Ангелы четвертой спальни

Он просыпается и первое, что видит это белый потолок. Как странно. Там, откуда он прибыл, потолок никогда не был белым. Там вечно весело что-то значимое, приклеенное или прибитое гвоздями. Как тот воздушный змей. А порой потолок ему заменяли шелестящие на ветру листья. Первое, что он слышит, это писк, не похожий на звук, издаваемый каким-либо животным. Писк остаётся одинаковым, равнодушным, мёртвым, он повторяется через равные короткие интервалы. Когда он пытается сесть, перед глазами всё плывёт. Но он замечает, что комната, в которой он находится, мало чем отличается от потолка. В ней всё либо белое, либо голубоватое. Других цветов просто нет. К его рукам прицеплены какие-то странные провода и когда он вырывает их, руки болят, а голова начинает кружиться ещё сильнее. К его лицу тоже приделана маска, заметив это, он тут же отрывает её и выбрасывает подальше. При попытке слезть с белой кровати, Горбач падает на пол как подкошенный, чувствуя себя слабым как никогда. Таким слабым, будто не вставал на ноги много месяцев подряд. Он с неверием смотрит на своё тело и видит, что одет в какую-то странную голубоватую сорочку. Он видел такую лишь однажды, похожую одежду носили в Могильнике те, у кого не было надежды, оттуда выбраться. Он обхватывает голову руками и сдавливает её, зажмуриваясь, пытаясь прогнать из головы страх, но пугающие мысли никуда не уходят. Он хочет проснуться, хочет оказаться дома. Может, даже не в четвертой (при мысли о родной стае у него болит в груди), не в Доме. Он хочет домой, в своей лес, там Нанетта, которая всё понимает, там флейта, отгоняющая плохие сны, там Мак. Мак... В комнату врываются пауки и при виде их Горбач вздрагивает и пятится назад, а белые люди в белых масках хватают его и пытаются уложить обратно на кровать. Они говорят что-то, вроде как пытаются успокоить, но звон в ушах мешает их расслышать. Горбач вырывается. Что происходит? Почему он в Могильнике? Ему нельзя в Могильник, он здоров, он должен вернуться в лес, должен найти Мака. Он не может снова его потерять. Пауки снова хватают его, но он отбивается как может, отталкивает их и, собрав силы в кулак, выбегает в коридор. Ноги почти не слушаются, перед глазами всё плывёт и размывается, а он пытается найти выход. Но совсем не узнает могильных коридоров. Он слышит топот ног, кто-то хватает его, а у него уже нет сил отбиваться. Вернувшись в белую комнату, Горбач сквозь грохот собственного сердца различает слова пауков. Кто-то из них, видимо, говорит по телефону. - Да. Да, один проснулся. Знаю, никто этого не ожидал. Он пытается сбежать, но я его вернул. Похоже, он не в себе. Совсем дикий. Хотя, учитывая, что происходило в этом интернате...Да, сейчас вколю успокоительное. Потом к Горбачу подходит один из пауков и вкалывает что-то в руку. Почувствовав внутри себя иглу, Горбач дёргается от боли, а потом всё вокруг застилает вязкий холодный мрак. * На следующий день в его комнату приходит паучиха без белой маски на лице. Горбач смотрит на неё, но не узнает. Он сидит на кровати, крепко обнимая себя руками. Ему всё же дали нормальную одежду. Спортивные штаны, просторная футболка, нижнее белье. Всё это серое и очень чистое. Слишком чистое. По-могильному. У паучихи жилистые руки, рыжеватые волосы, собранные на затылке и строгое скуластое лицо с морщинами и веснушками. Она заходит и садится на стул у его кровати, а вместе с ней заходят двое крупных мужчин в белых халатах, которые встают по обе стороны от двери, сложив руки на груди и смотрят на Горбача как на преступника. Как будто он что-то сделает с паучихой или снова попытается сбежать. - Здравствуйте, Рустам. - говорит она и смотрит на Горбача. - Меня зовут Доктор Штайнбах, я ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете? Что она имеет в виду? И к кому обращается? Горбач смотрит на неё