Без тебя мои стихи - всего лишь проза

      Дазай идет домой. Руки в карманах, мысли в голове, парень совсем не замечает как добирается до квартиры. Только раздевшись и заваривая в кружку кисловатый растворимый кофе, пить который стало больше, чем привычкой — скорее зависимостью, Дазай немного очухивается и будто бы вздрагивает. Его мысли должна бы забивать неожиданно вскрывшаяся деталь личной жизни Николь, но в голове почему то только тот, кто рассказал Осаму эту самую деталь.       Дазаю Фёдор не нравится. Он раздражающий, зазывающий всем своим видом придумывать подколы и вообще слишком идеальный. Светлые рубашки, аккуратные галстуки лентами, длинноватое, явно отросшее, черное каре и южная ночь в глазах. Осаму не любит эти пыльные образы в его голове, не почитает Бога и не носит толстые кожаные ежедневники, где витиеватыми и не всегда ровными строчками разливает свои мысли. Но Дазаю почему-то нравится думать обо всем этом, подмечать каждую раздражающую, царапающую его суть, деталь.        Сбросив это на природный мазохизм, переросший с физического на моральный, парень откладывает Достоевского (и даже «Бесов» отодвигает, чтобы не мешали, напоминая) и все-таки обращает свои мысли в русло его рыжеволосой подруги. Первоначальный порыв рассказать Тюе всё теперь сошёл на нет. Это слишком скучно и неинтересно. А вот смотреть на попытки Гоголь завоевать Накахару — очень даже. Потому что букеты — это, конечно, очень красиво и даже романтично, но все же только «цветочки», а Дазай ждёт ягодки.       Хихикая идиотскому каламбуру случайно родившемуся в его голове, парень ложится спать рано, потому что может себе это позволить в пятницу, прекрасно осознавая, что уже завтра будет затянут в бесконечную петлю как на кольце Лилички Брик. Только состоять она будет не из чужих инициалов, собирающихся в бесконечные признания, а из бесчувственно мертвых правил, теорем и терминов. ***       Квартира Фёдора далеко от школы. Почти критически. И Достоевский, отъявленный мерзляк и ворчун, всегда отмечает это в своей голове по пути в или из ада, именуемого образовательным учреждением. Но только не сегодня. Фёдор не замечает, ни автобусной остановки, ни серого бесформенного пятна — народца, окружающего по пути домой, ни растекшихся как плохо прожаренная яичница по тарелке, размытых пятен фонарей. Мысли парня были заняты лишь одним субъектом. Он пересматривает свои взгляды и с неудовольствием отмечает, что первое мнение его было ошибочным. Ходячий сосуд с ядом в перемешку со странными идеями оказывается сначала обычным, а потом и почти дружелюбным юношей. Мало того, способным на сочувствие и помощь. Для Достоевского сочувствие — вещь редкая и непонятная, честно говоря. Поэтому когда парень в коричневых конверсах (а его ноги Фёдору пришлось разглядывать немало) вот так просто приглашает его и учит танцевать, Фёдор удивляется. По — настоящему. И обращает внимание на огромную, висящую как на вешалке бежевую футболку, на темные и облегающие джинсы, на глубокий карий глаз, способных своим инфракрасным излучением прожечь тебя насквозь или согреть в мокро-холодном марте. Достоевскому доводилось испытать и то, и то. Но ему все еще интересно. Интересно как Дазай пишет, как заполняет свою дыру в душе, интересно чем он дышит и как живет.       Эти странные, невиданные прежде мысли навязчивым роем копошатся в голове Фёдора, не отпуская на перерывы-перекуры и разрастаясь в геометрической прогрессии, которая обзавелась скоростью света в знаменателе.       Даже у родного подъезда, с дымящейся сигаретой в руках Достоевский вспоминает чужие теплые руки. Собственная несобранность и расслабленное состояние раздражают парня, пока сумрак облизывает его пальцы, не касаясь лишь небольшого участка вокруг сигареты — боится. Фёдор тоже боится. Потому что это страшно, когда мысли обвивают тебя огромным клубком шипящих змей и не отпускают до самого утра. Достоевский уже предчувствует бессонницу, но ничего не может поделать. Его голова — единственное место, где он бессилен, как бы парадоксально это не звучало. Там зарождались самые неожиданные, часто бредовые идеи, там покоилась тревога, там же и развивались его стихи. Его голова — священный, но абсолютно неприкосновенный и тайный храм, в котором Фёдор проводит критически много времени, почти всю свою жизнь.       