Без тебя мои стихи - всего лишь проза

      Суббота. Дазай продергивает глаза, кое-как совладав с будильником на телефоне. Ощущение такое, что на него наступили. Причем не кто-то красивый и классный, как в трендах тик тока, а как минимум слон. Как максимум — все мироздание разом. Парень не чувствует никаких моральных сил, просто чтобы встать с кровати, потому что он вообще не уверен, что спал. Точно засыпал, но вот спал ли?       Кляня все, на чем свет стоит, Дазай встаёт с кровати и слышит звонок в дверь. Как невовремя, боже, он совсем забыл.       — Привет, Одасаку, — облокачивается парень на косяк, открыв дверь, и смотрит на человека напротив.       — Здравствуй, Дазай, — мужчина треплет хозяина квартиры по и так не слишком уложенным после ночи волосам и улыбается по-отечески, — может, впустишь?       — Может, может, — Осаму отходит от косяка, пропуская гостя.       Ода Сакуноске. Очередная проблема Дазая. Хотя, скорее, наоборот. Это он — очередная проблема Одасаку. Ода — старший сводный брат. Он такой добрый и заботливый, что Осаму не ощущает себя частью их семьи, ведь если бы это была его семья, в ней никогда не было бы подобных чувств. И поэтому Дазай каждый раз снова, всё острее и острее, чувствует, что он — лишний в чужой идиллии.       — Осаму, все в порядке? — аккуратно интересуется Ода. Он беспокойно оглядывает младшего брата, давно уже родного. Да и для Сакуноске не существует деления на свой/чужой, когда дело касается людей. А этот мальчик…просто потерянный мальчик, а не «угнетающая проблема» по версии его мачехи, смотрит в ответ как на незнакомца. Но Дазай не проблемный, Ода прекрасно это понимает, он все еще скорбит, где-то на потемках своей души, которой и нет уже, где-то за краями своих вечных бинтах на запястьях и выше, где-то так далеко, что этого даже не видно. И каждый раз Одасаку просто хочет ему помочь, подтолкнуть к тому, чтобы тот маленький мальчик расплакался и отпустил наконец отца, которого никогда больше не увидит.       — Ну …так себе, честно говоря, — Дазай врёт профессионально с восьми лет, поэтому ответ «да нет, что ты, всё отлично» неприемлем, — эти экзамены тааак выматывают, — парень садится за стол, щелкая на кнопку электрического чайника. Предмет кухонной техники тут же начинает бурлить и шипеть, искусно делая вид, что он такой же живой и может существовать отдельно от людей и электрического провода. Гул успокаивающе действует на Осаму, и он тихо выдыхает.       — Не выматывай себя так, — всё, что говорит Ода. Почему то каждый раз так сложно сказать что-то важное, что-то что могло помочь Дазаю. — Экзамены — не конец света. А университет — не цель жизни.       — Тебе легко говорить, — усмехается Дазай. За спиной Оды — лучшее высшее учебное заведение Токио и магистратура там же.       — Брось, если бы не мама, я бы никогда туда не пошёл. Да и здесь мне это мало пригодилось, — усмехается мужчина.       Здесь — это в России, здесь — это там, где нет отца, никогда не было и никогда не будет. Сюда еще третьеклассником прилетел Осаму с матерью, почти обезумевшей от горя. Здесь его любимая матушка нашла такого же, как и она человека без родины под ступнями. (Осаму не считался, ведь он не человек и родины то никогда не ощущал). Язык учил на ходу, помогали курсы и беседы с бабушками на скамейках. Они громко жалели непохожего и неказистого мальчугана, но Дазай уже тогда видел их притворство и бахвальство. Общая напыщенная ложь. Ложь матери, которая «скорбит каждый день, сынок», но тут же выходит замуж за другого человека. Ложь незнакомца, которого все почему-то просят называть отцом. Ложь окружающих, так отчаянно пытающихся заверить Дазая, что им жаль. Никому не жаль. Даже он сам уже где-то теряется среди своей внутренней тоски, больше напоминающей бесконечный вой бродячего пса, не знает «жаль» ли ему. Так что уж говорить об остальных?       Щелчок. Вскипевший чайник вырывает Осаму из-под накативших воспоминаний.       — Ну да, точно. Объясни потом это матушке, когда я условно завалю экзамены, — наигранно легко смеётся Осаму и наливает чай в кружку Оды, всегда хранившуюся у него, а себе — растворимый кофе с сахаром.       — Что значит условно? — тепло улыбается мужчина, грея руки о чашку в какую-то уж совсем не весеннюю погоду в этом году.       — Условно, это значит, что я то, конечно, пройду порог, но наберу слишком мало, чтобы поступить хоть в мало-мальски приличный вуз, — мерно рассуждает Дазай, жалея о том, что чайник больше не создает уютный гул. Он неплохо заполнял тишину молчания.       — И все же тебе стоит меньше переживать, — кладет свою руку мужчина на ладонь Осаму и чуть сжимает. Такое родственное касание… Дазай слегка потупляется и неловко улыбается, он не чувствует то, что должен был бы.       — Ты как всегда прав, Одасаку, — немного подождав, парень аккуратно вынимает свою ладонь.       Дазай продолжает разговор об экзаменах, смещая фокус внимания с их результатов на задания и то, как их решать, а потом и вовсе уводит тему к холодному, только начавшемуся апрелю и ранним утрам. Сакуноске слушает и отвечает ему, думая о том, как же всё-таки сложно говорить что-то действительно важное, то, что может помочь. Поэтому всё опять заканчивается объятиями у косяка двери и щелканьем ключа за спиной. Он снова не смог, снова потерялся среди одних только намерений, а не действий. Если и есть вещи, за которые мужчина действительно ненавидит себя, то эта — первая. ***       Дазай закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. После разговора с Одой вселенная не просто стоит на нем, а танцует чечётку, отбивая каблуками по одному и тому же месту тысячи раз. Если честно, Дазай честно надеялся, что всё прошло, похоронено и не встанет. Ремиссия пришлась на зиму, его затянуло в водоворот подготовки, гадания и выяснения нового поклонника, а точнее поклонницы Тюи и встреч с юным Достоевским. Но теперь Осаму ясно видит, что он лишь прятался, лишь убегал от тех самых мыслей. Но разум — единственное место, которое невозможно покинуть. И воспоминания накрывают его с новой силой.

