Сладость

Чонгук скользнул к нему под покровом темноты, точно зная, какую кровать среди всех стоящих рядом ищет. Парень спал, укутанный в одеяло, и Чонгук приблизился к нему бесшумно и стремительно, будто не желающий ждать хищник. Ему хотелось вонзить в него клыки, заставить метаться под собой в тщетной попытке сбежать. Бежать от него было бесполезно, да и поздно уже. Парень не проснулся даже тогда, когда Чонгук склонился над ним, зажал ему спящему рот и немедля повел вторую свою руку под тонкое одеяло. Хотя оно очевидно не грело, тело под ним было обжигающе горячим, особенно жар обнажённых бёдер, беззащитно сведённых, которые не стоило никакого труда развести. Омега проснулся, когда Чонгук отвёл в сторону тонкую ткань белья, чтобы тут же толкнуться рукой во влажный принимающий жар его тела. Омега проснулся у Чонгука на пальцах. Чонгук наблюдал, как он медленно открывает глаза, сонный, не понимающий, моргает, а затем распахивает их, осознавая, что с ним сейчас происходило. Он издал приглушённый рукой Чонгука звук, и открытое, уязвимое непонимание у него на лице вырвало из самого Чонгука тихий, полный желания стон. Омега дёрнулся, попытался что-то сказать через перекрывающую ему рот руку, и Чонгук в ответ глубже заскользил в его податливо раскрывающееся на пальцах тело. Омега издал полувздох-полустон и напрягся, отчего его вельветовые стенки плотнее обхватили пальцы Чонгука, будто желали удержать – что ж, Чонгук никуда и не собирался. Когда омега под ним засопротивлялся всерьёз, заставляя пружины старой кровати поскрипывать от натуги, Чонгук лишь вжался в него сильнее, вставил пальцы на всю длину под чужой жалобный вздох. Чонгук знал, что был сильнее, к тому же на руку ему играло чужое непонимание и страх. Он наклонился к уху омеги и прошептал: – Ты ведь не хочешь, чтобы нас поймали, верно? У омеги была аккуратная, но сильная фигура, и он мог доставить Чонгуку некоторые неприятности, если бы стал вырываться в полную силу, однако, только услышав его слова, омега в тот же миг замер. Чонгук усмехнулся – попался. – Если нас обнаружат в подобном непристойном виде… – продолжал Чонгук, с искренним наслаждением отмечая, как парень под ним затаил дыхание, вслушиваясь в каждое его слово. Бедная наивная зайка. – Тогда тебя точно отсюда выгонят – и это в лучшем случае. – Чонгук безо всякого стыда продолжал вливать яд в чужое ухо. – В худшем ко мне присоединятся все желающие, а мы же этого не хотим, правда, прелесть? Омега издал совсем тихий, полный невысказанной мольбы звук и слабо дёрнулся под Чонгуком – но в этом движении не было уже того отчаянного сопротивления, что раньше. Скорее это была робкая попытка воззвать к каким-то хорошим качествам Чонгука, заставить его отпустить нежное тело, оставить омегу в покое. Чонгук вытянул ставшие влажными пальцы из пульсирующего теплом отверстия и под полным мольбы взглядом тёмных глаз резко загнал их обратно. Омега удивлённо вскрикнул, а его тело издало влажный приглашающий звук, принимая пальцы Чонгука обратно в свою обжигающую глубину. – Какой же ты горячий, – тихо пробормотал Чонгук, давя в себе стон наслаждения. В следующий миг он ощутил влагу на той руке, что закрывала чужой рот, и понял, что омега под ним начал плакать. Ох, так быстро! Чонгук ведь ещё не успел ничего сделать, а бедняжка уже лил слёзы, всхлипывая ему в руку. – Не волнуйся, я не сделаю тебе плохо, а только очень хорошо, – прошептал Чонгук, склоняясь ниже и опять скользя глубже, чувствуя, как сильнее влажнеет чужое влагалище, окутывая его пальцы смазкой. Омега издал дрожащий сдавленный всхлип, сжимаясь на пальцах Чонгука. По щекам его продолжали течь слёзы. – Как же мне с тобой повезло, детка, знаешь, как редко я встречаю таких, как ты? – продолжал едва слышно ворковать Чонгук, загоняя пальцы в чужое податливое тело снова и снова, делая его ещё податливее, ещё влажнее. Подготавливая для себя. – Я и не думал, что кто-то может появиться в приюте, но ты просто идеальный. Принимаешь меня так хорошо, да? Омега продолжал всхлипывать и постанывать, дрожа на пальцах Чонгука, но его тело было более сговорчивым, чем