независимость

- Представляешь, если бы папа тогда отреагировал даже на минуту позже, судно бы точно налетело на скалы, - Алёна шагает чуть впереди, крепко держась пальцами за руку Саши, - Я никогда в жизни не видела такого сильного шторма. Трусовой совершенно плевать на истории, которые девчонка рассказывает одну за другой, уже даже не пытается сделать вид, что внимательно слушает. Веки тяжелые настолько, что сил хватает только смотреть под ноги, чтобы не свалиться с огромных валунов, по которым они возвращались к маяку. А тело в сотый раз пробивает разряд от касаний к теплой и мягкой коже Косторной, звонкий голос которой неприятно бьет по ушам, настолько, что хочется заткнуть её любым из возможных способов. Она рассказывает что-то про крабов, когда на лице Трусовой появляется мимолетная усмешка. Было бы интересно посмотреть на круглые глаза и раскрасневшиеся щеки девчонки, если прямо сейчас дернуть её за руку и поцеловать. Подкатывает лёгкая тошнота и жар, ноги тяжелеют, а на лбу проступает холодный пот. «Не наркоманка» скатилась до низкосортных порошков, единственных, которые было возможно достать в этом месте. - Саш, - Алёна останавливается, как только они спускаются к гравию, - Тебе плохо? - Голова болит и тошнит, - Отмахивается, сцепляя их пальцы вновь и таща девчонку за собой, - Это нормально, не бери в голову. - Я не про это, - Приходится остановиться и обернуться, когда Косторная упрямо тянет её на себя, не сдвигаясь с места, - Почему ты употребляешь наркотики? Тебе тут плохо? Она усмехается, опуская глаза на свою обувь. Когда-то идеально-белые кроссовки измазаны в грязи после той слякоти, по которой им пришлось вместе идти. На штанах, привезенных из Лондона, красуется след от лап Бастера, а волосы вьются от влажности и липнут к лицу. Но отчего-то ей тут совсем не плохо. - Мне плохо в моей голове, - Она, наконец-то, поднимает на нее взгляд, - А здесь, - Она оглядывается вокруг, отмечая туман, стелившийся вокруг, шум волн, разбивающихся о скалы, свет дома у маяка вдали, - Здесь гораздо лучше. Знаешь, я бы очень хотела быть на твоем месте. - Ты же считаешь мою жизнь скучной, - Глаза хитро прищурены, а на губах появляется легкая улыбка. Блять, Трусова, ну только не это. Только не в эту девчонку. Саша вновь усмехается, разрывая их зрительный контакт. Тошнота снова подкатывает к горлу, а в носу не проходят покалывания, из-за которых она шмыгает в пятый раз за минуту. - Ну вот, снова кровь, - Косторная вздыхает, поджимая губы, когда видит алую дорожку от носа до губы девушки. Саша перестает дышать, а в голове раздается оглушающий звон, когда Алёна делает шаг вперед и, не задумываясь, стирает её кровь рукавом своей кофты. Теплые пальцы ложатся на заднюю часть шеи, удерживая её голову, пока она старательно прикладывает ткань собственной одежды к носу Трусовой. Хочется кричать, отталкивать её ладони, просить больше никогда не проявлять такую заботу. Трусова стоит, прижав руки к собственным бедрам, по спине бегут мурашки, будто бы пробираясь под кости. Она не знает что делать с проявлениями заботы, не знает как реагировать и принимать это. Хочется спрятаться подальше от этих зеленых глаз, чтобы они больше не пугали своей чертовой искренностью. - Ты чего? Крови что ли боишься? - Алёна смеется, делая шаг назад, - Ты как-будто призрака увидела, Саш. - Можно я сегодня у тебя спать буду? - Спрашивает на одном дыхании, - Я не хочу оставаться одной. Я не хочу оставаться без тебя. - Конечно, - Косторная кивает, плетясь следом, - Устроим ночевку, можем посмотреть фильм и стащить из кухни печенье. - У тебя такое неиспорченное представление о ночевках, - Мысль предназначалась только для Трусовой, но была сказана вслух, - В последний раз я была на такой когда мне было двенадцать. - А что ещё можно делать на ночевках? - Они идут плечо к плечу, то и дело касаясь друг друга, - Ну, если пить алкоголь, то это уже вечеринка получается. - Не буду травмировать твою детскую психику.

