Ангелы четвертой спальни

Потом Горбач помнит холод. Сфинкс приводит его в свою маленькую квартирку, темную и заваленную учебниками, ничто в ней не напоминает о том месте, где они вместе прожили столько лет. И мало что напоминает прежнего Сфинкса. Нет, он всё тот же. Но чтобы узнать его, Горбачу приходится приложить немало усилий. Он молчит несколько дней, а Сфинкс его не торопит. Он всегда был понимающим. Иногда даже слишком. Сейчас же он просто делает вид будто всё в порядке. Разговаривает с Горбачом, пусть и разговоры получаются односторонними, невозмутимо ставит перед ним всё новые и новые кружки с чаем. У Сфинкса новые грабли и, кажется, он неплохо научился с ними обходиться. В квартире Сфинкса холодно и виной тут не слабое отопление. Наружность съела его, затянула в свой водоворот. Это пугает Горбача, и он вновь и вновь вглядывается в чужие зелёные глаза, ищет в них проблески прошлого. Иногда находит. И в такие дни Сфинкс отводит взгляд. Лишь на пятый день Горбач начинает говорить. Не выдерживает. Признается, что ему не хватает флейты. Очень не хватает. А потом поток слов сдержать уже не получается. Он не успевает сказать всё что нужно выпустить, как его начинает трясти. В груди разверзается боль, не оставляющая место дыханию. Горбач сжимается на своём стуле, обхватывает себя руками, будто тщетно пытаясь зажать рану в груди. Становится меньше, желая вовсе исчезнуть без остатка. И вскоре чувствует чужой подбородок, упершийся в макушку. Сфинкс тихо, по-кошачьи подбирается к нему, даже не пытаясь пошевелить граблями, позволяет судорожно ухватиться пальцами за свою футболку. Горбач хватается за неё ее как утопающий за соломинку. И всё равно тонет. В темных холодных водах. Сфинкс выслушивает его, но больше говорит сам. Горбач благодарен ему за это потому, что чувствует что всё равно не смог бы подобрать нужных слов. Со Сфинксом всегда так. Стоит заговорить с ним о том, что по-настоящему болит, чувствуешь себя как под микроскопом. Сфинкс и сам знает об этом, поэтому старается догадываться обо всем сам. Сфинкс рассказывает ему о своей учебе на психолога. О том, как тяжело она даётся, особенно когда холод и почти нечего есть. На этом моменте от поспешно затыкается, одним глотком допивает свой чай и переводит тему. Горбач никогда не верил в то, что психологи могут по-настоящему помочь, но смотря на Сфинкса, думает, что это дело подойдёт ему как никому другому. Возможно, он станет первым, кто действительно сможет хоть что-то сделать. Первым после Лося. Горбач знает, что мешает Сфинксу, поэтому изо всех сил пытается сделать вид, будто его вовсе нет в этой маленькой квартире, где и без него голодно. Становится незаметным. Перестает говорить, старается не попадаться на глаза, что почти невозможно. Раньше для того, чтобы уйти, оставаясь у всех на виду, у него была флейта. Теперь её нет. Вообще, ничего нет. Он узнает об этом от Сфинкса, когда тот рассказывает о том, как ходил к руинам Дома. Слушает о том, как после этого появилась Русалка. Появилась, но вскоре снова исчезла, без всяких объяснений, оставив на память только то самое длинное перо в шапке. Она похожа на призрак. Или на бред в конец отчаявшегося парня. Раньше Горбач сказал бы ему об этом. Сейчас он думает о том, что сам похож на призрака. А потом спрашивает себя, чтобы он сам сделал, встретив вдруг образ веснушчатого мальчишки, скажем, где-нибудь на лестничной клетке? Неужели, не кинулся к нему без всяких раздумий? Не поверил бы каждому слову и взгляду? Не стал бы молча и терпеливо ждать следующей встречи, верить в неё, в то, что так надо и нельзя по-другому, дышать этой верой? Он отвечает сам себе и ничего не говорит. Прячет взгляд и в кровь кусает губы. Когда Сфинкс уходит из квартиры, Горбач не ест. Не притрагивается ни к еде, ни к воде. Это оказывается легче, чем он думал. К еде