Реальность скользит как-то совсем мимо Достоевского. Он точно приходил в квартиру, вертел ключи в руке, вставлял их в скважину с шуршащим звуком, раздевался и даже пил чай. Но Фёдор почему-то отчаянно этого не помнит и только еле-еле осознаёт себя в кровати. Сил не остаётся ни на что. И даже мысли скорее неловко тужатся, нежели снуют в черепной коробке. Достоевский ворочается, засыпает медленно, словно проваливается куда-то глубоко-глубоко, но этот выматывающий день всё же заканчивается. ***       Понедельник — день странный и неоднозначный. Кто-то его любит и с радостью начинает с его каждую свою «новую жизнь», часто ничем не отличающуюся от старой, кто-то ненавидит всей душой, вспоминая бурные, нетрезвые выходные и терпя головную боль, а кто-то не высыпается, как соль в отсутствии земного притяжения и ненавидит все дни недели одинаково. Дазай не причисляет себя ни к одной из этих групп. Он идёт в школу просто потому что это помогает отвлечься, понедельник ли пятница, день не играет роли от слова совсем.       Но зайдя в класс, парень ощущает странное волнение, неспокойный тихий гул рядов и напряженность, витающую в воздухе. Первое, что бросается в глаза — совсем не похожая на себя Николь. Девушка выглядит…ужасно, наверное, впервые на веку Дазая.        Гоголь стоит около своей парты, обхватив себя руками. Голова опущена, дыхание сбито, волосы спутаны, словно их нервно перебирали на протяжении последнего тысячелетия, а сумка и вовсе валяется на полу. Народу в классе немного, но и те смущены, наверняка обескуражены. Дазай и сам смешивается, но проходит к своей парте, вслушиваясь в нарастающие шепотки с задних рядов. Его чуткий слух улавливает что-то об умершем брате. Неприятно, конечно. Но Осаму не понаслышке знает, что утешать кого-то потерявшего близкого — бесполезно и глупо, лишь вызывает раздражение. Не она первая, не она последняя. Дазаю немного жаль девушку, но Гоголь — не его забота.       Дверь распахивается вновь и в класс заходит Тюя в почетной футболке с Куртом Кобейном, означавшей, что обладательница сего богатства либо в дурном настроение, граничащим со стопроцентной вероятностью получить в лицо, либо в невероятно благостном. Накахара оценивает обстановку, не сводит взгляда с местной королевы несколько секунд, а потом все же направляется к Дазаю.       — Что это? — волнительным шёпотом спрашивает девушка, бросая рваные взгляды на Николь.       — Это — девушка, потерявшая брата, радость моя, — также тихо, но абсолютно спокойно отвечает Дазай.       — Что? Умер, что ли? — не сразу понимает с первого раза Тюя.       — Вроде, — пожимает плечами Осаму.       — И вы, бессердечные куски идиотов, сидите и просто смотрите?! — чуть ли не кричит подруга, — Да вы все тут с ума сошли. Она же человек тоже…       Тюя тут же бросается к девушке, обнимая одной рукой и таща к выходу. Николь не сопротивляется и, кажется, тихо плачет, стараясь это скрыть. Накахара, бормоча утешения, забавно-нелепо путавшиеся со злостью на одноклассников, позволяет Гоголь уткнуться в свою футболку, и они вместе скрываются в коридоре.       Там разъяренной фурией Тюя распихивает толпящихся подростков и захлопывает дверь женского туалета прямо перед очередной компашкой, норовящей «попарить». Как-то слишком резко она осознает, что притащила успокаивать девушку, которую вообще-то рьяно ненавидела….ненавидела ли?        Накахара смотрит на уставшее, заплаканное лицо, путанные пряди. Всё это кажется ей бесконечно милым, словно … словно всё, чем была Николь до этого — выдумка, личина, не настоящая она. Тюе так хочется в это верить.        Вдруг Гоголь поднимает взгляд. Теперь мыльно-голубые, светлые как весеннее небо и такие же прекрасные, глаза смотрят на Тюю странно, в них волнами плещутся и схлёстываются друг с другом внутренняя боль и трепещущая благодарность? В этом взгляде так сложно узнать привычную заносчивую одноклассницу.       — Спасибо, — в последний раз хлюпает носом Гоголь, вытирая потёкшую тушь. Она улыбается искренне, так, как будто с нее содрали кожу, но она счастлива… Уголки ее губ чуть приподняты и немного дрожат. Накахара не знает что сказать, весь её мир — нежно голубой и жидкий.       — Не за что, наверное. — Тюя все же отвечает, думая насколько сейчас уместно обнять эту девушку и никогда её больше не отпускать. — Они просто идиоты.       — Я их понимаю, — чуть кивает Николь, от чего волосы спадают ей на лицо. Гоголь радуется, ведь так её румянец заметен гораздо меньше. — Когда ты для всех безупречная стерва, никто не будет тебя жалеть. — девушка улыбается, но в глазах снова мелькают капельки слёз. Она не знает зачем всё это говорит, зачем сидит на холодном кафеле рядом с рыжей девушкой с размазанными смоки, которая за какой-то бездной её успокаивает. Сцена выглядит, как мимолетный, смазанный, но всё же безумно приятный сон, который хочется удержать подольше, даже если не понимаешь что в нем происходит.       — А я буду, — наконец улыбается ей в ответ Накахара, все-таки обнимая Николь и сгорая внутри от высказанного вслух странного признания… или что это только что было?       — Ты … ты удивительная, — шепчет Гоголь ей на ухо, кладя голову на чужое хрупкое плечо в мягкой футболке, и тут щёки Накахары уже не выдерживают прилива крови и расцветают самыми чудесными багряными бутонами. ***       Дазай ощущает всё это…странно. Как будто его только что выставили идиотом при всех. Но виной тому были совсем не слова Накахары, отнюдь. В них крылась едва заметная, однако вполне реальная симпатия и в возможности отношений двух эксцентричных дамочек не остаётся сомнений. А Осаму… он был уверен, что поддержка абсолютно лишний элемент в жизни, существующий лишь в лицемерной форме, а тут… Из-за сцены Тюи в голове парня рушился привычный образ, однако неважно. Это Николь нужно, чтобы её выслушали, люди ведь разные, не так ли?..       И всё же что-то гложет Дазая до самой пятницы, и это совсем не осуждающий взгляд Накахары. Это что-то настолько глубоко селится в его голове, что Осаму очередной пятничный собор с Достоевским начинает с вопроса.       — Федь, а, Федь. Скажи, так ли важна поддержка, какой ее рисуют? — Дазай спрашивает чуть насмешливо, привычно, но Фёдор улавливает легкую тревогу в чужих словах.       — Хм, ты выбрал, мягко говоря, не того собеседника для такого вопроса, — говорит Достоевский, чуть поведя головой. На самом деле ему кажется, что Дазай специально спросил именно его, словно уверенный в том, что скажет Фёдор, — Но я тебе отвечу. Что мы знаем о поддержке? Этот что-то теплое и искреннее. Поддержка требует много эмпатии и мало рационализма. Искренность и чувство должны превалировать над анализом и советами. Хорошая поддержка характеризуется не только эмоциональным подъёмом того, кому она требуется, но и вовлеченностью того, кто её предоставляет. Недостаточная эмоциональная близость часто может привести к тому, что даже «правильные» слова окажут противоположный эффект, в то время как бессмысленные действия и фразы близкого, дорогого человека успокаивают словно рабочие транквилизаторы. Так что, я думаю, что поддержка важна лишь от нужных людей, а жалость каждого — просто ужасна.       — Так я и думал. — Дазай прикусывает губу, а потом добавляет, — только понятие «нужные люди» слишком размыто. Никогда не знаешь, кто окажется для тебя действительно понимающим. — Осаму имеет ввиду ситуацию Накахары и Гоголь, но вдруг взгляд его падает на Достоевского, и собственная фраза принимает совсем иное значение.       Однако Фёдор не даёт Дазаю достаточно времени, чтобы нечеткая мысль сформировалась в осознание.       — Тебя нервирует ситуация с Николь? — спрашивает он.       — Меня?..Ну так, наверное, — Дазай отвечает неопределенно, в то время как его охватывает неподдельный страх. Страх, что о нем знают абсолютно всё. Он непонятный и довольно иррациональный, так как неясно, что произойдет, если его вдруг действительно полностью узнают, но от этого не менее липкий и противный.        Логически Осаму понимает, что Достоевский сложил два плюс два, не забыв ситуацию с Тюей и просто выдал логичный вопрос, однако зачем? Ну да, может и волнует Осаму вся эта канитель, но ему то что? У Дазая нет ответа и он бросает что-то комканое и неубедительное, чтобы по-быстрее уйти. Достоевский отпускает его даже с какой-то дурацкой отговоркой. Оба чувствуют неловкость с примесью чужих секретов.