***

- Ну, Саш, аккуратнее, - Алёна второй раз ловит комнатное растение, которое практически упало с подоконника, - Хочешь я спущусь с тобой на первый этаж и ты там покуришь? Трусову удивляло спокойствие, с которым Алёна относилась ко всем её вредным привычкам. Она не осуждала, не смотрела с брезгливостью или презрением, когда слышала о том, что ей было совершенно чуждо. Косторная приносила ей воду, когда было плохо, терпеливо ждала, пока она выкурит очередную сигарету и даже перестала удивляться, когда Саша подмешивала водку в свой сок. Не поддерживала, но и не ебала мозг. - Там холодно, заболеешь. Тон отстраненный, такой, будто ей совершенно плевать, подцепит ли эта девчонка воспаление лёгких или сляжет с каким-нибудь фарингитом. Ровно как ей было плевать на открытое окно, ведь дым сигареты все равно распространялся по комнате, заслоняя собой запах цветов, старых книг и очередного замысловатого чая. Косторная каждый день смешивала что-то несовместимое, добавляла ягоды и специи, но Трусова каждый день просила тот чай с корицей. - А с открытым окном не заболею? - Поднимает брови, складывая руки на груди, - Ты пользуешься моей добротой. - Ты ещё не видела в этой жизни, как люди могут действительно «пользоваться», - В полумраке комнаты ярко светились зеленые глаза, глаза которые ещё не познали всей жестокости этого мира, - Знаешь, почему я торчу тут с отцом? - Потому что он пишет книгу, - Она отвечает совсем неуверенно, выламывая собственные пальцы. - Ты не поняла вопроса, - Тушит окурок в земле из-под какого-то растения, после чего небрежно бросает его в открытое окно, - Почему Я здесь? - Я не знаю, - Алёна смотрит из-под ресниц, делает шаг назад, когда Трусова спрыгивает с подоконника, - Тебе не разрешили остаться одной? Саша на секунду замирает, бегло оглядывая девушку с ног до головы. Она расплывается в ухмылке, запрокидывает голову и смеется. - Ты думаешь, что они не могут запретить мне употреблять наркоту, но не оставят одну? - Я думаю, твои родители боятся за тебя, - Алёна говорит гораздо уверенней, расправив плечи и оставив собственные пальцы в покое, - Ты иногда не можешь контролировать себя. - Тоже будешь читать мне нотации? - Трусова усмехается, цепляя её плечо, пока идет к кровати, - Отцу важна только его репутация, а про мать я даже слышать не хочу. Пусть хоть сдохнет. - Не говори так, она твоя мама и она тебя все равно любит, - Алёна сталкивается со стеной безразличия и очередной усмешкой, - Может проблема не в родителях? - Слушай, малышка, - Она срывается с места, подходя практически вплотную, - Ты дохуя много стала себе позволять, - Косторная сдается под строгим взглядом, опуская глаза в пол, - Не надо думать, что мы теперь подружки и ты все знаешь. - Я знаю, что твоя мама не заслуживает такого отношения. Она провоцирует взрыв, такой, что внутри Трусовой все воспламеняется, сносит все то, что было так трепетно выстроено в течение всего времени, что она провела на маяке. Алёна слышит как тяжело она начинает дышать. Саша одергивает саму себя, лишь бы не оттаскать эту девчонку за волосы или не приложить её об стол. - Если ты скажешь мне ещё хоть слово, я тебе обещаю, я сломаю тебе нос, - Косторная сжимается как маленький птенец, не находя в себе смелости поднять взгляд. Следом она слышит грохот, а за ним - хлопок двери. Глаза наполняются слезами, как только она видит рассыпанную по полу землю, разбитую на осколки плошку и георгины. Трусова швырнула на пол самый дорогой для Алёны цветок, единственную вещь, которая была для нее тоненькой ниточкой связи с мамой. Были фотографии, вязанные носочки и книги, которые они читали вместе. Но это все было неживое. Георгины росли, были «живым» напоминанием о маме. На плошке, которую мать женщины сделала сама, были застывшие следы её пальцев. Сейчас это все просто куча осколков и рассыпанной по полу земли. Тонкие пальцы касаются отколотой части плошки, она плачет так горько, как маленький ребенок, сбивший колени об асфальт. Было больно, обидно, будто бы ей в очередной раз напомнили, что мама больше не вернётся. Нить была окончательно разорвана.