и не находится с ответом. А паучиха ждёт. Наконец тишина становится невыносимой, и он открывает рот. Но чтобы заговорить, ему приходится откашляться и сделать некое усилие, потому что чувствует он себя так, будто не говорил несколько лет. - Где я нахожусь? Что вообще происходит? Паучиха смотрит на него со странным выражением. Это, что, сожаление? Жалость? - Всё хорошо. - говорит она и голос её звучит глубоко и спокойно. Видимо, он должен действовать успокаивающе. Она осторожно касается его плеча и когда он вздрагивает, она берет плед, сложенный у изножья кровати и накидывает его Горбачу на плечи. - Что произошло? - спрашивает он ещё раз. - Вы вышли из комы. - говорит паучиха медленно и спокойно. - И мы все этому очень рады. - Что это значит? - Горбач не понимает. Не хочет понимать. — Это значит, что вы спали четырнадцать месяцев. А теперь проснулись. - она наклоняется к нему чуть ближе и сцепляет руки на коленях. - Нет. - говорит Горбач. - Не может такого быть. Я был в Доме, а потом... — Это правда. - перебивает его паучиха. Вы воспитывались в интернате для подростков-инвалидов. Но выпустились оттуда прошлым летом. Когда это произошло, некоторые воспитанники интерната впали в кому, как и вы. Другие же, те кто не пропал без вести... Скончались при неизвестных обстоятельствах. Горбач смотрит на неё и забывает дышать. Глаза его застилает пеленой нежеланного понимания. Затем лёгкие его расширяются как сдавленная пластиковая бутылка, отчаянно впуская в себя воздух, будто он тонет. Сквозь туман и звон в ушах доносится голос паучихи. - Я очень соболезную вам. Правда. Всё это - большая трагедия для всех нас. Нет. Нет, нет, нет. Нет. Нет... Горбач закрывает глаза. Всё это не правда. Не может такого быть, Слепой не допустил бы. Дом бы этого не допустил... Но перед глазами встают мёртвые тела его состайников, друзей, неразумных, последовавших за его флейтой... Македонского. Нет. Мака. Его Мака. - А что с остальными? Со спящими, —спрашивает он и собственный голос кажется механическим, неживым. - К сожалению, проснулись только вы. Рустам... Мне очень жаль. - Почему вы говорите это? - бездумно спрашивает Горбач. - Почему называете меня так? — Это ваше имя. - голос паучихи по-прежнему спокоен. — Это неправда. Меня так не зовут. - А как вас зовут? - мягко спрашивает паучиха. Она не смущается. Не извиняется. Словно каждый день называет людей не их именами. Словно сама лучше знает, как кого зовут. - Я Горбач. - говорит он. - Моё имя Горбач. Он помнит Могильник. Помнит, как впервые в него попал, ещё в детстве, и как его оставили одного на несколько минут в кабинете у Януса. А на столе у него лежала папка. Папка с фотографией Горбача, прикреплённой к ней скрепкой. И на папке было написано это имя, "Рустам". Помнит, как взял со стола ручку, зачеркнул имя так, чтобы его больше не было видно, и написал сверху "Горбач". Корявыми, неаккуратными буквами (руки дрожали от страха, от дыхания призраков, висящих под потолком), но написал правду. И когда, вернувшись в спальню Чумных Дохляков, рассказывал об этом Волку, тот его похвалил. - Мне называть вас так? - спрашивает паучиха. Горбач косится на неё с недоверием. Она что, совсем глупая? - Конечно. Меня так зовут. - Хорошо, пусть будет так. - говорит она, вынимает откуда-то папку и делает в ней несколько пометок. Это не та папка, что была в Могильнике. Совсем другая. Но ему уже всё равно. Его гложет самый главный вопрос. - Что стало с Маком? - он делает над собой усилие - С Македонским. На лице паучихи проступает понимание, а затем что-то ещё, но Горбач уже не смотрит. - Вы, верно, об Александре? Молодой человек из одной с вами группы. Эпилептик. - Да. - выдавливает из себя Горбач, с трудом проглотив услышанное имя. "Александр". Оно встаёт поперёк горла, будто он пытается проглотить комок наждачной бумаги. Его всего трясет. - Он... Он