он сам. Оно нуждалось в большом крепком члене, что было очевидно по тому, как легко влажнела мягкая упругая кожа под прикосновениями, как раскрывались для Чонгука туго сжатые стенки, а звуки, которые вагина омеги при этом издавала… чёрт, Чонгук был уверен, что не один из лежащих на кроватях скитальцев сейчас в действительности не спит, а вместо этого слушает эти влажные хлюпающие звуки. Некоторые невольно, некоторые со стыдом, некоторые с неприятием, или ужасом, или скрытым злорадным удовлетворением. Однако Чонгук готов был поставить что угодно, что большая часть из тех, кто сейчас молча вслушивался в звуки, что производило повлажневшее влагалище омеги, сильнее всего на свете хотели быть на месте Чонгука. Быть теми, чьи пальцы вымокли от чужой смазки и чей член едва не разрывался от яркого возбуждения и предвкушения в их же штанах. Однако омега уже принадлежал Чонгуку, никто из присутствующих не посмел бы его прервать, и потому те лежали, не двигаясь, и слушали, словно безмолвные свидетели происходящего. Это только больше заводило Чонгука, и хотя он знал, что другие скитальцы на кроватях уже вслушиваются в каждый звук, ему хотелось поиграть. Он наклонился ближе к роняющему слёзы и стоны омеге и громко зашептал ему на ухо: – Ты такой громкий, заюшка, сейчас всех перебудишь. Ответом ему послужил очередной всхлип, омега зажмурился и сжался, но звуки всё продолжали вырываться из него, будто он совсем не в силах был их сдержать. Чонгук особенно сильно загнал в него пальцы – парень издал краткий вскрик, приглушённый ладонью Чонгука, и тут же распахнул глаза. Он опять беззвучно умолял, взгляд его был таким экспрессивным, что Чонгук поразился бы, не будь он так занят. Но у него была игра, которую ему очень хотелось разыграть, поэтому он только слегка отстранился и тихо, с чувством сказал: – Посмотри, как громко ты стонешь, детка. Будто это твое любимое занятие – стонать подо мной, стонать на моих пальцах. Интересно, как же ты будешь стонать на моём члене? После этих слов глаза омеги распахнулись ещё шире – они были очень тёмные, обрамлённые короткими ресницами, – а потом он попытался взбрыкнуться, сбросить Чонгука с себя. Когда это не помогло, а Чонгук только сильнее навалился на него, парень принялся вертеть головой из стороны в сторону, явно желая избавиться от руки Чонгука и позвать на помощь. Чонгук в ответ вжался в него всем своим немаленьким весом, давя беспощадно, удушающе. Омега издал задыхающийся жалобный звук, но попыток вырваться не прекратил, только стал ещё отчаяннее. Тогда Чонгук наклонился ближе и зашипел, прижимаясь губами к чужому уху: – Никто здесь тебе не поможет, никто из этих людей не пойдёт против меня – неужели ты не знаешь, кто я такой? Даже если ты вырвешься и позовешь на помощь, ничего не изменится, потому что здесь решаю я. Омега застыл, очевидно вслушиваясь в отзвук рычания, что по пятам следовал за каждым словом Чонгука, а тот довольно улыбнулся и закончил: – Я решаю, что с тобой будет происходить, омега, и если я захочу выебать тебя пока ты не станешь умолять, я это сделаю, и никто не сможет мне помешать. Хочешь проверить? Омега сглотнул – он всё не двигался, вжатый Чонгуком в постель, а скорее принимал его хватку на себе. Чонгук издал низкий довольный звук, наклонился к его уху и выдохнул: – Хорошая детка. Он вновь начал трахать его пальцами, желая услышать замечательно непристойные, влажные звуки толчков и ощутить на своей ладони приглушенные непроизвольные стоны и тихие поскуливания, что эта беззащитная, разложенная под ним с раздвинутыми ногами сладость издавала. Омега всё смотрел на него так, будто надеялся, что Чонгук сжалится и отпустит его, выйдет из его тела – ну уж нет. Как же редко Чонгуку доставались такие, как он. Его могли называть гурманом, могли – конченым извращенцем, но Чонгуку в омегах нравилась одна главная вещь, и этой вещью была вагина. Немногие омеги её имели, а те, у кого была такая физиологическая особенность, скрывали это так тщательно, что даже Чонгуку с его связями сложно было их найти. Когда до Чонгука дошла информация о том, что в ближайшем приюте