      Кровь, крики, тело слезы, больницы гроб.

      Кровь крики тело слезы больница гроб.

      Кровькрикителослезыбольницыгроб

      Еще и еще раз, до бесконечности, словно заевшая дьявольская мелодия в голове. ***       Наверное, Дазай просидел на полу около двери час, а может и больше. Какая разница, если теперь он дрожащими руками развозит кровавый след по локтю? Боль разливается по венам, будто наркотик, и парень откидывает голову на холодный кафель. Как же хорошо, свободно, пусто в комнате и голове. Алые разводы на белом фоне напоминают кровавые следы умирающего животного на снегу. Оно так отчаянно убегало от своего убийцы, так старательно пряталось в кустах, едва ли подходящих для этого зимой. Но охотник здоров и живее всех живых, а зверь ранен и болен. Он прекрасен своей черной шкурой, сияющей в свете луны, даже когда мертвый лежит на белоснежном покрывале, разделываемый алчным человеком. ***       Посидев так еще достаточное время, Осаму все-таки перетягивает неглубокие, но многочисленные порезы. Бинты тут же пропитываются кровью и парень морщится — кажется, сегодня он перестарался. Старые шрамы тоже заныли, напоминая о том, как Дазай задел их, рисуя новые полосы острием лезвия. Увы, чтобы не запачкать всю квартиру, ему приходится менять перевязку снова. Это монотонное действие даже успокаивает взбудораженную нервную систему.       Осаму падает в кровать почти без сил. Отличная суббота, не повторяй её больше никогда, пожалуйста. Всё, что хочет Дазай — уснуть и никогда не вставать. Однако парень все же заходит в соцсети дабы проверить, что его никто не потревожил за этот идиотский день. Он еще немного листает ленту, и противный вк, рекомендующий знакомых, вдруг выдает Осаму профиль Достоевского.       «Вот же ж… только его не хватало»       С фотографии профиля на Дазая смотрит все тот же Фёдор в очень одухотворенном виде, таком, что даже на страничку заходить не надо, у него на лице, на складках рубашке, на кончиках пальцев и черных длинных ресниц написано неровным косым почерком ПОЭТ. Осаму еще немного любуется смотрит на Доста и удерживается от того, чтобы поставить лайк.       «Еще подумает, что я сталкерю его»       Мысли ловко подкидывают Дазаю его вчерашнюю не особо вежливую попытку быстро ретироваться. Парень с тяжёлым вздохом откидывается на подушку, проигрывая ситуацию в своей голове снова и снова. В приниципе, ничего страшного и не случилось, кажется, Дост даже промолчал в тот раз. Однако какая-то смутная тревога вроде желания извиниться грызет сердце Осаму.       Он задумывается над этим больше для приличия, так как извиняться искренне перед кем-то он не любил да и не умел, честно говоря. Его максимум это: «Sorry, big dick». Может, спеть? Осаму невольно прыскает при мысли, как он торжественно выходит на сцену при свете и посвящает песню Фёдору. Единственное, было бы забавно посмотреть на лицо Доста. Интересно, что слушают суровые питерские поэты с дурацкими именами? Arctic monkeys? The neighbourhood? Аллу Пугачеву? Чайковского? Или обойтись неумирающей классикой Стрыкало и гордо спеть про свой единственный момент счастья? Хотя это мало похоже на извинения, конечно.       