Ангелы четвертой спальни

Когда напряжённо хмурившийся Ральф наконец пропускает Македонского с Лордом в столовую, их оглушает громкий разношёрстный гвалт. Кажется, что здесь собралась вся мужская половина Дома, причем все поголовно в не самом умиротворенном состоянии. Гвалт оглушает Македонского, лезет в голову со всех сторон, подобно шакалиным иерихончикам. Голова тут же начинает болеть, несмотря на душ, сумевший на время прогнать и боль, и спутанные мысли. Мак сгорбливается, превращаясь в клубок из охрового свитера. Ему очень хочется исчезнуть. Прямо сейчас. В какое-нибудь спокойное место. Желательно, обратно под душ. Сквозь пёструю толпу они с Лордом медленно пробираются к столу своей стаи и Македонский наконец поднимает глаза из-под мокрой чёлки. В его груди что-то обрывается с громким хлопком, от чего он чуть не спотыкается. Потому что за столом сидит Горбач. Это определённо точно он! Сгорбленная спина, очень грязная рубашка и безнадежно спутанные волосы, в которых даже издалека видны ветки. Горбач никогда не был опрятным. И всё же, видно, как тяжело далась ему жизнь на дубе. Македонский еле сдерживается чтобы не закричать от счастья, острого, разрывающего на куски, не кинуться к Горбачу и не задушить его в объятиях. Не в переносном смысле. Маку кажется, что сейчас он способен на что угодно. Всё же, он сдерживает себя и старательно прячет счастливую улыбку, когда Горбач поворачивается и замечает его. Черные глаза блестят и Македонский узнает этот блеск. Горбач тоже рад. И тоже это скрывает. Македонский садится рядом с Горбачом, которому, очевидно, собрали еду со всех тарелок. Они украдкой поглядывают друг на друга пока вокруг болтают состайники, пока Слепой достает Нанетту, пока Ральф объявляет об обыске вещей. Всё это Македонский слушает в пол уха. Он смотрит на Горбача. Ужасно грязного и одичалого на вид, но живого и настоящего. С сияющими глазами. Знакомая рука робко касается под столом кончиков его пальцев и Македонский сжимает её, нащупав бинты. О них он спросит позже. Потом. Когда будет можно. А вокруг происходит конец света. Нет. Куда страшнее. Конец Дома. Предсказанный и неотвратимый, закручивающий всё и всех в разрушительный красочный и орущий водоворот. Вокруг носятся, шумят, громогласно возмущаются обыску и смешиваются так, что уже не разберёшь, где чья стая. Это ли не конец всего? Как бы ни пытался Македонский подготовить себя к тому, что произойдет, как бы они с Горбачом вдвоем ни готовились к этому, слышать треск умирающего Дома оказалось страшнее, чем можно было ожидать. И во всё этом безумии Мак видит только чёрные глаза. Утопает в них и старается успокоиться, держась за руку под столом как за траву у болота. И начинает дышать спокойнее. ** Македонский влетает в ванную, плотно закрыв за собой дверь и кидается к дальней раковине, у которой стоит Горбач, видимо, только что чистивший зубы. Заметив Македонского, он едва успевает выпрямиться прежде, чем тот кидается ему на шею, чуть ли не повисая на ней. Горбач придушенно охает и, кажется, скрипит всеми имеющимися у него костями, в то время как Мак, крепко зажмурившись, обнимает его, вдыхая дикую ядовитую смесь из запаха табака, немытых волос, пота и ещё чего-то, похожего на вороний помёт. Запахи, ставшие для него родными настолько, что от счастья он чуть не ревёт. Поставив всё-таки зубную щётку в стакан над раковиной, Горбач пытается как можно мягче отодрать Македонского от себя. - Мак, ну хватит. Я не мылся две недели. Когда уговоры не помогают, он кладет руку на спину Македонского и говорит тише, явно смущённо. - Я тоже скучал по тебе. Очень сильно. Не знаю, как всё это выдержал.  - Две недели - шипит Македонский, медленно отстраняясь. - две чёртовых недели. Он хватает Горбача за ворот и, не сдержавшись, встряхивает, не сильно, но видно, что должный эффект достигнут. Горбач молчит и смотрит на него широко раскрытыми испуганными глазами. - О чем ты только думал?! - Македонский чувствует, как собственный голос его подводит. Горбач делается мрачнее и отводит взгляд. - Я хотел спрятаться. От того кошмара, что подсунул мне Слепой, да и от всего остального тоже. Думал, если уйду на дуб, сольюсь с ним, смогу успокоиться. - И это тебе помогло? - Нет. Совсем нет. Зато выяснил что я прыгун. Правда большой радости это не доставило. Горбач