из числа непроснувшихся, Горбач. Мне очень жаль... Горбач слышит слова, разбирает их, но не может понять, что они значат. Всё это - какая-то чудовищная ошибка. Его разыгрывают. Просто разыгрывают. Он никогда не любил розыгрыши, но иногда окружающие просто забывают об этом, как и о его нелюбви к разговорам о вязании. Скоро всё это прекратится. Должно прекратиться. Может, ему просто нужно уснуть ещё раз? - Что значит, он не проснулся? - Нам не удалось вернуть вашего... друга к жизни. Он мертв. Я соболезную вашей утрате. У Горбача разом выбивает из лёгких весь воздух. Он не чувствует под собой матраса, не чувствует вообще ничего вокруг, он летит в черную пустоту, и чтобы уцепиться хоть за что-то, задаёт ещё один вопрос. Бессмысленный, потому что ответ ему известен. - Где Валет? Виктор. Из шестой группы. - Когда мы пришли, он уже был мертв. Ушёл из жизни добровольно. Это - всё, что я могу сейчас сказать. Горбач проваливается ещё ниже, летит быстрее и быстрее, а перед глазами проносятся лица, имена, клички, но ни за один образ он не может ухватиться, не может удержать. Лорд. Слепой. Табаки. Стервятник. Толстый. Рыжая. Ушедшие в ту ночь и оставшиеся лежать на грязном полу домовских коридоров. Он зажмуривается и кажется, будто он слышит треск серых стен. Вмиг оборвавшиеся строки песен, тихие голоса. Их так много, что все они смешиваются в один гомон и разобрать хоть что-нибудь невозможно. Среди других голосов Горбач слышит воронье карканье. - У меня была ворона. - его голос дрожит так, как никогда прежде. -Что с ней стало? - Когда вас нашли, рядом с вами лежала мертвая птица. Там же нашли и Александра. Мы полагаем, у него случился эпилептический припадок, а ворона... - Что вы с ней сделали? - Мы... Решили будто это какой-то обряд. - Что вы с ней сделали?! - почти кричит Горбач и голос окончательно подводит его. - Мы... Выбросили её. Как и другие останки животных, которые нашлись в комнатах. Горбач наконец долетает до дна у ударяется о него со страшной силой. Ему больно. Он пытается вздохнуть, но не получается. Пытается закричать, но ничего не выходит. Кажется, что все мышцы сводит судорогой и сердце останавливается, но это совсем не важно. Потому что он хочет умереть. Наверное, это единственный момент за всю жизнь, когда он не боится смерти, а желает её и зовёт. Беззвучно. Он сжимает края пледа на своих плечах, опускает голову, накрывает её руками, зная, что это не поможет ему спрятаться. Слёзы катятся по щекам, лицо от них начинает чесаться, но всё это не имеет никакого значения, потому что он умирает. Умирает. Глохнет и слепнет. А может, просто проваливается в беспокойный сон от ещё одного укола, боль которого уже не замечает *** Горбач встречает его в коридоре, бредущим в противоположенную от стайной стороны, разглядывающим стены и скрытое в них, сплетенное извилистыми буквами. Услышав его шаги, Мак оборачивается, и Горбач думает о том, что тот повзрослел. Заострился чертами лица, посерьёзнел взглядом. А может, просто теперь это видно, потому что он больше не начесывает челку на глаза. Взгляд у Мака спокойный и теплый. Не затравленный. Не убегающий по полу куда подальше, лишь бы не встречаться со взглядом собеседника. Подойдя ближе, Горбач отмечает, что Мак, вроде бы, даже вытянулся, хотя, возможно, это из-за того, что он уже намного реже пытается сжаться в комок и исчезнуть. Горбач встаёт рядом, а Мак снова смотрит на стену. А на стене стих о птице, которую он учил летать. Так и не научил, ведь не умел сам. Чёрные крылья, Звёздные ночи. С каждым закатом Жизнь всё короче. Хриплые крики, Чёрные очи Во́роны к во́ронам, Так уж ночь хочет. Воро́ны - не во́роны, С тьмой им не слиться Седые и вечные Бездомные птицы. Птица без слов, Птица без времени И не узнает никто Её бремени. Серая птица Из Серого Дома Не улетать никуда Дала слово Сидит на кровати, Смотрит