Без тебя мои стихи - всего лишь проза

            Воскресенье. Как много в этом слове. Это и поздние потягивания под теплым одеялом, и медленная рутина, в кой это веке доставляющая удовольствие, а не глухое раздражение, и лежание в кровати, и даже улыбка солнцу, с которым вы наконец то встали в одно время. Зима редко даёт такую возможность, а потому Дазай сегодня довольный и выспавшийся.       Парень берет в руки телефон, неловко шатается по соцсетям, надеясь не найти там сообщений и выдыхает, не обнаружив ни одного нарушителя его спокойствия.       Дазай заваривает кружку чая и прикидывает, что ему нужно сделать сегодня, что завтра утром, а что выкинуть и забыть как страшный сон.       На него с презрением смотрит брошенная книга, в немом упрёке выражая все, что она думает о некоторых выпускниках, оставляющих ее на кухонных столах и меняющих на непонятные, огромные сборники с дешевенькой бумагой и мажущими чернилами. Честно говоря, Осаму с ней согласен на всю тысячу процентов, но планиметрия — истинный ад с реальными бесами, а не революционерами Достоевского (чья книга совершенно случайно занимала его вчера) и ей тоже приходится уделять внимания, не меньше, чем ароморфозам всех классов и типов животных. Иногда Дазаю становилось так мерзотно от всего этого, что хотелось просто вырвать собственный мозг и остаться счастливым навечно. Так заманчиво, так недостижимо…       Честно говоря, все, кто говорит, что он «имея прекрасные технические способности» выбрал лёгкий путь и решил «просто выучить» биологию, врут и врут нагло. Ему не вперилось всю жизнь высчитывать ее в цифрах и буквах с непонятным назначением, хоть и математика для него и не была сложным предметом. Если уж разбираться, ничего не было для него сложным либо невероятным. Но и ничего не вызвало искреннего, более менее адекватного интереса. Да, время от времени он залипал в лекции профессиональных психологов, но… достаточно ли этого? Сделал ли он верный выбор, подаваясь в эту стезю? Есть ли у него шанс?       Такая дрянь эти мысль, если честно. Тревога сжимает его сердце строго после семи вечера и иногда отпускает, давая пожить спокойно. Сейчас, утром, у Дазая почти пусто на душе, но пусто в лучшем смысле этого слова. Во рту только горьковатый вкус жасминового чая, а уши даже не заткнуты каким-нибудь левым музыкантом. И он искренне ценит эти моменты.        Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и стрелки часов слишком неумолимо приближаются к девяти, нужно идти в свой персональный ад. Осаму прихватывает Достоевского в качестве оберега от планиметрии (в голове ярко вспыхивает картина, где он так же легко подхватывает его знакомого Доста, и Дазай невольно прыскает, представляя, лицо «коллеги») и направляется в свою комнату к искренне ненавистным фигурам. ***       Выпутавшись из пентаграмм, совершенно случайно вырисовывающихся на листах в клетку, Осаму довольно встаёт из-за стола, хрустя своим позвоночником, принявшим формы пресловутой буквы зю. Ну и кто придумал профильную математику? Попробуйте опровергнуть, что не сам дьявол.       Вечер медленно подкрадывался, не давая и шанса хоть немного понежиться в лучах солнца. Дазай фыркает своей мысли, пока небо становится темно-фиолетовым, неестественно безумным. Невольно залюбовавшись видом из окна, парень задумался о своем …ком? Достоевский не его противник, не его приятель и по сути никто, но… его образ забавно вплетается в повседневные раздумья Дазая, даже органично, будто всегда там был.       Осаму снова просто хмыкает, глубоко забивая на каких-то то там поэтов с дурацкими непсевдонимами, и заваливается спать. Очень хочется, если честно. ***       — Кусок протухшей скумбрии, если ты снова прикалываешься, я тебе клянусь всеми твоими параметрами, тебе конец! — Это первое, что слышит Дазай, на удивление пришедший позже своего рыжеволосого кошмара. Тюя разъяренной фурией носится по классу, пока букет прекрасных ирисов и …боже, как же эти цветы называются.ах, да точно… белоснежных лизиантов скромно лежит на ее парте.       — Может хватит меня во всем обвинять, а? Хотя букетик очень милый, у твоего поклонника есть вкус, должен признать, — Дазай аккуратненько проходит к своей парте, дабы не вызвать новый прилив злости Накахары, уже опасно схватившейся за несчастные цветы.       — Кстати, ирисы на языке цветов означают зарождающиеся чувства, а лизианты — восхищение утонченностью, красиво подобраны, — улыбается парень, наблюдая за перекосившимися в невысказанном ругательстве губами подруги. В каком-то смысле он понимал, что Тюя все ещё ему припоминает первые поползновения в ее сторону, но сейчас то Дазай действительно был не при чем. Накахара нервно поправляет рыжую, пушистую шевелюру и вертит букет в руках, разглядывая цветы ближе.       — Нет, ну вообще, букет даже ничего…- Осаму про себя хмыкает, зная, что если сейчас он хоть попробует заикнуться о румянце на бледных щеках, то его мечты о самоубийстве никогда не сбудутся: Дазая прикончат здесь и сейчас.       Чтобы отвлечься и выжить, парень оглядывает класс. Все как обычно, вот Куникида, старательно строчащий что-то в своем блокноте со строгим названием Идеалы, вот малыш Сигма, стоящий рядом со своей королевой, и Николь. На нее Осаму обращает отдельное внимание, ведь на привычном смазливой личике заметны не насмешка и презрение, а что-то такое…вроде тщательно скрываемого волнения. А после Гоголь так и вообще выскальзывает из класса, даже не позвав ворох щебечущих подружек.        «Вот те на, кажется нашу королеву обидели, принесли букет не ей» — усмехается про себя Дазай, но что-то в этой мысли его коробит. Где-то есть неправильность, неточность что-ли… Странное ощущение, неподпитанное логическим доводами. Именно поэтому Осаму откладывает его со звонком и учителем, появившимися настолько одновременно, что Куникида даже уважительно крякает. ***       Неделя пролетает быстро. Тюя время от времени вспоминает о букете, но уже без угроз здоровью Дазая, а ему самому уж очень интересно, кто осмелился добиваться самую агрессивно агрессивную девушку всея подпольного рока.       Благородно прогуляв физкультуру, ибо сам бог велел, Осаму торчит в классе, где они собирались с Достоевским каждую пятницу. Март смотрит сквозь окна стыдливо и мокро, снег лежит и даже не думает таять, а Дазай летает где-то в своих эмпиреях.       Однако все мысли прерываются звучным хлопком двери и недовольным зырканьем Фёдора.       — Ух ты, а я думал, что ты не умеешь злиться, — искривляет губы в ухмылочке Осаму.       — А я думал, что ты не умеешь думать, — фыркает Дост и проходит ближе к своему «товарищу» по несчастью, занимая место у окна. Он очень раздражен и хотел бы посидеть здесь в тишине и покое, но бинтованные недоразумения не дают такой возможности, даже анархически исключают ее из реальности.       — Да лааадно тебе, Феденька, — Дазай дружески похлопывает парня, и Достоевского безбожно корёжет от подобного обращения, из-за чего Осаму снова смеётся, но все же спрашивает, — Что случилось?       Вообще он редко интересуется чужими чувствами, потому что не особо обеспокоен этим, либо не может понять, почему люди загоняются над подобным. Но узнать, что могло довести даже Фёдора, было крайне любопытно, учитывая как редко это удавалось самому Дазаю.       — Ты наверняка слышал, что сегодня у нас репетиция выпускного вальса, которую ты удачно прогулял, — косой взгляд летит в Дазая, но тот просто слушает Достоевского и даже бровью не ведет, подперев подбородок рукой, — я, к сожалению, не успел этого сделать и вот, через пару секунд стоял в самом эпицентре истинного была Сатаны. Серьезно, Булгаков бы позавидовал. Но, оказалось, это было не самым страшным. Ведь потом пожаловала госпожа Гоголь, — Федор рассказывает тихо, но на имени Николь почти шипит, что не скрывается от Дазая, усмехнувшегося исключительно про себя, — И так как Сигма к этому моменту исчез/испарился/трангрессировал/прожёг пространство или просто умер, его участь постигла меня.       — Ты танцевал с Николь? — Осаму все-таки прыскает от смеха и мечтает отдать все богатства мира, лишь бы посмотреть на это.       — Пришлось, — поджимает губы Достоевский и добавляет тише, почти доверительным шепотом- и чтоб ты понимал, я вообще не умею танцевать вальс, так что данное смехотворное зрелище ещё и сопровождалось чередой мини-истерик по поводу и без.       Тут уж Дазаю становится почти плохо, потому что картина в голове рисуется настолько ярко, что он готов написать этот шедевр на миллион долларов. Лишь отсмеявшись, он смотрит на задумавшегося Фёдора. На долю секунды он кажется Осаму потерянным, совсем чуть-чуть, но как-то трогательно что-ли. И он решает кое-что предпринять.       — Федь, а, Федь, давай я тебя научу, я прекрасно танцую, — кокетливо замечает парень и тянет Достоевского за рукав, поднимая со стула. Тот, что удивительно, даже не особо сопротивляется.       — Так, смотри, я буду твоей…мм партнёршей, — Осаму кладет чужую руку на свою талию и кладет собственную на плечо. Федор лишь хмыкает что-то вроде «очень по-революционерски».       — Что же делать, придется рушить твои консервативные идейки. Тут всего пара движений, ты идёшь вперёд, я отступаю назад, поворот, потом я вперёд, ты назад, и снова поворот, — Дазай сначала говорит громко, помогая Достоевскому и ведя названого партнера, потом просто тихо считает, вскоре, однако, сбившись. Фёдор переставляет ноги неохотно и очень осторожно, не наступая (или стараясь не наступать) на чужие кеды. Через несколько кругов вальса, инициативу уже берет Дост, все-таки осознав свою руководящую позицию. Дазай чуть улыбается ему, видя успехи «ученика». И было бы нечестно сказать, что Фёдору не доставляет удовольствия хоть немного взять верх над этим пройдохой-Дазаем.       Танец выходит гармоничным и неспешным, а невиданная мелодия словно играет на пересечении их сознаний, сплетаясь из мыслей обоих. Серьёзное лицо Фёдора понемногу расслабляется, и в его голову приходит мысль, о том, что в идеальном вальсе партнеры смотрят друг другу в глаза. А смотреть было во что. Карие жидкие глаза оттенка многовековых стволов самого загадочного северного леса, с золотистыми, пронзающими мрак искорками-светлячками хранят много-много тайн и историй, сказок. Достоевский любит читать и разглядывает таинственные зеркала души человека напротив, блуждая по темным чащам, ища то, чего не существует в его реальном мире, а в чужом сказочном живёт и манит за собой. Фёдор невольно сближает их тела. Теплая ладонь в его собственной — единственный якорь сущего.       В какой-то момент они находятся критически близко, даже для совместного танца. Дазай немного теряется, но начатая им игра ведётся почему-то по правилам Фёдора, и парню ничего не остаётся, как заглянуть в чужие очи, памятуя о принципах бальных танцев. Зря, честно говоря. Дазай чувствует себя маленькой Алисой, которая падает в нору, а оказывается в чудесатых зарослях чего-то сладкого, приторно-вязкого, почти удушающего. Может, это аллея из бесконечных цветущих кустов сирени, а может он просто потерял сознание на лавандовом поле и теперь лежит на фиолетовых веточках, не в силах встать. Чистое безумие, Дазаю нужно это прекратить, нельзя пялиться на Фёдора, нельзя ощущать прохладную ладонь на талии, нельзя столько чувствовать рядом с кем-то.        — Смотри, прекрасно получается, — Дазай улыбается, не глядя на парня напротив, — завтра ты покоришь нашу королеву.       — Это врядли, — усмехается Федор, останавливая их медленное движение, — понимаешь, я тоже не остался в стороне, пока она выражала недовольство, что я наступил на ее ногу.       — Иии? — у Осаму аж глазки сверкают от любопытства, он откладывает недавнее смущение по дальше, точнее вытесняет его, возводя в абсолют свою непробиваемость.       — В один из моментов она отвлеклась и выпала немного из танца…ну и я проследил за ее взглядом, — голос Фёдора не звучит виновато, но что-то такое проскальзывает в его словах, — Николь наблюдала за Тюей, которая агрессивно не хотела танцевать и чуть ли не кулаками отбивалась от организаторов сего бардака. Не найдя аргумента лучше, я просто бросил, что она сама то пялится непонятно на кого. В результате Гоголь сбивает весь вальс, срывается куда-то, сваливая на супер срочные дела и скрывается.       — Уау, — Дазай, наверное, ожидал чего угодно, но не этого. Он даже на несколько секунд задумывается над этой новостью. — Как думаешь, а могла бы Николь ну…ухаживать за Накахарой?       — Возможно, — пожимает Федор плечами и, вспомнив, что это время они стоят все также вместе, убирает руки. На ладонях остаётся теплый след чужих пальцев, и ему немного не по себе. Все таки, у них не такие уж дружественные отношения. Точнее их вообще нет. Осаму просто помог ему.       — Возможно, — задумывается Дазай, повторяя слова Достоевского. Пазл в его голове складывается идеально.       На несколько минут парни затихают. Солнце медленно закатывается, не оставляя и шанса задержать вечерние часы, а мелкий снегодождь напоминает, что до весны ещё как до смерти, стуча и стекая по окнам. Умиротворяющее молчание рушит Федор.       — Нам пора, мы и так задержались дольше, чем следовало бы, — он на секунду замолкает, словно чего-то ждёт, — Спасибо, Осаму.       Достоевский снова берет руку Дазая, чуть сжимая ее и уходит, не давая оппоненту опомниться. Парень стоит немного выдернутый из трясины собственных мыслей мимолётным прикосновением прохладной руки. Легкой бабочкой проносится в его голове, что несмотря ни на что помочь Федору было таки хорошей идеей.