***

Алые волосы разбросаны на контрастно-белой подушке, зрачки неестественно расширены, а пальцы сильно сжимают край страницы фотоальбома. От ветхой бумаги пахнет сыростью, вокруг нее снова этот запах, а ноги снова мерзнут даже под одеялом. Трусова рассматривает старые фотографии, всматриваясь в счастливые лица людей, которых уже нет на этом свете. Дед Алёны везде улыбался во все тридцать два, крепко обнимал приятелей за плечи и часто фотографировался с кораблями. Она начала запоминать людей, которые постоянно фигурировали на снимках, возле каждого из которых была дата и имена. - Стоп, - Говорит сама себе, хмуря брови, - Блять, серьезно что ли? Трусову не смущало то, что она одно в комнате, кажется, она даже чувствовала чье-то присутствие. Или же это были таблетки. Она давно перестала спрашивать про наркотики, к которым привыкла в своем городе. Уже даже не сопротивляется, просто просит что-то наименее отвратительное из скудного ассортимента местных дилеров. Саша подхватывает старую папку со своего стола, небрежно раскрывая её. С шелестом листы разлетаются в разные стороны, но она ищет одну единственную вырезку из газеты, улику, которую они с Аленой спрятали от её отца. - Пиздец. В глазах все кружится, она будто бы идет по судну, идущему через шторм. Бьется плечами то об одну, то об другую стену, цепляет висящие картины и едва ли не заваливается в спальню Андрея, пока выискивает комнату Косторной. - Стоять, - Крепкая хватка на запястье заставляет её остановиться, - За мной пошла, быстро. Такого тона от отца она не слышала ещё с времён, когда она училась в школе. - Ты вообще с головой не дружишь? - Мужчина грубо спрашивает, заталкивая дочь в свою комнату, - Я чуть со стыда не сгорел, когда пытался объясниться перед Сергеем. - Че ты, блять, разорался? - Взгляд не фокусируется на отце, - Че я сделала? - Знаешь, я до последнего верил в то, что вот это, - Он окидывает её взглядом, - Это просто маска. А ты, наверное, и правда, все мозги потеряла от твоих порошков. - Слушай, если ты просто хотел назвать меня конченой наркоманкой, я тебя услышала, - Она усмехается, покачивая головой, - Я могу идти? - Мне стыдно за тебя. - Не новость, тебе всегда было за меня стыдно. - Ты такая идиотка, дочь, - Вячеслав тяжело вздыхает, проводя ладонью по бороде, - Вот что тебе сделала эта девочка? - Ты про что? - Воспоминания медленно всплывают в голове, - Она обиделась из-за того цветочка? - Это был цветок, который растила её мать, - Мысли путаются и она словно через лабиринт пробирается к сути сказанных отцом слов, - Да ты даже сейчас обдолбанная, господи, - Вячеслав шумно вздыхает, желваки проявляются сильнее обычного и он отворачивается от дочери, которая едва могла держать себя на ногах, - Что ты употребляешь? Где ты берёшь эту дрянь? Мы в забытом богом месте, а ты и тут нашла. - Я делаю ровно то, чему меня научила мать, - Обходит отца с другой стороны, выискивая зрительный контакт, - Съебываюсь от проблем самым простым способом. - У неё были проблемы, да, - Низкий голос будто бы эхом отлетает от старых деревянных стен, - А твоя единственная проблема - это ты сама! - Ты так гнался за тем, чтобы вернуть её в семью, столько лет давал ей шансы, - Саша понижает тон собственного голоса, с особыми усилиями фокусируясь на практически слезящихся глазах отца, - Все делал, чтобы она вернулась. - Да, Саш, я делал все, потому что она моя жена. - Ну и чего ты тогда удивляешься? - Грустная усмешка - все, что она смогла выдавить из себя в тот момент, наблюдая за удивленно-вопросительным взглядом отца, - Пытался вернуть её, а в итоге проебал нас обеих. И пока ты писал свои сопливые книжки, я в любой момент могла сдохнуть в каком-нибудь притоне. - Я не знал, Саш, - Внутри все неприятно саднит от всплывающих подробностей о прошлом дочери, - Я, правда, не, - Она перебивает его нервным смехом, переходящим в истерический. - Да ты и не хотел знать! Я каждый день приходила домой обдолбанная, ты видел что со мной происходит. Но ты отрицал, делал вид, что все хорошо. Искал рехабы для этой твари и писал свои ебаные книги. - Ты живёшь за счет этих «ебаных книг», - Он показывает кавычки в воздухе. - Я за их счет снюхалась.