для бездомных и странников появился тихий омега, запах которого один из его контактов «проинспектировал», Чонгук приехал на место сразу, как смог. Подобные омеги всегда пахли по-особенному, нужно было лишь знать, как искать. И вдохнув свежий запах молодого тела, мешающимся с чем-то неопределимым, но таким притягательным, Чонгук понял, что да, это оно. Ну, в данном случае он. – Моя особенная драгоценность, как же ты тут оказался, неужели действительно дожидался меня, дожидался большого крепкого члена и узла… – бормотал Чонгук, вытащив наконец пальцы из чужого тела, занятый тем, что пытался приспустить собственные штаны. Пуговицу и молнию он предусмотрительно расстегнул до того, как напрочь испачкал свои пальцы в чужой смазке. Услышав его слова, омега вновь засопротивлялся, издавая умоляющие, панические звуки и отчаянно пытаясь сместить руку Чонгука со своего рта. Чонгук, потеряв терпение, попытался удержать чужое вырывающееся тело, наклонился к чужому открытому горлу и угрожающе зарычал. Омега под ним поражённо застыл, но спустя несколько мгновений, справившись с шоком, издал тонкий скулёж и откинул голову назад в качестве жеста подчинения. Чонгук удовлетворённо рыкнул, склоняясь к чужой шее и кратко помечая омегу своим запахом. Он не любил делать это, как не любил и рычать на омег, но сейчас главным было то, что это сработало. Омега не пытался больше сопротивляться, тело его расслабилось, хотя рука Чонгука стала совсем мокрой: омега заплакал сильнее, хлюпая носом и с трудом через него дыша. Чонгук отстранился настолько, чтобы заглянуть в тёмные широко распахнутые глаза, будто без слов умоляющие не причинять боль, и сказал: – Ты ведь умный мальчик правда же? Не станешь кричать, если я отпущу? – Он перевёл взгляд на собственную руку, что закрывала омеге рот, показывая, что имеет в виду. Омега моргнул, безотрывно глядя на него, а затем осторожно кивнул. Чонгук убрал мокрую от слёз руку от лица омеги, и тот остался послушно лежать, хотя выражение лица у него быстро стало ещё более напуганным, чем прежде. Будто то, что Чонгук частично его освободил, означало, что с ним сейчас случится что-то плохое. Но этому очаровательному созданию не стоило переживать, Чонгук не станет делать ему больно без какой-либо на это причины. – Умные мальчики получают награду, – довольно закончил Чонгук, высвобождая наконец свой пульсирующий возбуждением, особенно у головки, налившийся кровью твёрдый член. Наверное, он всё-таки ожидал слишком многого, потому что когда омега почувствовал, как о его бедро потирается чужой горячий член, в глазах его отразилась чистая паника, и он громко воскликнул: – Не надо, прошу! Он вновь начал сопротивляться, роняя громкие просящие «нет», и «не надо», и «помогите», но у Чонгука больше не осталось терпения: слишком уж сильно омега его возбудил, слишком сильно его альфа хотел присвоить его себе, чтобы никто другой не смел и пальцем такое сокровище тронуть. Чонгук грубо перехватил чужие руки, что пытались его скинуть, а потом одним движением перевернул омегу на живот. Кровать была слишком узкой для них двоих, но Чонгуку не было до этого дела. Он зафиксировал руки своего партнёра своей, а затем приподнял чужие бёдра и звонко шлёпнул омегу по ягодице. Тот поперхнулся очередным протестом и на какое-то мгновенье застыл, поражённый, уткнувшийся лицом в подушку, что частично заглушала его крики. Это дало Чонгуку возможность удобно устроиться сверху, прижаться ближе – теперь омега никак не мог от него защититься. Почувствовав горячий твёрдый член у себя между ног, омега издал очередное паническое: «Пожалуйста, умоляю, нет!», а потом забился в его хватке с таким отчаянием, будто Чонгук его убить собирался, никак не меньше. Что за чёрт? Чонгук издал недовольный звук, плотнее вжимаясь в сильное молодое тело под ним, пробормотал: – Ну, давай же, – потому что его альфе так сильно хотелось, член отдавал почти болезненным обжигающим возбуждением, и ему нужно было уже быть у омеги внутри, наполнять его так глубоко, как он только мог. Если б только омега прекратил дёргаться, бросил упрямиться. Странно, когда он