Горбач всегда был равнодушен и теперь достаточно просто забыть о ней, чтобы начать голодать. Он ходит по маленькой квартире из угла в угол, напоминая себе раненного пса. Иногда он перебирает коллекцию книг и виниловых пластинок, которую Сфинкс явно собирал очень долго. Горбач понимает, что Сфинкс не ждёт к себе жалости. Он знает, что делает, когда экономит на еде и вместо этого заново собирает по кусочкам Серый Дом. В каждой потрёпанной книге, в каждой пластинке Горбач различает что-то знакомое. Что-то из прошлого. Он садится на пол, а вернее рушится вниз как марионетка с перерезанными нитями, больно ударяется костями и снова замечает, насколько исхудал. Это хорошо. Так правильно. Значит освобождение уже близко. Он часами перебирает книги и пластинки и раз за разом понимает, насколько всё это тщетно. Ничего нельзя вернуть. Даже у Сфинкса не получится. Когда Сфинкс возвращается, то никак не комментируется оставшийся в том же виде холодильник. И Горбач благодарен ему за это. Иногда уму звонят Спица или Лэри. Ради этого он учится пользоваться старым полу сломанным телефоном и каждый раз вспоминает тот день, когда Спица впервые наведалась в четвёртую спальню. Сейчас говорить с ней не легче чем тогда. Зато проще. Вообще-то, ему и говорить то почти не приходится. Он слушает. Утешения Спицы, бесконечные сожаления, редкие упрёки о том, что так нельзя и нужно продолжать жить, а сразу после этого торопливые рассказы о том, что происходит в её жизни. Изредка между рассказами Спицы вклинивается Лэри. Тихий и неуверенный. Странно, а ведь раньше всё было как раз наоборот. Однажды Лэри и Спица даже приезжают сами. Издалека, из места, где ещё остаются осколки Дома. Горбач не может себе объяснить, почему совсем туда не рвётся. Вместе с ними приезжает Рыжий, которого Горбач не сразу узнает, и несколько псов. Сфинкс приветствует всех как родных и показывает, где можно заварить чай и кофе. Горбач продолжает молчать. Молча отвечает на приветствия, на рукопожатия, на объятия внезапно расплакавшегося Генофонда. Старые знакомые мнутся и прячут глаза, явно не зная, о чем говорить. Они все повзрослели, обросли новыми слоями по-новому причудливой одежды и щетиной. Теперь Горбач сразу замечает округлившийся живот Спицы. Лэри обнимает его, и Горбач смотрит ему в стремительно краснеющие глаза. Лэри изменился. Повзрослел, стал спокойнее и одновременно обзавелся новой, неизвестной раньше тревогой, которая плещется теперь на дне зрачков. Неожиданно для самого себя Горбач думает о том, хотел бы сам такой жизни. Хотел бы чтоб рядом была женщина, носящая под сердцем его ребенка? Он неравнодушен к женщинам и раньше часто допускал мысль что когда-нибудь согласится провести рядом с одной из них жизнь. Только вот не мог представить взаимности, сколько ни старался. Что на счёт детей... Он давно уже решил, что сделает всё возможное чтобы защитить их, невиновных в том, что пришли в этот грязный мир, всё равно, телом ли они маленькие, или душой. Он давно уже поклялся себе в том, что станет хоть немножко похожим на Лося. Кажется, это произошло тогда же, когда в четвёртую перевели Толстого. Поздно вечером гости засобиралась обратно. Они по очереди прощаются с Горбачом и всё ещё не знают, какие слова подобрать для единственного из спящих, кто проснулся. Не зовут с собой, не предлагают помощи. Горбач благодарен им за то, что не говорят, что придется. Перед самым уходом Спица вдруг спохватывается и, вынув из своей сумки небольшой разноцветный пакет, протягивает его Горбачу. Он заглядывает внутрь и... Внутри лежат спицы и несколько мотков пряжи. Спица смотрит так, будто хочет, чтобы он всё прочёл по глазам. Горбач читает. И всё же она говорит, очень тихо, только для него: - Надеюсь, это вернёт тебя к жизни. Горбач сам обнимает её, такую маленькую и хрупкую в его руках, и шепчет тихое "Спасибо". *** После ухода гостей Горбач дожидается, когда Сфинкс ляжет спать и, сев за его стол, при свете маленькой настольной лампы разворачивает пакет. На стол падают серый клубок, ярко красный и ещё один золотистого оттенка. Охровый свитер. Чёрт... Горбач поспешно заталкивает клубок обратно в пакет. Подумав, суёт туда же и красный. Он берет дешёвые тонкие спицы и набирает на них петли серой пряжи. А где-то через час понимает, что ничего не выходит. Руки предательски трясутся, нитки путаются, как и лицевые и изнаночные петли, которые к тому же получаются разного размера. Ещё через час Горбач сдается, выпутывается из ниток, гасит лампу и валится на свой матрас под окном, рассматривая в темноте темно-синие небо. Он закрывает уставшие и болящие глаза. И оказывается на большой кровати, сдвинутой из нескольких и накрытой цветастым пледом. Напротив него сидит Мак и улыбается, разглядывая на себе охровый свитер. Горбач довязал его только что и откладывает в сторону похудевший клубок. " Мне нравится" - говорит Мак и улыбается уже ему, от чего сердце болезненно сжимается и само рвётся вперёд, ко второму, похожему. Мак отвечает на поцелуй, сразу прижимаясь ближе всем собой. Его губы мягкие, хоть и обветренные, а пальцы всё такие же длинные и холодные. "Нравится." - повторяет Мак, толкая Горбача на кровать и нависая над ним. - " Клянусь, я буду носить его всё время, в любую погоду. Вообще вылезать из него не буду. Но сейчас слишком жарко." В свете красного китайского фонарика видно, как блестят у Мака глаза и Горбач сам чувствует жар, растекающийся по телу от солнечного сплетения, когда парень садится на его бедра и через голову стягивает охровый свитер, бережно откладывая его в сторону, чтобы сразу же впиться в Горбача новым поцелуем, жарким, настойчивым. Горбач не сдерживается и стонет, когда чужие руки забираются под его футболку и проводят по груди к животу. От всего этого ведёт нереально. Он вплетает пальцы Маку в волосы, притягивает его ближе, углубляет поцелуй и осторожно перекатывается по кровати, оказываясь сверху, чувствуя, как чужие худые ноги скрещиваются на его пояснице. Теперь пути назад уже нет. Он так и говорит Маку, жарко шепчет прямо в ухо, прижимаясь к нему губами, а тот выгибается навстречу и так же, шепотом в ухо отвечает, что готов. Горбач думает, что его сейчас разорвет. Потому что это слишком. Когда настолько близко, когда можно пить из чужого рта горячее дыхание и водить носом по лицу, чувствовать дрожь в чужом теле, отзывчивом, отвечающим на каждое прикосновение. Когда его обнимают за плечи, стаскивают футболку, прижимают крепче и сбивчиво просят сделать уже, блин, хоть что-то. А он делает. Много чего делает, получая в ответ тихое поскуливание и ещё больше прикосновений. Он говорит, что любит. Не врёт. И получает в ответ потемневший испуганный взгляд. А потом Горбач просыпается, вскакивает и судорожно хватает ртом воздух, хватается за темноту вокруг, не находя опоры. Он замечает в углу спящего Сфинкса и возвращается в реальность. Его колотит. Ему жарко и стыдно, как в детстве, как в первый раз. А перед глазами всё ещё стоит картина из сна. И стоит не она одна. Горбач зажмуривается и тихо рычит от бессилия. Чёрт. Чёрт, ну почему всё так? Почему всё происходит именно так? Он перебарывает себя, ему не впервой. Потому что запереться сейчас в туалете и поддаться слабости будет слишком. Слишком. Он заставляет себя открыть глаза и встать, обшаривает взглядом комнату, находит на подоконнике пачку сфинксовых сигарет и зажигалку. С трудом открывает окно, поджигает сигарету, закуривает. Давится горьким вонючим дымом, который всегда терпеть не мог. И всё же не жалеет себя, делает вторую затяжку, да так остервенело, что глаза слезятся. Кашляет в открытое окно, на морозный воздух. Затягивается ещё раз и ещё, пока лёгкие не