***

До поздней ночи Алёна убирала в комнате и пыталась пересадить цветы, корни которых были безнадежно повреждены. Земля забилась в трещины старого пола, осколки провалились в щели, а новую плошку пришлось выискивать в старом чулане, куда Косторная боялась ходить с самого детства. Однажды папа рассказал ей что-то про монстра, живущего там, из-за чего она потом не выключала свет по ночам и обходила старую скрипящую дверь стороной. - Твоя каша засохла уже, - Андрей ободряюще толкает её плечо, плюхаясь на соседний стул, - Ты тут час сидишь её ложкой ковыряешь. Алёна была собственной тенью, лениво подперла подбородок ладонью, безучастно тыкая в овсянку ложкой. - А? - Она будто бы выбирается из прострации, вздрагивая, - Да, её теперь только в мусорку, - Морщит нос, разглядывая испортившийся завтрак. - Ты какая-то грустная, что случилось? - Зацепила георгины мамины вчера, - Отводит глаза в сторону, чтобы парень не раскусил её ложь. Она не хотела, чтобы Андрей решил прочитать лекцию Саше, которая точно пошлёт его, - Не знаю теперь, приживутся в новой плошке или нет. Там так сильно корни поломались. - Я уверен, что приживутся, - Он улыбается, осторожно сжимая её пальцы в своей ладони, - Они же особенные. - Но они могут умереть, как и любые другие цветы. Их разговор прервало появление Трусовой. Она лениво передвигала ноги по полу, проскальзывая пушистыми тапочками. Волосы были сбиты в один сплошной колтун, под глазами синяки, над верхней губой засохшая кровь, а руки и ладони были покрыты ссадинами. - Воу, тебя где так потрепало? - Андрей присвистывает, оглядывая с ног до головы вошедшую девушку. Она бы точно ответила что-то колкое, может быть даже просто послала бы к чертям, но сил хватило только на то, чтобы отодвинуть стул и усесться на него. Все тело ломило, нос болел так, будто его сожгли изнутри, виски сдавливало, а пальцы едва можно было разогнуть из-за свежих ран. - Помоги мне, - Трусова звучит жалко, с трудом фокусируя взгляд на Алёне, - Пожалуйста. Внутри девчонки все ещё бушует обида, она не хотела даже здороваться с Сашей, была готова игнорировать ее, пока та искренне не извинится и не признает свою ошибку. Но она поднимает на нее взгляд, в тот же момент понимая, что не сможет отказать.