в окно И не стремиться в него всё равно. - Это ведь ты написал? - Я. Это о Нанетте. Я хочу увековечить её здесь, будто тогда легче будет удержаться за Дом, когда... Горбач трясёт головой, прогоняя ненужные сейчас мысли. Назойливые как комары и если дать им волю, успокоиться будет очень трудно. Он мнется и неожиданно выдает то, что терзает его весь день. Сразу, не заходя издалека. Потому что знает, что его поймут. Захотят понять. - Мне нужно кое-что сказать. Ты ведь спишь с подушкой на лице не потому, что так удобнее, правда? Мак моргает, но на лице его проступает понимание. И горечь. - Это как... Маленькая смерть. - признается он. - Раньше я надеялся, что смогу как-нибудь незаметно задохнуться во сне. И не проснуться. - А я, дурень, не понимал этого. - усмехается Горбач совсем не весело и смотрит в пустоту. - Мне эта твоя привычка даже казалась забавной. Или милой. Не знаю. Но, как всё на самом деле, я понял только сейчас, сидя на математике. Как гром среди ясного неба, еле отсидел урок. И теперь меня тошнит от самого себя. - Ну вот видишь, всё-таки математика хоть в чем-то полезна. Помогает работе мозга. - улыбается Мак, но Горбач не находит в себе сил на ответную улыбку. - Прости меня. - шепчет он. - Я должен был понять сразу. - Не должен был. - говорит Мак. - В этом и был замысел. Чтобы никто не понял. Всё же, я составил очень хитрый план. Он оглядывается по сторонам и легко касается руки Горбача. - Но сейчас я больше не хочу задыхаться. - Ты спишь лицом в подушку чисто по привычке? Хотя в последнее время я редко замечаю это за тобой. - Мне куда больше нравится утыкаться в твоё плечо. Мак говорит это без улыбки, без кокетства, которого за ним не водится. Говорит спокойно, просто констатируя факт. И на сердце у Горбача теплеет. - Мне тоже нравится. - шепчет он и также касается руки Мака. - Я хочу поцеловать тебя. - говорит он ещё тише. - Нас увидят. - так же тихо отвечает Мак. - У Бандерлогов везде есть уши, даже в стенах. Они сами состоят из ушей. Он обдумывает эту мысль и прыскает в кулак. - Думаешь, Лэри им ещё не разболтал? - спрашивает Горбач. - Думаю, он человек чести. - А что такого произойдет если все узнают? Мак задумывается. - Если логам ещё ничего не известно, они с ума сойдут. Стервятник, думаю, не удивится. А Рыжий умрёт от счастья, но потом воскреснет и подарит тебе целый ворох презервативов... - Ужас какой! А почему это, именно мне? - Постесняется моего невинного вида. - Это Рыжий то постесняется? Не знал, что он так умеет. - Зачем ты так его недооцениваешь? Они смеются. А потом Горбач приближается и заглядывает Маку в глаза. - Ну а если серьезно? Ты боишься, что другие узнают? Мак смотрит в ответ. - Им незачем знать. Я не хочу привлекать внимание, не хочу, чтобы о нас болтали всякое... Боюсь? Ну да, думаю, боюсь. А ты разве не боишься? - Боюсь. Но ты на меня не ровняйся, я боюсь слишком многих вещей. - Хорошо, не буду. Поцелуй меня. - Прямо здесь? - Прямо здесь. Горбач оглядывается по сторонам в последний раз, а потом наклоняется и целует Мака. Тёплого, худого и угловатого. Его не хочется отпускать, но Мак делает это первым. Берёт Горбача за руки, подносит их к губам. Горбач смотрит ему в глаза и тоже тянет к лицу клубок из рук, ищет губами чужие пальцы. - У тебя руки собаками пахнут. - Я ходил к ним сегодня утром. Они вернулись, представляешь? Обычно не приходят, когда тепло, а тут вернулись. И жмутся к сетке, скулят, как родного меня встретили. Как будто попрощаться хотят. - Они чувствуют. Всё чуют, я всегда это знал. Горбач замолчал. Всё бесполезно. Невозможно не говорить о Выпуске, сколько ни старайся. Сколько ни беги, он продолжит висеть за спиной большим черным Нечто, так что ты будешь бояться повернуться, а спину будет холодить до мурашек. Мак смотрит на него, и они прекрасно понимают друг друга без слов. Слишком