смотрит на Македонского и уже сам обнимает его, легко подтягивался ближе к себе. - А потом мне приснились бритоголовые. Я сразу узнал их и вспомнил тебя. Они пришли сюда за ангелом, мне Сфинкс рассказал. И я пошел к тебе. Не мог не пойти. Ты просто так окна не бьешь. Он целует Македонского в висок. - Они ведь не нашли тебя? - Нет - говорит Мак. - но теперь это уже не важно. Выпуск будет завтра, тогда мы будем уже далеко от них. Я постараюсь нас перевести. Полностью. Если, конечно, всё получиться. Он чувствует, как слёзы всё же предательски собираются в уголках глаз, но зло их стирает и смотрит в пол. - Что, если нет? - продолжает он дрожащим голосом. - Что, если сейчас мы видимся в последний раз? Мы могли бы хоть нормально попрощаться, но ты просрал эту возможность сидя на дубе, выискивая там что-то неимоверно важное. И ведь даже не нашёл. Горбач смотрит на Мака ошеломлённо и, кажется, забыв дышать. Потом всё-таки вздыхает. Болезненно, прерывисто.  - Прости меня. Я не знал. Не знал, что он так скоро, я… Черт… Они конфисковали мои спицы, можешь себе представить? Я оставил рюкзак в прихожей, а когда вернулся, спиц там уже не было. Они тоже боятся выпуска. Боятся, что все будет как… Как в прошлый раз. – его передергивает – Забирают все, чем можно убивать. Будто я могу всадить спицу кому-нибудь в глаз… Или самому себе. И знаешь, я их очень даже понимаю.  Он говорит правду. И выглядит таким разбитым, что Македонский забывает свою злость и снова обнимает Горбача, утыкаясь ему в шею. - Прости - ещё раз повторяет он в пустоту, но Мак тянется к нему и целует, не давая больше говорить. - Молчи - шепчет он между быстрыми поцелуями - сейчас... В этом нет смысла... Я так ужасно скучал. Дай хоть сейчас тобой надышаться. - Перед смертью? - спрашивает Горбач и непонятно, шутит он или нет. - А хоть бы и так - отвечает Мак и смотрит ему в глаза, желая навсегда их запомнить. – Я не знаю, что с нами будет. Если я что и усвоил из жизни в Доме, так это то, что ни одной сказке нельзя верить безоговорочно. У них же столько граней… У этих сказок. И я не знаю, какую выбрать, в какую поверить. Может, мы все попросту умрем и отправимся в ад? - Не говори так. И не думай о смерти, ладно? Только не сегодня. Пообещай мне. Не будет у нас второго Кровавого Выпуска, я это знаю. В прошлый раз все было совсем по-другому, слышишь? Не будет у нас смерти, мы не должны думать о ней. - Я постараюсь. Большего обещать не могу. Мне слишком страшно. Поцелуй меня. Пожалуйста. Горбач сдается. Он сам кидается целовать Македонского, гладить его по плечам и выступающим рёбрам под свитером, который тот и вправду носит теперь почти не снимая. Потом спускается по подбородку к шее и сообщает между поцелуями: - Я жутко воняю. Македонский без лишних слов, тяжело дыша, расстёгивает на Горбаче рубашку и одновременно толкает его в сторону душевой кабины. Каким-то чудом они умудряются не навернуться на мокром полу и, избавившись наконец от одежды, добираются до душа. Македонский закрывает за ними дверь, толкает Горбача к ещё влажной стене и включает воду на полную мощь. * Эта ночь выла от боли, разрываясь на множество частей. В прорехах между ними не было ничего кроме холодной космической пустоты. Вой заглушал треск крошащихся стен Дома, они шли трещинами и опадали трухой, будто приняв свой истинный облик, повзрослев сразу на сотни лет. Ничто не могло сдержать стены от падения. Даже надписи, которыми народ Дома упорно связывал их много лет, плел их как паучью паутину, оказались слишком хрупкими и разорвались. Страшнее было думать, что они оказались просто надписями. И никто не позволял себе таких мыслей. Рушился Дом, а вместе с ним рушились мысли, истории, воспоминания. Дом забирал с собой жизни тех, кого выбрал в себя впустить, и они тонули вместе с ним как капитан тонет с кораблем. Их оставили на перекрестке дорог, как в старых сказках. Кто-то уходил из-под падающей на их головы крыши в дождливую ночь. Они выбирали мокнуть. Выбирали искать себе место в мире, который их отверг. Который они отвергали сами. Другие просачивались сквозь стены Дома, сливаясь с ним, не видя себя вне этих стен. Они были с Домом одним целым и гибли вместе с ним. А посмертие Дома совсем не то, что у людей мира, это совсем другое место. И дети Дома уходили туда без права оглянуться назад...