», когда Накахара вдруг в порыве страсти срывался на выстанывание чужого имени. Это не было чем-то, что могло бы присутствовать в каждый момент близости, потому что в таком случае оно бы перестало быть столь особенным.       Дазаю на самом деле было тяжело для себя даже определить это, как-то что-то земное и имеющее четкое обозначение, подобрать слово, потому как любое приходящее на ум не могло описать этого полностью. Дать определение, обозначить рамки в конце концов оказалось плохой идеей, заведомо неудачной, потому что в этом случае «особенность» совершенно теряет смысл. Однако в то же время сущность Чуи обретает свое истинное значение.       Чувствовал ли Накахара вообще тягу к интимной близости — вопрос отдельный, на который сам Накахара отвечал двояко. Он концентрировался больше на ощущениях, которые получал, нежели был тем, кто проявлял большое желание в гонке за ними. Но бывали случаи, когда Осаму чувствовал себя так, словно его партнер — не просто вместилище могущественного бога, иногда он словно сливался с ним, теряя свою личность в бездне Арахабаки.       «Твое имя»       «Конечно, ты можешь»       «Ты зовешь меня?»       Кожа под его губами иной раз удивительно холодная, и Дазай сцеловывает ее космическую мягкость, скользит по ключице до ямочки между и вдыхает чужой аромат.       Его тонкие пальцы левой руки вплетаются в темные волосы и снова бесконечно пропускают волосы сквозь, сжимают, накручивают и снова отпускают. Он словно исследует новую землю. Такую до чертиков знакомую, что приходится смаковать новый, но уже полюбившийся вкус. Его же перебинтованная правая подставлена под тягучие, аккуратные поцелуи. Дазай оставляет каждый прямо на бинтах, иногда касаясь разбитых костяшек, покрытых уже тонкой, грубой коркой запекшейся крови, и снова возвращаясь к шершавой ткани.       Дазай чувствует на себе взгляд холодных, океанически-ледяных глаз и ведет носом по внутренней стороне запястья, вдыхая запах медицинских перевязок. Позволяя чужим пальцам коснуться скул и мягко очертить контур. Он словно рисует его.       Чуя выдыхает хриплое «Осаму», когда поцелуи уходят влажной дорожкой вниз, по центру солнечного сплетения и похоже это не на горячий шепот в иступленном наслаждении, а, скорее, на милость божества в заброшенном храме, к которому спустя столько столетий пришел последний верующий в молитвах раскаяния, готовый разбивать колени и лоб перед изваянием и молить, молить, молить.       Когда Дазай несильно, но ощутимо прикусывает тонкую кожу чуть ниже пупка, Накахара под ним совсем немного прогибается в пояснице и непроизвольно сгибает правую ногу, поджимая пальцы от побежавших по телу мурашек. Его пальцы оказываются на плечах партнера, а глаза – полуприкрыты.       Накахара снова шепчет, выдыхает сиплое «Осаму» и это похоже на какой-то заговоренный призыв в ритуале. Дазай мог бы приносить жертвоприношения на этом алтаре, и в данную секунду это он сам.       Сухие губы приоткрываются в новом глухом шепоте чужого имени, и он прикрывает глаза...