***

Расческа путается в мокрых рыжих волосах, пока тонкие пальцы аккуратно проходят от кожи головы до плеч. В комнате тишина, которую нарушают только звук скольжения расчески по волосам и тяжелое дыхание Саши. Она сильнее вдыхает запах шампуня Алёны, в этот раз на её собственных волосах. Косторная отпаивала её чаем, старательно подбирала таблетки, чтобы заглушить головную боль, обрабатывала раны и помогала мыть голову. Трусова цеплялась руками на края ванны, прислушивалась к пузырькам пены, лопающимся один за другим, лишь бы не грохнуться в обморок от прикосновений, от того, как осторожно Алёна собирает мокрыми руками её длинные волосы. Покрывалась мурашками, когда замечала ее застывший взгляд на своей спине. Саша до крови царапала сама себя, когда эмоции от веществ брали над ней верх. Алёна кутала ее в огромное махровое полотенце, приносила пижаму и снова поила чаем. Расчесывала ее спутанные волосы, терпеливо и аккуратно разбирая колтуны. Это происходило стабильно часто, по выверенной схеме. Но в этот раз она молчала. - Алён, - Саша подаёт голос, сидя к ней спиной, - Прости меня, - Она не слышит ответа, поэтому решает продолжить, - Я не знаю, что на меня нашло тогда. Мне очень жаль, правда. Ты рассказывала, что это был цветок твоей мамы. У меня нет оправданий моему поступку. - Спасибо, что извинилась, - Берется за новую прядь, осторожно проходясь по ней расческой, - Прости, я так расстроилась, что пожаловалась папе. Он, наверное, рассказал твоему и тебе влетело? - Это, может быть, эгоистично, но благодаря этому у нас состоялся разговор, которого мы избегали очень давно, - Трусова поворачивает голову, всматриваясь в лицо Косторной, - Что я могу сделать, чтобы загладить вину? - Расскажи мне, почему ты так ненавидишь свою маму? - Этим я заглажу вину? - Саша вскидывает одну бровь, недоверчиво хмурясь. - Да, - Алёна отвечает, легко пожимая плечами, - Я верю, что ты не просто так взбесилась тогда. Потому что ты хорошая. - Я? - Она усмехается, покачивая головой. Трусова никогда не считала себя хорошим человеком, хорошей подругой, хорошей дочерью. - Да, ты, - Звучит как истина, не требующая доказательств или опровержений, - Ты как роза, красивая и нежная, но с шипами. - Я скорее кактус. Или ядовитый плющ, - Она вновь сидела отвернувшись, расплываясь в улыбке от приятного сравнения Алёны, - Моя мать, - Тяжело вздыхает, проводя ладонью по лицу, - Она употребляла наркотики с самого моего детства. Когда папы не было дома, она закрывала меня в комнате, а сама уходила на целый день. Иногда её сутками не было. Потом она улетела в Эстонию, папа полетел следом, искал её везде, привёз в рехаб. Я её просила не бросать нас, а она уезжала. А потом она подсадила меня на наркотики. И снова уехала. Она упускала мерзкие подробности, от которых ком тошноты подступает даже к её собственному горлу, Алёна точно не должна слушать такие вещи. Не говорит о том, как она давилась слезами, сидя над учебником химии 7 класса, пока за стеной кто-то трахал её мать, а потом незнакомые ей люди бились в судорогах от передоза на их диване в гостиной. Не говорит о том, как возвращалась со школы, наткнулась на труп своего кота. Под веществами мать и её друзья просто разорвали бедное животное, и черт знает, насколько было искажено их сознание в этот момент и что было бы, если бы дома в этот момент была сама Саша. Алёна ничего не говорит, только откладывает в сторону расческу, присаживается рядом и крепко-крепко обнимает её. Завтра Саша извинится ещё раз. Завтра она позовёт её на прогулку. Завтра расскажет о находке, обнаруженной ночью. Сегодня она просто вдыхает её запах, крепко обнимая в ответ.