часто говорили об этом, чтобы не понять, а говорить ещё просто нет сил. - Мак, я тебя... Но парень затыкает ему рот ладонью. - Не надо. Не прощайся. Рано ещё прощаться. Мак опускает голову и волосы падают ему на глаза. Прямо как раньше. Горбач кусает его за палец, молча извиняясь. - Пошли. - говорит он -Скоро обед, возьмём что-нибудь для собак, ладно? - Давай. Я говорил тебе что они щенков привели? Глаза у Мака блестят, и Горбач улыбается. То ли этому факту, то ли счастливой новости. - Тогда тем более идём. Он чуть не бежит в сторону столовой, не отпуская руку Мака даже когда мимо проходит Ральф и подозрительно на них косится. Плевать. Абсолютно плевать. Если Мак ещё может блестеть глазами, жизнь будет продолжаться, и он не собирается прощаться с ней. Не отпустит. *** Горбач медленно открывает глаза. Открываться они не хотят, болят и слипаются, но ему уже всё равно. Горло дерет как от похмелья, но он и на это не обращает внимания. Перед ним белая комната. Всё та же комната. И, кажется, на этот раз он в ней один. Выходит, повезло. Он медленно поднимается, не глядя сбрасывает с кровати одеяло. Срывает простыню и привязывает к спинке кровати. Проверяет на прочность. Вроде держится. Потолок он уже успел изучить очень подробно и ничего похожего на крюк там не нашлось. Ну ничего. Сойдёт и кровать. Ему уже не просто всё равно. Ему насрать. А учитывая, то, что, как он слышал, происходит с телами висельников, это определение может прийтись кстати. От этой мысли его передёргивает. Стоит поторопиться. Он обматывает простыню вокруг своей шеи, снова проверяет узел и, закрыв глаза, решается. Простыня натягивается, кровать скрипит. По началу ничего не выходит, но потом вместе с болью сознание начинает медленно покидать его тело. И именно тогда в комнату врываются пауки, хватают его, что-то кричат, переругиваются. Они снова не дают ему уйти, а он снова слишком слаб чтобы сопротивляться. И ещё он дурак. Потому что надо было привязав простыню, вылезти в окно. Как-нибудь открутить решетки, вылезти и повиснуть там, на ветру. Так было бы вернее. Ни о чем другом он уже не успевает подумать прежде, чем отключиться. С того дня его не оставляют одного ни на минуту. Принося еду, сидят и не сводят с него глаз, хотя столовые приборы совсем не острые, это видно сразу. К тому же он всё равно ничего не ест, так что можно было и не стараться. В туалет его тоже водят под конвоем те двое здоровенных пауков. И это было бы унизительно если бы не было всё равно. Горбач предпринимает ещё одну попытку. И ещё две. Но, похоже, на этот раз за ним куда лучше следят. А ещё он страшно завидует Македонскому с его тонкими запястьями, которые, если необходимо, так легко перегрызть. Завидует тому, что парень ушел раньше него. Не злится. Просто завидует. Его отводят в кабинет к пауку с бородой и в толстых очках. Паук выглядит дружелюбным и чем-то напоминает Януса. Он разговаривает с Горбачом и тот даже вслушивается в слова. Паук говорит о том, что жизнь ещё продолжается. А Горбач вдруг начинает смеяться. И не может остановиться пока его не уводят обратно в белую комнату. А потом наступает тот самый день. Дверь открывается, но вместо пауков Горбач видит хрупкую девушку, в которой с трудом узнает Спицу. Она кутается в длинное, но очень тонкое пальто и, пройдя в комнату, сразу кидается к нему и крепко обнимает. Без промедления, без слов, он даже не успевает встать с кровати. Следом к нему подходит Лэри, которого не узнать чуть труднее. Мнется несколько секунд и присоединяется к Спице. Из-за их спин Горбач продолжает смотреть на дверь. В проёме стоит Сфинкс. У него новые грабли и натянутая на уши шапка. Он ничего не говорит. Просто стоит и смотрит. Слова здесь не нужны. После непродолжительных, но, видимо, эффективных переговоров Сфинкс забирает Горбача с собой. Вместе они навсегда покидают белую комнату.