Так, перебирая и отметая варианты того, что может слушать Фёдор, Дазай решает спросить самого виновника его откладываемого отдыха и всё-таки засыпает, кое-как отвлекшись от боли в запястьях. ***       Субботняя ночь дует в лицо Фёдора апрельским холодным ветром из открытого окна, чуть задевая занавески. Парень крутит в руке ручку, так и не решаясь нарушить идеальную белизну листа. Каждая метафора на вкус одинакова и противна, проста и пошла, каждая идея умирает раньше, чем приобретает форму, смысл теряется где-то далеко за словами.       Наконец, Достоевский сдаётся и всё же пытается что-то написать, но лишь вываливает из души какой-то кровавый сгусток, живые нити нейронов, вместо ровных рядов строк. Выходит жидко и мокро, рифма бродит по лабиринтам листа, но выхода не находит, словно потеряв свою нить Ариадны и связав её жалкий остаток вокруг шеи.       Фёдора немного тошнит, а голова кружится в вальсе с белым листом. Он знал, что такое блок, исчерпанное вдохновение, но… Это не то. Это как будто его сместили с рельсов, как будто переехали повозкой с вольной знатью, гонящей туда, куда не пускают простых смертных. Не очень то и хотелось, но давить то было лишним.       В последний раз тяжело вздохнув, Достоевский откладывает противный лист и бросает ручку в угол. Она с характерным звуком отскакивает и катится по полу, разливая синие чернила. Чертыхнувшись, парень неохотно соскальзывает с подоконника, на котором сидел всё это время, и даже находит тряпку, чтобы вытереть синюшную лужу на светлом челе паркета.       Несложные действия ведут мысли своим путём. Вот пятно, вот ночь, а вот окно, в нём питерские огни. Там где-то в такой же, но совсем-совсем другой квартире сидит парень — поэт, так же черкая свои же строчки. Его лицо освещено какой-нибудь дурацкой настольной лампой с жёлтым светом — маленькая пародия на уличный почти оранжевый фонарь в окне. Волосы растрепаны пятерней левой руки, темно карие глаза затуманены дымкой вдохновения, а красноватые белки идеально гармонируют с тьмой под очами — поцелуем бессонных ночей. Длинные тёмные ресницы чуть дрожат, моргая часто-часто, устало, может быть даже забавно слипаясь. В комнате холодно, так же как и у него самого, но тот парень — поэт теплый-теплый, инфракрасный, горящий или солнечный. На его поверхности идут водородные реакции. Докоснёшься — сгоришь сразу же, даже подумать не успеешь. И, кажется, Фёдор сам горит, хотя не хотел этого, но выбора нет, как и альтернатив.       Горит, когда он смеётся, горит, когда он подкалывает и пытается свести всё своё существование к шутке, горит, когда он так глупо сбегает. Почему сбегает? Наверное, в глубине души Фёдор понимает почему. Потому что страшно, когда кто-то не просто понимает тебя, а чувствует то же самое. Прибавьте к этому пожизненное внутреннее одиночество и лёгкую отстранённость от общества, даже при активной социализации.       Если вы не сильны в математике и ещё не поняли, то получится примерно нулевая вероятность полной душевной близости с человеком и эмоциональный диапазон где-то между зубочисткой и Каору.Так что страх… Это нормально, наверное. Достоевский не может точно сказать ничего, а мозг активно отказывается анализировать чистые ощущения, поэтому парень просто падает на кровать. Утро вечера мудренее.