начинают разрываться и молить о пощаде. Возможно, если курить вместо трубки такие ядрёные сигареты, вероятность умереть от рака будет выше? Или это работает наоборот? Наутро Сфинкс замечает в руках у Горбача сигарету и спокойно разрешает брать их когда понадобится. А потом уходит. Горбач выжидает около двух часов, ещё раз курит, в последний раз оглядывает холодную квартиру и тоже уходит из неё, захлопнув дверь. Он не оставляет записки, не берёт чего-нибудь накинуть поверх тонкой чёрной кофты и, выйдя на холодный ветер, тут же чувствует боль во всем теле, будто провалился в прорубь, под лёд, без надежды выбраться. Так хорошо, так надо. У него нет с собой ничего, кроме сигарет. Нет и ключей от квартиры, но они совсем не нужны. Он идёт по серым грязным улицам Наружности, ловя на себе взгляды местных жителей. Теперь он даже не может закрыться от них волосами, ведь их аккуратно и очень ровно подстригли в Могильнике. Будто специально. Чтобы показать, что ему уже никуда не сбежать. Горбач знает, что выглядит странно. Горбатый и исхудавший до костей, наверняка грязный и с тенями под глазами, в слишком лёгкой одежде. Его мотает на ветру из стороны в сторону, и он примерно представляет себе, как выглядит для окружающих. Люди вокруг чужие. В их глазах нет ничего знакомого, в них нет ни Серого Дома, ни Леса и, наверное, Горбач был отчасти прав, когда боялся Наружности. Пару раз он замечает на улице бродячих собак и это становится единственным здесь, что он узнает. Обтрепанный палевый пёс, проходивший мимо других людей с прижатыми ушами, вдруг поднимает на него голову. И смотрит долго-долго, а Горбач смотрит в ответ. На какой-то миг ему хочется опуститься на колени перед этим псом, обнять его и уткнулся лицом в редкую шерсть на его шее, а потом просто сидеть так, пока время не закончится. Или пока не уйдет пёс. Внезапно тот подходит к нему, чуть прихрамывая, и тычется в руку мокрым холодным носом. А потом сразу убегает, не оглядываясь, по своим делам. Наверное, учуял, что у Горбача нет еды. Совсем никакой и уже очень давно. Проводив пса глазами и собрав на себя взгляды всех прохожих с этой улицы, Горбач идёт дальше, туда, где вдалеке шумит поезд. Доходит до моста, кое-где поросшего плющом и разрисованного граффити так, как иным крысам и не снилось, и смотрит вниз. Туда, где под мостом спутанный клубок из рельс и проносятся старые усталые поезда, сверху похожие на гусениц. Куда они едут, интересно? Есть ли в Наружности место, в котором хорошо и беззаботно живётся? Где можно ни о чем не думать, а просто стоять под дворовым дубом и слушать ветер? Где Серый Дом дышит на тебя окнами, из которых вылетает музыка всех цветов? Место, где остался ещё девственно чистый лес, куда не ступала нога человека? Место, где люди просто живут и любят, не думая о завтрашнем дне, не строя планов, не вспоминая о том, насколько большой и холодный мир вокруг? Горбач покачивается под особенно сильным порывом ветра и чуть не летит вниз, на рельсы. Он поднимает взгляд, видит перед собой многоэтажки с горящими, как глаза великана из шакалиной сказки, окнами, да стальное, затянутое тучами небо, в котором мечутся обезумевшие голуби. За такими тучами уж точно не разглядеть звёзд. Ни дружелюбных, ни враждебных. Трясущимися руками Горбач достает из кармана сигарету и с третьей попытки поджигает её, пытаясь спрятать от ветра. Затягивается. Пепел от сигареты летит за перила моста, вниз, к самым рельсам. Горбач прослеживает его пусть до самого конца и так каждый раз, пока от сигареты ничего не остаётся и вниз летит уже фильтр. Горбач внимательно следит за этим полётом, отмечая, что окурок упал ровно между шпал, по которым уже в следующую секунду проносится поезд. Он прикуривает новую сигарету, долго крутит её в пальцах, снова прослеживает путь пепла, угасающего на лету. И закрывает глаза.