играл с омегами раньше, они не были настолько отчаянными в своём сопротивлении. Этот же омега боролся с Чонгуком так, будто на кону стояла его жизнь, никак не меньше. Но он ведь хотел альфу, хотел член, а значит ему просто нравилось притворяться и играть. Вот только у самого Чонгука терпение было на исходе. В какой-то момент чужих попыток высвободиться член Чонгука прошёлся совсем рядом с вагиной омеги, что только усилило предвкушение от наслаждения. Чонгук низко застонал, выдавая: – Ну же, лежи спокойно, чёрт, – а потом толкнулся особенно удачно, и его член совсем немного погрузился в чужое горячее, тугое тело. Омега издал полный страдания вскрик, а Чонгук проговорил ему в волосы: – Молодец, крошка. Не так уж и плохо, правда? И без промедления толкнулся глубже в принимающую жаркую глубину. Альфа внутри взвыл победой – омега был его, – а парень под ним взвыл от боли, но не физической, конечно нет. Чонгук знал, что больно ему не было, чувствовал это по тому, каким влажным он был, как легко скользил в него член Чонгука. Чонгук едва приподнял чужие бёдра для собственного удобства и начал толкаться уже без перерыва, не скрывая стонов удовольствия, позволяя яйцам мокро шлёпать о чужую кожу, двигая омегу так, как ему было удобно, будто он был куклой на его члене. Тот сначала пытался сопротивляться, жалобно стонал и издавал умоляющие вскрики, которые так хорошо мешались с влажными звуками толчков – но затем просто обмяк, понимая, что уже всё, позволяя Чонгуку овладевать своим текущим от смазки, нежным, охочим до альфы телом. Чонгук продолжал брать в своё удовольствие, потому что знал: этот омега его, и он заслуживает взять от него всё, чего бы ни захотел. Это была такая возбуждающая мысль, что Чонгук понял: долго он не продержится и совсем скоро кончит. По тому, как налился ненасытным жаром его член, пульсируя яркой нуждой, Чонгук также понимал, что если не остановится, то устроит себе и омеге сцепку. Мгновенье Чонгук взвешивал варианты: хотел ли он делать это здесь, на узкой неудобной кровати, при молча наблюдающих за ними странниках, чтобы потом оставить омегу и уйти? Одна только мысль об этом заставила альфу внутри изойтись собственническим рыком. Омега принадлежал ему, он один имел право обладать им, а значит тот должен был быть у него под боком, рядышком, готовой мокрой дыркой – для него одного. Чонгук застонал гортанно и длинно и заставил себя выйти из идеального тела, прежде чем у основания его члена начал бы набухать узел. Он додрочил себе рукой и несколько мгновений спустя покрыл тугими нитями спермы бёдра и аппетитную задницу своего склонного к сопротивлению любовника. Он утёр последние капли с головки о мягкую кожу омеги, а тот продолжал неподвижно лежать, уткнувшись лицом в подушку – кажется он плакал, но с этим ничего пока нельзя было поделать. Чонгук заправил пока не опавший член в штаны и поднялся с узкой кровати, оправляя рубашку. Ему ещё нужно было попасть на встречу. Он кивнул своим телохранителям, тенью стоявшим у входа в помещение, и сказал: – Забирайте его. Подготовьте к тому моменту, как я вернусь. Омега поднял от подушки заплаканное непонимающее лицо, и только когда телохранители Чонгука начали приближаться к нему с двух сторон, он начал осознавать происходящее. – Нет, прошу, не надо, нет! – вскрикнул он, тщетно пытаясь прикрыться тонким одеялом, которое с него грубо сдёрнули. Чонгук поймал за руку телохранителя, склонившегося над застывшим в ужасе омегой, и, когда тот поднял на него взгляд, сказал тихо и размеренно: – Если с его головы хоть волос упадет, я заставлю всех причастных очень сильно пожалеть. Это ясно? Телохранитель-альфа активно закивал, а затем склонил голову в подчинении, скрывая от немигающего взгляда Чонгука своё полное страха лицо. – Чудно, – закончил Чонгук и направился на выход. На фоне раздавались тихие всхлипы и умоляющее: «Пожалуйста, я прошу, не трогайте меня», а Чонгук, прислушиваясь к дрожащему, но всё ещё такому милому, притягательному голосу, думал о том, как хотелось ему поскорее закончить со встречей и вернуться домой. Там его будет ждать лакомый сюрприз.